• МЕДВЕДЮШКА
  • МОРЩИНКА 206
  • ПАЛЬЦЫ 209
  • ЗАЙЧИК ИВАНЫЧ 210
  • ЗАЙКА 211
  • МЕДВЕЖЬЯ КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПЕСНЯ 225



  • страница6/29
    Дата29.01.2019
    Размер4.74 Mb.
    ТипЛитература

    Избранные произведения


    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29

    ЗИМА ЛЮТАЯ 196



    КОРОЧУН 197

    Дунуло много, – буйны ветры 198.

    Все цветы привозблекли, свернулись.

    Вдарило много, – люты морозы 199.


    Среди поля весь в хлопьях драковитый дуб 200, как белый цветок.

    Катят и сходятся пухом снеговые тучи, подползает метелица, порошит пути, метет вовсю, бьет глаза, заслепляет: ни входу, ни выходу.

    И ветер Ветреник 201, вставая вихорем, играет по полю, врывается клубами в теплую избу: не отворяй дверь на мороз!

    Царствует дед Корочун.

    В белой шубе, босой, потряхивая белыми лохмами, тряся сивой большой бородой, Корочун ударяет дубиною в пень, – и звенят злющие зюзи 202, скребут коготками морозы, аж воздух трещит и ломается.

    Царствует дед Корочун.

    Коротит дни Корочун, дней не видать, только вечер и ночь.

    Звонкие крепкие ночи.

    Звездные ночи, яркие, все видно в поле.

    Щелкают зубом голодные волки. Ходит по лесу злой Корочун и ревет – не попадайся!

    А из-за пустынных болот со всех четырех сторон, почуя голос, идут к нему звери без попяту, без завороту 203.

    Непокорного – палкой, так что секнет 204 надвое кожа.

    На изменника – семихвостая плетка, семь подхвостников: раз хлестнет – семь рубцов, другой хлестнет – четырнадцать.

    И сыплет и сыплет снег.

    Люты морозы, – глубоки снеги.

    Не скоро Свету – солнцу родиться, далек солноворот. Хорошо медведю в теплой берлоге, и в голову косматому не приходит перевернуться на другой бок.

    А дни все темней и короче.

    На голодную кутью 205 ты не забудь бросить Деду первую ложку, – Корочун кутью любит. А будешь на Святках рядиться, нарядись медведем, – Корочун медведя не съест.

    И разворочался, топает, месяц катает по небу, стучит неугомонный, – Корочун неугомонный.
    Старый кот Котофей Котофеич, сладко курлыкая, коротает Корочуново долгое время, – рассказывает сказки.

    МЕДВЕДЮШКА




    1

    Среди ночи проснулась Аленушка.

    В детской душно. Нянька Власьевна храпит и задыхается. Красная лампадка нагорела: красное пламя то вспыхнет, то погаснет.

    И никак не может заснуть Аленушка: страшно ей и жарко ей.

    «Папа поздно пришел, – вспоминается Аленушке, – я собиралась спать, папа и говорит: «Смотри, Аленушка, на небо, звезды упадут!» И мы с мамой долго стояли, в окно глядели. Звезды такие маленькие, а золотой водицы в них много, как в брошке у мамы. Холодно у окна, долго нельзя стоять. Когда идешь с папой к ранней обедне, тоже холодно: колокол звонит, как к покойнику. Власьевна вчера рассказывала, будто покойник Иван Степанович рукой во сне ее ловит... А звезд много на небе, звезды разговаривают, только не слыхать. Дядя Федор Иваныч говорит, будто летает он к звездам и ночью слушает, как звезды поют тонко-тонко. Днем их нет, днем они спят. Тоже и я полечу, только бы достать золотые крылья... А папа подошел и говорит: «Аленушка, звезда падает!» И золотая ленточка долго горела на небе и потом пропала. Холодно звездочке, где-нибудь лежит она, плачет, – моя звездочка!»

    Аленушке так страшно и так жалко звездочки, заныла Аленушка.

    – Попить, няня, по-пи-ть!

    И когда Власьевна-нянька подает Аленушке кружку, Аленушка жадно пьет, вытягивая губки.

    Теперь Аленушка свернулась калачиком и заснула.

    И кажется ей, летит она куда-то к звездам, как летает дядя Федор Иваныч, попадаются ей навстречу звездочки, протягивают свои золотые лапки, сажают ее к себе на плечи и кружатся с ней, а месяц гладит ее по головке и тихо шепчет на самое ушко:

    «Аленушка, а Аленушка, вставай, солнышко проснулось, вставай, Аленушка!»

    Аленушка щурит глазыньки, а все еще кажется ей, будто летит она к звездам, как дядя Федор Иваныч.

    – Что тебя не добудишься, вставай скорее! – Это мама, мама наклонилась над кроваткой, щекочет Аленушку.

    2

    Аленушкина звездочка долго летала и упала наконец в лес, в самую чащу, где старые ели сплетаются мохнатыми ветвями и страшно гудят.

    Проснулся густой, сизый дым, пополз по небу, и кончилась зимняя ночь.

    Вышло и солнце из своего хрустального терема нарядное, в красной шубке, в парчовой шапочке.

    Прозрачная, с синими грустными глазками, лежит Аленушкина звездочка неподалеку от заячьей норки на мягких иглах: вдыхает мороз.

    А солнышко походило-походило над лесом и ушло домой в свой хрустальный терем.

    Поднялись снежные тучи, залегли по небу, стало смеркаться.

    Дребезжащим голосом затянул ветер-ворчун свою старую зимнюю песню.

    Глухая метель прискакала, глухая кричит.

    Снег заплясал.

    Дремлет у заячьей норки бедная звездочка, оттаявшая слезинка катится по ее звездной щеке и замерзает.

    И кажется звездочке, она снова летит в хороводе с золотыми подругами, им весело и хохочут они, как хохочет Аленушка. А ночь хмурая старой нянькой Власьевной глядит на них.



    3

    Выставляли рамы.

    Целый день стоит Аленушка у раскрытого окна.

    Чужие люди проходят мимо окна, ломовые трясутся, вон плетется воз с матрацами, столами и кроватями.

    «Это на дачу!» – решает Аленушка.

    А небо голубое, чистое, небо Аленушке ровно улыбается.

    – Мама, а мама, а когда мы на дачу? – пристает Аленушка.

    – Уберемся, деточка, сложим все и поедем далеко, дальше, чем прошлым летом! – сказала мама: мама шьет халатик Леве, и ей некогда.

    «Поскорей бы уехать!» – томится Аленушка.

    На игрушки и смотреть Аленушке не хочется, такие деревянные игрушки скучные. Игрушкам тоже зима надоела.

    Долго накрывают на стол, стучат тарелками.

    Долго обедают, Аленушке и кушать не хочется.

    Приходит дядя Федор Иваныч, говорит с мамой о каких-то стаканах, смеется и дразнит Аленушку.

    А Аленушка слоняется из угла в угол, заглядывает в окна, капризничает, даже животик у ней разболелся.

    Не дожидаясь папы, уложили ее в кроватку.

    И сквозь сон слышит Аленушка, как за чаем папа и мама и дядя Федор Иваныч в столовой толкуют об отъезде на дачу в лес дремучий, где деревья даже в доме растут, над крышей растут. Вот какие деревья!

    Головка у Аленушки кружится.

    Ей представляется большая зеленая елка, ярко освещенная разноцветными свечками, в бусах, в пряниках, елка идет на нее, а из темных углов крадутся медведи белые и черные в золотых ошейниках, с бубенцами, с барабанами, и падают, летают вокруг медведей золотые звездочки.

    «А где та, моя, где моя звездочка? – вспоминает Аленушка. – Дядя сказал, вырастет из нее такая же девочка, как я, или зверушка. И что это за такая зверушка?»

    – Ну что, Аленушка, как твой животик? – Это папа, папа тихонько наклонился над Аленушкой, крестит ее.

    – Не-т! – сквозь сон пищит Аленушка.

    – Выздоравливай скорей, деточка, на дачу завтра едем, горы там высокие, а леса дремучие!

    Аленушка перевернулась на другой бок, крепко-крепко обняла подушку и засопела.

    4

    Как-то сразу замолкли вихри, и разлившиеся реки задремали.

    Зарделись почки, кое-где выглянули первые шелковые листики.

    Седые, каменные ветки оленьего моха бледно зазеленелись, разнежились; поползли на цепких бархатисто-зеленых лапках разноцветные лишаи; медвежья ягода покрылась восковыми цветочками.

    Птицы прилетели, и в гнездах запищали маленькие детки-птички.

    Проснулась у заячьей норки и Аленушкина звездочка. За зиму-то вся покрылась она шерстью, как медведюшка. На лапках у ней выросли острые медвежьи коготки, и стала звездочка не звездой, а толстеньким, кругленьким медвежонком.

    Хорошо медвежонку прыгать по пням и кочкам, хорошо ему сучья ломать, наряжаться цветами.

    Скоро научится он рычать по-медвежьи и пугать маленьких птичек.

    – Сидите, детки, в гнездышках, – учит мать-птица, – медведюшка ходит, укусить не укусит, а страху от него наберетесь большого.

    Целыми днями бродит медвежонок по лесу, а устанет – ляжет где-нибудь на солнышке и смотрит: и как муравьи с своим царством копошатся, и как цветочки да травки живут, и как мотыльки резвятся, – все ему мило и любопытно.

    Полежит, поотдохнет медвежонок и пойдет. И куда-куда не заходит: раз чуть в болоте не завяз, насилу от мошек отбился, и смеялись же над ним незабудки, мхи хохотали, поддразнивали. А то повстречал чудовище... птицы сказали, – охотник.

    – Человека остерегайся, глупыш! – долбил дятел: – Человеки тебя в цепь закуют. Вон Скворца Скворцовича изловили, за решеткою теперь, воли не дают. Летал к нему: «Жив, пищит, корму вдосталь, да скучно». У них все вот так!

    А медвежонку и горя мало, прыгает да гоняется за жуками, и только, когда багровеет небо и серые туманы идут дозором и месяц выходит любоваться на сонный лес, засыпает он где попало и до утра дрыхнет.

    Как-то медвежонок и заблудился.

    А ночь шла темная, душная.

    Птицы и звери ни гугу в своих гнездах и норках.

    Ходил медвежонок, ходил, и так вдруг страшно стало, принялся выть, – а голоса не подают. И собрался уж под хворост лечь, да вспомнился дятел.

    «Еще сцапают да в цепь закуют, пойду-ка лучше!»

    По лесу пронесся долгий, урчащий гул, и листья затряслись, ровно от ужаса. Голубые змейки прыгали на крестах елей, и что-то трескалось, билось у старых, рогатых корней.

    Как угорелый, пустился медвежонок куда глаза глядят, бежал-бежал, исцарапался, дух перевести не может, хвать – голоса, огонек. Обрадовался.

    «Птичье гнездо!» – подумал.

    А огонек разгорался, голоса звенели.

    Раздвинул медвежонок кусты и видит: огромный светлый зал, много чудовищ-охотников, едят охотники и что-то лопочут.

    – Ты, Аленушка, – говорит мама, – одна в лес не ходи, там тебя медведи съедят. Дядя Федор Иваныч намедни пошел на охоту, а ему медвежонок навстречу, крохотный, с тебя!

    – Папа, а папа, – обрадовалась Аленушка, – поймай ты мне этого медвежонка, я играть с ним буду!

    А медвежонок, как услыхал, зарычал и вышел.

    – Смотрите, смотрите, – кричала мама, – вон медвежонок!

    Тут все бросились из-за стола, папа суп пролил.

    – Медведюшка, иди, иди к нам, ужинать с нами, медведюшка! – прыгала Аленушка.

    И медведюшка подошел, нюхнул, – очень уж понравилась ему беленькая девочка.

    И Аленушке медведюшка очень понравился: усадила она его рядом с собою, гладила мордочку, тыкала в нос ему белый хлеб. А он ласково смотрел в ее светлые глазки, сопел: так устал и напугался.

    – Ну, вот и медвежонок у тебя, играй с ним, а теперь отправляйся в кроватку, и так засиделась!

    – И он со мною? – робко спросила Аленушка.

    – Нет уж, иди одна, его к кусту папа привяжет!

    Мама сердилась на папу за суп, и Аленушка, едва сдерживая слезы, одна пошла в детскую.

    Долго не спалось ей, все она думала о медвежонке, как они вместе в лес будут ходить, как ягоды сбирать, – бояться некого, никто с медвежонком не съест.

    – Медведюшка, миленький мой медведюшка, бедненький! – шептала Аленушка и засыпала.

    5

    Как проснется Аленушка, прямо бежит к медведюшке, отвяжет его от куста и чего-чего только не делает: и тискает его, и надевает папину старую шляпу, и садится верхом или долго водит за лапку и разговаривает.

    Медведюшка все понимает, только говорить не может, рычит.

    Так незаметно проходят дни.

    С Аленушкой хорошо медведюшке, а привязанный он тоскует, вспоминает птиц и зверей разных.

    Подошла осень, захолодели ночи. Уж изредка топили печи.

    Медведюшка слышал, как папа и мама разговаривали об отъезде домой, да и Аленушка брала его за лапку, гладила, целовала в мордочку.

    – Скоро один останешься, – говорила она медведюшке, – папа и мама не хотят тебя брать, ты кусаться будешь.

    А сегодня мама сказала Аленушке, чтобы, она не очень-то водилась с медведюшкой.

    – Дядя вон погладил твоего медведюшку, а он его за нос и цап!

    «Уж не удрать ли в лес, а то убьют еще!» – раздумывал медведюшка, и так ему было тоскливо, и больно, и жалко Аленушку.

    Собирались уезжать.

    Вечером приехали гости, и мама играла на рояли.

    Когда же дядя запел, начал и медведюшка подвывать из куста. И вдруг рассвирепел, оборвал ошейник да прямо в зал.

    Все страшно перепугались, словно пожара какого, бросились ловить медвежонка, а когда поймали его, тяпнул он маму за палец.

    Тут все закричали.

    – Мой медведюшка, не троньте его! – визжала Аленушка.

    А медведюшку связали и потащили.

    – Куда вы дели моего медведюшку? – всхлипывала Аленушка, вытягивала длинно-длинно свои оттопырки-губки.

    – Ничего, деточка, – утешала Власьевна, – в лес его пустят ходить, там ему способнее будет. Спи, Аленушка, спи, утресь домой поедем, игрушки-то поди соскушнились по тебе!

    – Не надо мне игрушков, – медведюшка мо-ой, какие вы все-е!

    Личико ее раскраснелось, слезы так и бегут...



    6

    Частые-частые звезды осенние из серебра, золотые тихо перелетают, льются по небу.

    Месяц куда-то ушел.

    Трещат сучья. Улетают листья, гудят.

    – Медведюшка идет, прячьтесь скорее! – перекликаются птицы и звери.

    С шумом раздвигая ветки, выходит медведюшка: на шее у него оборванная веревка, и торчит клоками шерсть. Насупился.

    Так подходит медведюшка к берлоге, разрывает хворост, спускается в яму, рычит:

    – Спать залягу да поотдохну малость!

    И раздается по всему лесу храп: это медведюшка лапу сосет, спит.

    Стаями выпархивают птицы, собираются в стаи, улетают птицы в теплые страны, покидая холод, оставляя старые гнезда до новой весны.

    Лампадка защурилась, пыхнула и погасла.

    Серый утренний свет тихомолком подполз к двойным рамам окон, заглянул украдкой в детскую, и ночная тьма поседела и медленно побрела по потолку и стенам, а по углам встали тени – столбы мутные, какие-то сонные.

    Котофей Котофеич, черный бархатный кот, приподнялся на своих белых подушечках-лапках, изогнулся и, сладко зевнув, прыгнул к Аленушке на кроватку.

    Аленушка таращила заспанные глазыньки: уж не медведюшка ли бросился съесть ее?

    А Власьевны нет...

    На кухне глухо стучат и ходят.

    Кот подвернул лапки, вытянул усатую мордочку и запел.

    Теперь совсем не страшно.

    «Господи, – мечтает Аленушка, – хоть бы Рождество поскорее, а там и Пасха, к заутрене пойду, на Пасху хорошо как!»

    Опухшие за ночь губки серьезничают, а личико светится, и улыбается Аленушка, словно вот уж волхвы идут со звездою, большущую тащат елку, в пряниках.


    1900

    МОРЩИНКА 206




    1

    В чистом поле жили-были две мышки: Алишка-кургузка и Морщинка-долгоуска. Старая Алишка ходила на промысел добывать себе на день пищу, а молоденькой наказывала, чтобы сидела себе дома, убирала постельки.

    Постельки у мышек были из листьев, подушки из цветочков, одеяльца из душистой травки.

    Хорошо было Морщинке в тесной норке, да не весело. Крошечное окошечко из мотыльковых крылышек пропускало чуть маленький желтый светик. Темно было в норке.

    Усядется мышка на сырой подоконник, грызет морковку и думает либо усиком по стеклышку выводит тонкими буковками чистое поле 207.

    Никогда не видала Морщинка чистого поля.

    В теплый полдень возвращалась с добычи Алишка, приносила еды, угощала Морщинку.

    Сидели мышки, в молчании кушали.

    А потом в постельки ложились.

    – Тетушка, тетушка, расскажи мне про чистое поле, – приставала Морщинка-долгоуска.

    – Про чистое поле? – зевала Алишка, трудно было кургузке рассказывать после обеда, – чистое поле просторно, в поле тепло и раздолье, за полем топкое болото, там живут незабудки, за болотом дремучий лес, за лесом быстрая речка, за речкой гора-курган, на горе Забругальский замок.

    – Ой, ой, как страшно, вот бы туда! – пищала Морщинка.

    – А Носатая птица? 208

    – Какая Носатая?!

    – А такая, сидит на болоте. Словит тебя, да и скушает.

    – А я не поддамся!

    – Один такой не поддался! – отстраняла сердито сонная Алишка.

    В щелку дверки проходил ветерок, приносил с поля пыльцу душистую. Мышек морило.

    – Тетушка, а тетушка, расскажи мне про Носатую птицу!

    Но уж тетушка задавала храп по всю ивановскую.



    2

    Раз замешкалась старая Алишка в поле. Морщинка одна осталась, убрала Морщинка постельки и скуки ради зубки точила. Точила-точила и выглянула из норки. И ей понравилось. Повела Морщинка долгим усиком – да в чистое поле.

    Вот она, листик за листик, кусток за кусток, мимо Носатой птицы, мимо чудищ, по болоту, по лесу, по речке на горку-курган и очутилась у Забругальского замка.

    Долго ли, коротко ли – пришла Алишка домой, принесла кулек разных съедобных, хвать-похвать, а Морщинки нет в норке.

    Не пила старая с горя, не ела, достала из-под подушки карты, стала гадать.

    – На кого ты меня покинула! – плакала Алишка, утиралась платочком из листьев.

    Выходило по картам такое, что страсть: и Клешня, и Носатая птица, и какие-то раки...

    – На кого ты меня покинула! – плакала Алишка, да так и проплакала вплоть до глубокой ночи.


    А Морщинка походила-походила вкруг страшного замка, шмыгнула в ворота и попала в чистую кладовую.

    А в чистой кладовой чего-чего не было: и пирожки слоеные сладкие, и ветчина с горошком, и мыло розовое, и разноцветные свечки.

    Всего Морщинка отведала. Досыта наелась, села в уголок, посидела, запела песенку да подумала.

    И уходить неохота. Не жизнь, а масленица!

    Взяла мышка свечку под мышку, да и за ворота.

    С горки по речке, с речки по лесу, из леса в болото, с болота по полю мимо Носатой птицы, мимо чудищ – прибежала домой Морщинка, говорит Алишке:

    – Тетушка, тетушка, что мы в этой своей противной норке холодаем да голодаем. Пойдем-ка в Забругальский замок.

    – Да ты что, с ума, что ли, спятила? – всплеснула руками Алишка.

    А Морщинка на тетушку: рассказала ей о замке, о зубчатых стенах, и какая остроносая башня, и какие ворота, рассказала про чистую кладовую и про все сладкие лакомства.

    Не тут-то было. Старую не уломаешь.

    Ела старая свечку, похваливала, на своем стояла.

    – А Носатая птица меня и не скушала! – хвасталась Морщинка.

    – А Клешня одноглазая?

    – Какая одноглазая?!

    – А такая, в речке живет. Сцапает тебя, защемит головку в колени да всю с косточками и проглотит.

    – Ан не проглотит! – пищала Морщинка.


    Утро вечера мудренее.

    Тихо лежали мышки в постельках.

    Тихий дождик в поле шел, кропил цветочки, да травки, да ягодки.

    – Тетушка, а тетушка, расскажи мне про Клешню одноглазую!

    А тетушка уж седьмой сон видела, горы городила.

    3

    Еще до свету подняла Алишка Морщинку с постельки. Ночью старой сон снился: приходила к ней Коза – золотые рога, хороводилась.

    Видеть Козу во сне – хорошо, а Козла – неприятность.

    Принарядилась старая, и Морщинка принарядилась. Долго мышки вертелись у зеркальца, зеркальце у мышек – росинка, охорашивались мышки.

    Уж солнце взошло, когда вышли мышки из норки в свой опасный путь.

    Полем шли хорошо.

    Чистое поле просторно, в поле тепло и раздолье, от ночного дождя глазки у травок горели и развевались кудряшки на синих цветочках.

    – Тетушка, тетушка, чистое поле! – пищала Морщинка.

    Старая застилась лапкой.

    – Тетушка, сколько цветочков на поле!

    Старая думала думу: голубело под носом топкое болото.

    Мышки притихли, мышки согнулись.

    – Чего вы тут шляетесь! – окрикнула Носатая птица.

    Большие были передряги в болоте. Ползком ползли мышки.

    – Мы только в замок, – шептала Алишка: колотилось у мышек сердечко.

    – А! Так вы в замок... – разинула клюв Носатая птица.

    Едва улизнули от Птицы.

    – Наказание с тобою, – ворчала Алишка, оступаясь о кочки.

    В тревоге достигли мышки дремучего леса.

    Откуда ни возьмись Коза – золотые рога.

    – Куда, – говорит, – вы, мышки, путь держите?

    Сели мышки в холодок под кустик, все Козе рассказали.

    – Ну, идите, Бог с вами, только моих козляток не трогайте! – погрозила Коза пальчиком.

    – Да уж не тронем, что ты, Коза! – в голос сказали мышки, попрощались с Козой и пошли себе дальше.

    А дальше лелеялась быстрая речка.

    Сели мышки в лодочку, поехали. Ехали, мочили в воде лапки, перемигивались с рыбками.

    Хорошо на речке, вода студеная, любо поплавать под солнышком.

    Захотелось мышкам выкупаться в речке.

    И только что собрались они причалить к берегу, Клешня цап-царап! – прямо на мышек и защемила им хвостики.

    Восплакались мышки:

    – Пусти, – говорят, – пусти нас, одноглазая!

    – Не пущу, – говорит, – откупитесь.

    Мышки и серебра ей, и золота, и яхонтов.

    – Не надо, – говорит, – мне ни серебра вашего, ни золота, ни яхонтов.

    Насилу от Клешни отбоярились, пообещали ей полцарства отдать.

    Целое полцарство мышиное!

    Села Клешня на рака, нырнула в речку, а мышки на горку полезли.

    – Пес ее знает! – оправлялась Алишка: закрутили раки ушки у старой. – С тобой, Морщинка, еще и последний хвост потеряешь.

    А Морщинка торопит:

    – Тетушка, тетушка, вон замок белеет, вон остроносая башня!

    Карабкались мышки, карабкались, помаленьку и влезли.

    Обошли мышки вкруг страшного замка, изловчились – шмыгнули в ворота и прямо в чистую кладовую попали.

    А в чистой кладовой чего-чего не было.

    – Вон, тетушка, пирожки слоеные сладкие, вон ветчина с горошком, вон мыло розовое, вон разноцветные свечки...

    И только что успела Морщинка сказать о свечках, как защелкал замок в кладовую.

    И где-то над самой головой с треском распахнулась ставня, а из дыры с потолка стало вываливаться маленькими колбасками что-то ужасное: змея не змея, рак не рак, Бог знает что.

    Вывалилось чудовище, скалило зубы.

    – Опять эти противные мыши! Ищи их, Фингал, раздави, растопчи!

    – Хорошо, раздавлю, растопчу! – отвечал пес Фингал.

    Алишка в миску. Морщинка под миску, сели мышки ни живы ни мертвы, сидят.

    Вываливалось чудовище – колбаска за колбаской, кусок за куском.

    – Ну, пойдем, Фингал, мыши ушли.

    С треском захлопнулась ставня.

    Защелкнул замок.

    Час, и другой, и десятый высидели смирно ошарашенные мышки, не пискнули.

    Первая вылезла Морщинка из-под миски.

    – Тетушка, тетушка, пойдем скорее. Хоть бы нам сахарную голову сулили, больше никогда не пойдем в этот замок.

    А старая завязла в варенье, трясется: хвостик у бедняжки отвалился от страха.

    Кое-как выбрались мышки и давай Бог ноги.

    Бежали, бежали, а как скатились с горки-кургана, в лужу и сели.

    Едет Клешня на раке, раком погоняет. И защемила Клешня головки мышкам.

    – Подавайте, – говорит, – мне полцарства, сию минуту, мышиное!

    А на мышках лица нет, на все соглашаются.

    Видит Клешня, и без нее им попало, пощипала Клешня, попиявила мышек и выпустила.

    Покупаться бы теперь мышкам, да не до того уж.

    Сели мышки в лодочку, поехали. Переплыли речку благополучно, в лес вступили.

    Хотели они с Козой поговорить, а Коза козляток кормила, только глазами поздоровалась.

    А уж Носатая птица кричит с болота:

    – Давайте мне ваши головы на отсечение или сами полезайте немедленно в клюв!

    Струхнули мышки пуще прежнего, съежились комариком, закрыли глазки да драли куда попало.

    Бежали они, бежали, бежали-бежали, прибежали в норку общипанные, обглоданные, облупленные. Сели.

    И уж там и сидят, в своем мышином подполье, благодарят Бога.



    ПАЛЬЦЫ 209

    Жили-были пять пальцев – те самые, которые всякий на руке у себя знает: большой, указательный, средний, безымянный – все четверо большие, а пятый мизинец – маленький.

    Проголодались как-то пальцы, и засосало.

    Большой говорит:

    – Давайте-ка, братцы, съедим что-нибудь, больно уж морит.

    А другой говорит:

    – Да что же мы есть будем?

    А взломаем у матери ящик, наедимся сладких пирожных, – кажет безымянный.

    – Наесться-то мы наедимся, – заперечил четвертый, – да этот маленький все матери скажет.

    – Если скажу, – поклялся мизинец, – так пусть же я не вырасту больше.

    Вот взломали пальцы ящик, наелись досыта сладких пирожных, их и разморило.

    Пришла домой мать, видит: слипшись, спят пальцы, один не спит мизинец.

    Он ей все и сказал.

    А за то остался навеки сам маленький – мизинец, а те четверо с тех пор ничего не едят да с голодухи голодные за все хватаются.



    ЗАЙЧИК ИВАНЫЧ 210




    1

    Жил человек, и у того человека было три дочери, – как одна, красавицы и шустрые, не знали они над собою страха.

    Старшую звали Дарьей, середнюю Агафьей, а меньшую Марьей.

    Изба их стояла у леса. А лес был такой огромадный, такой частый, – ни пройти, ни проехать.

    Без умолку день-деньской шумел лес, а придет ночь, загорятся звезды, и в звездах, как царь, гудит лес грозно, волнуется.

    Много страхов водилось в лесу, а сестрам любо: забегут куда – аукают, передразнивают птичек, и в дом не загонишь до поздней ночи.

    Такие веселые, такие проворные, такие бесстрашные – Дарья, Агафья и Марья.

    Как-то старшая Дарья мела избу, свалился с полки клубок, покатился клубок по полу, да и за дверь. Схватилась Дарья, взялась клубок догонять. А клубок катится, закатился в лес, пошел по кочкам скакать, по хворосту, привел в самую чащу и стал у берлоги.

    А из берлоги Медведь тут как тут.

    Как увидел Медведь Дарью, зубы оскалил, высунул красный язык, вытянул лапы с когтями и говорит:

    – Хочешь моей женой быть, а не то я тебя съем.

    Согласилась Дарья. Осталась у Медведя.

    Вот живет она себе, поживает, ходит с Медведем по лесу, показывает ей Медведь разные диковины.

    У Медведя терем. В терему три клети.

    Раскрыл Медведь первую клеть, а в ней серебро рекой льется. Раскрыл Медведь вторую клеть, а в ней живая вода ключом бьет.

    Говорит Медведь Дарье:

    – Третью клеть я не покажу тебе, и ходить в нее я не велю, а не то я тебя съем.

    Целый день нет Медведя, уйдет куда на добычу, а Дарью одну оставит.

    Ходит Дарья у запретной клети, заглянуть смерть хочется.

    А сторожил клеть Зайчик Иваныч.

    Пробовала Дарья с Зайчиком Иванычем заговаривать, да отмалчивался бесхвостый, – хвостик Зайцу Медведь для приметы отъел, – отмалчивался Зайчик, поводил малиновым усом, уплетал малину.

    И не раз вгорячах пхала Дарья Зайчика по чем ни попало, таскала за серебряные заячьи ушки. А отляжет сердце, примется целовать Зайца, а то и в пляс пустится. Зайчику – потеха, мяучит. И сам когда-то горазд был, да лапки уходились – не выходит.

    Раз Зайчик Иваныч и прикурни на солнышке, заметила Дарья да в клеть. Отворила Дарья дверцу и чуть не убилась – в глазах помутнело: в огромной клети кипело настоящее золото. И захотелось Дарье потрогать золото, сунула она палец, и стал палец золотым.

    Пришел Медведь, принес малины. Сели за стол. Пьют чай.

    Медведь говорит Дарье:

    – Что это, Дарья, у тебя палец-то золотой?

    – Да так себе, – отвечает Дарья, – золотой сделался.

    Тут Медведь из-за стола встал и съел Дарью, а косточки в угол бросил.



    2

    Тосковали сестры. Рыскали по лесу, по-птичьи кликали, звали сестрицу. Хоть бы голос подала, – не слышит.

    И год прошел, и другой прошел. Ни духу ни слуху.

    Как-то середняя Агафья подметала избу, сронила клубок. Покатился клубок. Пошла за клубком Агафья. Шла-шла и забралась в самую гущу. Остановился клубок. Глядь – Медведь.

    Стал на дыбы Медведь, щелкнул зубами и говорит Агафье:

    – Хочешь моей женой быть, а не то я тебя съем.

    Агафья и так и сяк, да ничего не поделаешь, осталась жить у Медведя.

    Водил ее Медведь по лесу, деревья выворачивал, медом пичкал и всякие медвежьи шутки выкидывал.

    У Медведя терем. В терему три клети.

    Растворил Медведь клети. Глазела Агафья на серебро и живую воду.

    – А третью клеть я не отворю тебе, – говорит Медведь, – и ходить в нее я не велю, а не то я тебя съем.

    Загрустила Агафья, ума не приложит, как бы так клеть посмотреть, чтобы Медведь не узнал. А тут этот Зайчик трется, глаз не сводит. Подходила Агафья к Зайчику Иванычу, щекотала ему малиновый ус, а Зайчик и в ус не дует: мяучит себе по-заячиному, ни слова путного.

    Выбежал однажды Зайчик Иваныч на закат полюбоваться, а Агафья стук в клеть. Взглянула – остолбенела да в столбняке-то и ткни палец в золото, и стал палец золотым.

    Охала и ахала Агафья: как быть, увидит Медведь – съест живьем. Побежала к Зайчику. Сидел Зайчик Иваныч, напевал себе под нос, штаны чинил. Выхватила Агафья у Зайчика заплатку, перевязала себе золотой палец.

    Вот пришел Медведь, приволок лесных лакомств полон короб. Сели за стол.

    – Что это у тебя, Агафья, с пальцем? – спрашивает Медведь.

    – Ничего, – говорит Агафья, – набередила, вот и обвязала тряпочкой.

    – Давай вылечу.

    Поднялся Медведь, развязал тряпку. А под тряпкою золотой палец.

    И съел Медведь Агафью, а косточки в угол бросил.



    3

    Убивалась Марья.

    – Сестры, сестрицы мои родимые! – куковала Марья по-кукушечьи.

    Только лес шумит, царь-лес!

    Так год прошел и другой прошел. Нет сестер.

    Как-то подметала Марья пол, скатился клубок и в лес. Шла Марья за клубком, шла, как сестры, вплоть до самой берлоги.

    Выскочил из берлоги Медведь, зарычал, ощетинился. Говорит Медведь Марье:

    – Хочешь моей женой быть, а не то я тебя съем.

    Не сразу далась Марья, заупрямилась. Диву дался Медведь и полюбил ее пуще всех сестер.

    Ходит косматый по лесу, собирает цветы, венки плетет. А выйдет с Марьей гулять, про всякую травку ей рассказывает, всякие берложные хитрости кажет. А то ляжет на спину, перекатывается, песни медвежьи поет. Зайчику в знак своего удовольствия мордочку медом вымазал.

    У Медведя терем. В терему три клети.

    Все показал Марье Медведь – и серебро и живую воду, а в третью клеть не повел.

    – И ходить в эту клеть я тебе не велю, а не то я тебя съем.

    – Съем! Съел один такой! – фыркнула Марья, а сама думает, как бы этак Медведя провести?

    А Зайчик Иваныч ей глазом мигает. Зайчик Иваныч в Марье души не чаял.

    Бывало, уйдет Медведь, а Марья к Зайчику:

    – Зайчик, Заинька, научи меня, серенький, как мне быть, погибли сестры, погибну и я: заест меня Медведь.

    А Зайчик Иваныч подопрется лапкою, лопочет что-то по-своему.

    Так и проводили сны: сядут где на крылечке и сидят рядком, горе горюют.

    Раз Зайчик Иваныч лучину щипал: самовар пить собирались.

    Известно, примется Зайчик что-нибудь делать, так уж на целый год наделает, такая повадка у Зайчика.

    Зайчик весь двор лучинкой закидал.

    Марья пособляла Зайчику. И такая тоска на нее нашла, свету она невзвидела, пошла бродить по терему. Постояла, поплакала над костями сестер да с отчаяния туркнулась в запретную клеть. И ослепило ее золото, закружило голову. Да не сплоховала Марья: опустила лучинку в золото. А лучинка, как жар, горит.

    – Сестры, сестрицы мои, мои родимые! – всплакнула Марья.

    Запрятала Марья золотую лучинку в красный сафьяновый башмачок, отдала башмачок Зайчику. Пошел Зайчик в погреб за молоком да дорогой и сунул башмачок в свою старую норку.

    Пришел Медведь. Сели брагу пить, все честь честью по-хорошему. И пошла жизнь по-прежнему.



    4

    Пораскидывал умом Зайчик Иваныч, горе горюя с Марьей на крылечке.

    Раз и говорит Зайчик:

    – Не умею я по-человечьему сказывать, а то бы сказал.

    Тем разговор и кончился.

    Бродит Марья по терему, плачет над костями сестер, заглядывает то в одну, то в другую клеть.

    И пришло ей на ум счастье попробовать. Набрала она полон рот живой воды, вспрыснула сестрины кости. И встала пред ней Агафья – жива-живехонька.

    Что делать, куда деваться? Марья к Зайчику, так и так, говорит.

    – Хорошо, – говорит Зайчик, – сию минуту.

    Взял Зайчик Агафью за руку да в дупло и запрятал, а сам ей принес туда груш да яблоков и всякого печенья. И дело с концом.

    Пришел Медведь. Стал к Марье ластиться. А Марья и говорит:

    – Рычун, мой рычун, сделай ты мне, что я тебя попрошу.

    – А ты наперед скажи, что тебе сделать, а то ты, может, третью клеть посмотреть хочешь, так я тебя съем.

    – Батя мой завтра именинник, хочу пирогов ему испечь, а ты снесешь.

    – Это можно, пеки.

    Обрадовалась Марья да опрометью на кухню ставить тесто. Поставила она тесто и, когда все было готово, принялась пироги печь. Испекла пироги, взяла мешок, посадила в мешок Агафью, покрыла Агафью пирогами.

    Говорит Агафье:

    – Сядет Медведь посидеть, станет мешок развязывать, а ты и скажи: «Не садись, муженек, на пенек, все вижу, все слышу».

    Чуть только солнышко взошло, взвалил Медведь мешок на плечи, да и в путь-дорогу.

    Полднем вздумалось Медведю поотдохнуть маленько, свалил он мешок наземь, стал развязывать.

    – Не садись, муженек, на пенек, все вижу, все слышу! – как закричит из мешка Агафья.

    Вскочил Медведь, повел ухом.

    «Ишь, – подумал, – и голос же у моей Марьи, все видит, и сесть тебе не полагается!..»

    И пустился Медведь дальше. А как добежал до избы, шваркнул мешок у калитки да во все лопатки домой обратно.

    Долго ли, коротко ли, ни много ни мало, а год, другой прошел.

    Вспрыснула Марья сестрины кости. И встала перед ней Дарья жива-живехонька. Опять Марья к Зайчику. Запер Зайчик Дарью в чулан.

    А вечером Марья говорит Медведю:

    – Мамушка моя именинница, испеку я ей пирогов в день ангела, снеси ты их, косолапушка.

    А сама Дарье шепнула:

    – Как рассядется Медведь, ты ему крикни: «Не садись, муженек, на пенек, все вижу, все слышу».

    Все так и случилось. Сел было Медведь посидеть, стал мешок развязывать, а как услышал голос, оторопел да скорее в путь. А как добежал до калитки, брякнул мешок и опять домой восвояси.

    5

    – Зайчик, Заинька, научи меня, серенький, что мне делать, не могу больше у Медведя жить, хочу к сестрам!

    А Зайчик Иваныч и рад бы что посоветовать Марье, да сказать-то ничего Зайчик не может. А уж так привязался, так привязался он к Марье, на шаг от себя не отпустит. Прямо влип.

    Что наработал за долгую зиму, все Зайчик отдал Марье, какие бисерные кошельки понанизал, все отдал Марье. Летось к Медвежьему дяде за тридевять земель скакал, выпросил у старого хрустальную туфельку да жемчугов горстку, все Марье отдал.

    Когда с весной зачирикали птицы и полезли из почек листочки, чтобы на свет посмотреть, сказала Зайчику Марья:

    – Ну, Зайчик Иваныч, придумала! Уйду я от Медведя.

    Зайчик насупился.

    А Медведь вечером спрашивает Марью:

    – Что ты, красавушка, что ты такая веселая?

    – А как мне веселой не быть, батю с мамушкой во сне видела. Испеку я им пирогов, отправлю завтра гостинцу. Еще дрыхнуть ты будешь, я затворюсь в терему, подымусь на вышку, буду следить за тобой, а как тронешься в путь, буду песни петь. Слышишь, ты не зови меня, я одна останусь, буду следить за тобой, буду песни петь.

    Послушал Медведь, лег спать спозаранку. А Марья испекла пирогов, позвала Зайчика, сказала Зайчику:

    – Прощай, Зайчик Иваныч, прощай, миленький!

    Насупился Зайчик, не пускает Марью, уцепился лапками за передник, на глазах слезы.

    И вдвоем коротали они последнюю ночь. Рассказывал Марье Зайчик свою заячью жизнь, как была когда-то у Зайчика и норка и как Медведь его выгнал из родимой норки и пришиб Зайчиху, и как пришибленная помирала покойница Зайчиха Ивановна.

    И плакал Зайчик Иваныч, и о каких-то листьях поминал сквозь слезы... Он ли их съел, они ли детей его слопали, понять мудрено было.

    На рассвете юркнула Марья в мешок, обложилась в мешке пирогами. Отнес Зайчик Иваныч мешок к берлоге, запер терем, а сам сел на крылечке караул держать.

    И когда Медведь с своей ношей скрылся из глаз, запрятался Зайчик в свою старую норку, вынул из кованого ларчика красный сафьяновый башмачок, поставил к себе на столик и залился горькими слезами:

    – Сестры, сестрицы мои родимые! На кого вы меня покинули одного среди леса в разоренной норке? Зачем вы оставили меня доживать мои последние заячьи дни одиноко среди леса в разоренной норке? Был я вам другом верным, помогал и охранял вас – и все ушли, забыли меня. Сестры, сестрицы мои родимые!

    А Медведь шел, шел, задумал присесть, развязал мешок.

    – Не садись, муженек, на пенек, все вижу, все слышу! – закричала из-под пирогов Марья.

    – Слышу, слышу! – рявкнул Медведь и во всю прыть дальше помчался.

    А как добежал до калитки, шлепнул мешок и одним духом обратно к своей берлоге.



    6

    То-то радость была.

    Снова вместе все трое, три сестры, три красавицы, – Дарья, Агафья и Марья.

    Пошли расспросы да росказни.

    До полночи сестры глаз не сомкнули.

    А в полночь весь в звездах, как царь, загудел лес, грозный, заволновался. И поднялась в лесу небывалая буря. Трещала изба, ветром срывало ставни, дубасило в крышу, а вековые деревья, как былинку, пригибало к земле, выворачивало с корнем столетние дубы, бросало зеленых великанов к небу, за звезды.

    Это – Медведь, Медведь крушил и ломал свою пустую берлогу, сворачивал бревна, разбрасывал в щепки высокий покинутый терем.

    А чуть только свет задымился на небе, Медведь издох от тоски.



    ЗАЙКА 211




    1

    В некотором царстве, в некотором государстве, в высокой белой башенке на самом на верху жила-была Зайка.

    В башенке горели огни, и было в ней светло, и тепло, и уютно.

    Лишь только солнце подымалось до купола и в саду Петушок – золотой гребешок появлялся, приходил к Зайке старый кот Котофей Котофеич. Впрыгивал Котофей в кроватку и бережно бархатной лапкой будил спящую Зайку.

    Просыпались у Зайки синие глазки, заплетала Зайка свою светлую коску. Котофей Котофеич пел песни.

    Так день начинался.


    Зайка скакала, беленькая плясала. С ней скакала Лягушка-квакушка с отбитою лапкой 212, плясали две Белки-мохнатки. А гадкий Зародыш 213 садился на корточки в угол, хлопал в ладошки да звонил в серебряный колокольчик.

    То-то веселье, то-то потеха!

    И обедать готово, а Зайку за стол не усадишь.

    Завязывал Котофей Котофеич Зайке салфетку, и принималась Зайка кушать зайца жареного да козу паленую, а на загладку «пупки Кощея» 214, такие сладкие, такие вкусные, малиновые и янтарные, – весь ротик облипнет.

    Тут Лягушка-квакушка себе мух ловила, а Белки-мохнатки орешки грызли.

    Но вот заходило за домик Барабаньей Шкурки красное солнце, проходила мимо башенки старуха Буроба, проносила Буроба огромный мешок за плечами.

    Не дай Бог повернет Буроба в башенку! Подымется Буроба наверх, по лестнице, возьмет Зайку в мешок, унесет с собою, да и съест.
    Которые дети спать не ложатся, Буроба в мешок собирает.
    Котофей Котофеич уж охаживал кроватку, усатой мордочкой грел пуховую Зайкину думку, сон нагонял.

    Зайка зевать начинала, просилась в кроватку.

    Выползал из ямки Червячок. Рос Червячок, распухал, надувался, превращался в огромного страшного червя, потом опадал, становился маленьким и червячком уползал к себе в ямку.

    В окне показывался Кучерище 215, подпирал Кучерище скулы кулаками, ел Зайкины игрушки.

    А Зайка расплетала свою светлую коску, скидывала с себя платьице и чулочки да в кроватку бай-бай ложилась.

    И подымался из-за угла гадкий Зародыш, залезал Зародыш в фонарик, дул в огонек. И огонек становился огонечком с ноготок Зайкин.

    Васютка, сынишка Кучерищев 216, затягивал в трубе тонко песенку, – сонную песенку.

    Так вечер кончался, ночь начиналась.


    Ночью нередко Зайка ловила рыбку.

    И чихал же наутро старый кот Котофей Котофеич, не пел песен.

    А бедная Зайка замирала от страха: по лестнице шлепала-топала старуха Буроба с огромным мешком за плечами, пробиралась Буроба наверх к Зайке.

    Которые дети по ночам ловят рыбку, Буроба в мешок собирает.



    2

    По праздникам, когда Петушок – золотой гребешок пел голосистей, а Курочка-кудахточка несла золотое яичко и солнышко ярче и светлее светило в башенку, вылезал из отдушника кум Котофея Котофеича – Чучело-чумичело.

    Чучело-чумичело до самого обеда ходил на голове перед Зайкой, – все животики надрывала себе Зайка от хохота, а после обеда Чучело усаживался на шесток вместе с Котофеем Котофеичем, и у них разговор начинался.

    Прислушивалась Зайка, но понять ничего не могла.

    Чучело-чумичело все рассказывал о крысах, да о мышах, да о мышатах маленьких. А Котофей Котофеич себе под нос мурлыкал.

    Раз Котофей Котофеич говорит куму:

    – Чучело-чумичело-гороховая-куличина, беда мне с Зайкой, да и только! Сам видишь, обносилась вся, локотки продраны, чулочки все в дырках, а какие были кружевца на штанишках, давно от них и помину нет, все обшаркались.

    – Эх, кум, кум, – отвечал укоризненно Чучело, – чего ж ты загодя не сказал: приходил вчера ко мне Волчий Хвост, предлагал Хвост кубышку с золотом, да на что мне золото, и я и без золота Чучело.

    – Может, опять придет?.. – замурлыкал Кот. – Ни зайца у нас жареного, ни козы паленой, ничего нынче на обед не было, а одними «пупками Кощея» сыт не будешь, да и «пупков» всего ничего осталось.

    Призадумался Чучело-чумичело, да и говорит Котофею:

    – Так ты, кум, вот что, как пойдешь ужотко за мышами, загляни ко мне в отдушник, там я тебе пошепчу на ушко что-то.

    Рано легла баиньки Зайка, а глазки все не спали – глядели, а ушки все не спали – слушали.

    То Червячок из ямки покажется.

    То Васютка в трубе запищит.

    – Велите дать говядинки, говядинки! – пищал из трубы Васютка.

    Так Зайку все и разгуливало.

    Уж Котофей Котофеич все свои песни перепел, все сказки порассказал, а Зайка все ворочается, перекладывается то на один бочок, то на другой.

    – Спи, деточка, а то люди ночь разберут, – уговаривал Кот.

    Только когда Петушок – золотой гребешок прокукарекал полночь, а в домике Барабаньей Шкурки труба закурилась, Зайка засопела носиком и завела далеко-далеко свои синие глазки: прямо на пруд... ловить рыбку.

    А Котофей Котофеич прыг с кроватки да тихонько к отдушнику.

    Покликал Кот Чучела-чумичела. Высунул Чучело мурло из отдушника. И шептались они долгое время.

    3

    Наутро Котофей Котофеич не чихал, не пел песен, снаряжал Котофей свою Зайку в путь-дорожку.

    Говорит Кот Зайке:

    – Зайка беленькая, отправляйся, моя курнопяточка, в темный лес, иди все прямо-прямо, и будет тебе избушка Бабы-Яги. Заглянуть к Яге в окошко можно, а входить не входи в избушку. Яга тебя без шапки-невидимки заметит и съесть захочет. Ты иди лучше мимо избушки наискосок по тропинке, пролезай через шиповник, не бойся, пальчиков не оцарапаешь. Так-то, Зайка, так-то, беленькая! Встретит тебя птица Гагана 217, поздоровайся с птицей: Гагана тебе птичьего молочка даст. Покушаешь молочка и снова в путь трогайся. К полночи придешь к подземелью, не туркайся в дверь, а залезай прямо на дерево и жди, что будет. Пройдет мимо дерева слепышка Листин 218, прошуршит листьями, не бойся: Листин не страшный. Листин только пугать любит. Пролетит мимо дерева Сорока-белобока, проскачет Коза рогатая, ты не бойся: больно Коза не забодает, – жди, что дальше будет. Выйдут из подземелья двенадцать черных разбойников, ты слушай, что станут говорить разбойники, заруби их слова себе на носике, а когда пропадут разбойники, спускайся в подземелье и скажи то, что они говорили.

    Простилась Зайка с Котофеем Котофеичем, простилась с Лягушкой-квакушкой, простилась с Белками-мохнатками, простилась с гадким Зародышем и с Червяком из ямки.

    Все дружно проводили Зайку до самой последней ступеньки, назад в башенку вернулись, и занялся всякий своим делом.

    Лягушка-квакушка мух ловила; Белки-мохнатки орешки грызли; Зародыш в ладошки хлопал да звонил в серебряный колокольчик; Червячок выползал из ямки, рос, надувался, превращался в огромного страшного червя, потом опадал, становился маленьким и червячком уползал в ямку.

    А Котофей Котофеич по башенке с топориком прохаживался, приводил все в порядок, подшивал и подглаживал, а то заберется в Зайкину кроватку и там лапкою гостей замывает.

    Каждый вечер все в кружок садились, пили чай – дули на блюдечко, вспоминали свою беленькую Зайку.

    Васютка, сынишка Кучерищев, в трубе скучал-насвистывал.

    – Зайка-Зайка, вернись-перевернись! – насвистывал из трубы Васютка.

    Кучерище в окне игрушки ел.



    4

    Как сказал старый кот Котофей Котофеич, так все и вышло.

    Не успела Зайка оглянуться в лесу, попался ей Медведь с Мужиком 219: Медведь с Мужиком стояли на палочке, ковали железо, пели песни. Поздоровалась Зайка с Медведюшкой и дальше пошла. Шла Зайка, шла и видит, стоит избушка на курьих ножках, на собачьих пятках. Заглянула Зайка в окошко, а в избушке Баба-Яга спит, распустила длинные уши: одно ухо вместо подушки, а другим, будто одеялом, с головкою покрыта. Показала Зайка пальчиками нос Бабе-Яге да скорее наискосок по тропинке. Выпорхнула из шиповника птица Гагана, ударила оземь красным крылом. Поздоровалась Зайка с Гаганой, взяла у птицы кувшинчик с птичьим молочком, выпила молочко и дальше тронулась в путь.

    Вот видит Зайка подземелье, подходит она к двери, а дверь из человечьих костей и скрипит и светится. Забоялась Зайка да на дерево. Вскарабкалась, ждет – навострила ушко.

    Прошел слепышка Листин, прошуршал листьями, пролетела Сорока-белобока, проскакала Коза рогатая, упала с неба сестричка-звездочка, и растворилась дверь из человечьих костей, – задрожали у Зайки поджилки, – и двенадцать черных разбойников вышли из подземелья, и сказали разбойники в один голос:

    – Чучело-чумичело-гороховая-куличина, подай челнок, заметай шесток!

    И тотчас дверь подземелья закрылась.

    Постояли разбойники, позевали на месяц. Сказали разбойники в одно слово:

    – Чучело-чумичело-гороховая-куличина, подай челнок, заметай шесток!

    И тотчас дверь подземелья раскрылась.

    А как пропали разбойники, спрыгнула Зайка с дерева да все слова разбойничьи и повторила.

    И дверь снова раскрылась, и Зайка вошла в подземелье.

    Видит Зайка огромный хрустальный зал, по углам банки, в банках золотые рыбки плавают. Хотела Зайка хоть одну рыбку поймать, да одумалась. Подошла к семивинтовому столу. На семивинтовом столе – черная шкатулка, на черной шкатулке – шитое разноцветными шелками полотенце, а по полотенцу беленькая Мышка-хвостатка бегает. Поздоровалась Зайка с Мышкой-хвостаткой, подала ей Мышка золотой ключик. Приняла Зайка от Мышки золотой ключик, отперла шкатулку. А как открыла крышку, глазенки так и забегали: вся шкатулка до самого верху была полна бисерными кошельками. Взяла Зайка один кошелек с голубенькими цветочками, – больно уж кошелек ей понравился, хотела Зайка его в сумочку положить, а из кошелька вдруг золото орешками и посыпалось. Схватилась Зайка подбирать золото, а двенадцать черных разбойников встали с своего места да всю шкатулку Зайке и отдали.

    – Чучело-чумичело-гороховая-куличина, подай челнок, заметай шесток! – сказала Зайка по-разбойничьи.

    Дверь раскрылась.

    И Зайка была такова.



    5

    Вся башенка поднялась на ноги, когда Петушок – золотой гребешок прокричал о беленькой Зайке:

    – Беленькая Зайка домой бежит!

    Все спустились по лестнице вниз и на пороге встретили Зайку.

    Зацеловали беленькую, задушили курнопяточку: так были все рады-радехоньки.

    А Зайка едва дух переводит, закраснелась, запыхалась вся, все штанишки спустились, по земле волокутся, а волосики взбились хохликом.

    Подала Зайка шкатулку Котофею Котофеичу, говорит Коту:

    Вот тебе, Кот, находка, разбирайся!

    А сама села присесть да, как убитая, тут же на месте и заснула.

    И спала Зайка целых три дня и три ночи без просыпу.

    Вышел из отдушника Чучело-чумичело, стал ходить на голове перед Зайкой. Видит Чучело, не обращает Зайка на него внимания, пошушукался с Котофеем Котофеичем и опять в отдушник забрался.

    Котофей Котофеич загреб золото, стал считать. И день считал, и другой считал, все со счета сбивается, – ничего не выходит.

    Побежал Кот к Барабаньей Шкурке за мерой.

    – Дай, – говорит, – мерку мне на минутку.

    – А зачем вам мера? – спрашивает Барабанья Шкурка.

    – «Кощеевы пупки» считать.

    – Хорошо, – ухмыльнулась Барабанья Шкурка, – дам я вам меру, только смотрите, не затеряйте.

    А сама думает:

    «Тут дело не чисто, кто это «пупки Кощеевы» мерой считает – «пупки» в коробках на фунты продаются!»

    А чтобы вернее дознаться, что будет Кот мерить, намазал Шкурка дно у своей меры липким медом.

    Взял Котофей Котофеич Шкуркину меру и домой в башенку.

    А уж мерил Кот, мерил, мерил-мерил – конца-краю не видно. А как вымерил до последнего золотого, отнес меру Барабаньей Шкурке, накупил платьицев и игрушек, нарядил Зайку и сел себе тихомолком гостей замывать.

    Тут пошел такой в башенке пляс, хоть образа выноси из дому.

    Не плясали, а бесновались. Больше всех отличалась Лягушка-квакушка, до того дошла Квакушка, что под вечер еще одну лапку себе отбила и осталась всего о двух лапках задних.

    Ну и Чучело-чумичело, нечего сказать, постарался – Чучело-чумичело лицом в грязь не ударил: ходивши на голове, мозоль натер себе Чучело на самом носу.

    То-то веселье, то-то потеха!

    А Барабанья Шкурка не моргала. Как принес ей Котофей Котофеич меру, Шкурка всю меру во все глаза оглядела и на самом донышке нашла золотой, – прилип золотой к меду.

    И порешила Шкурка разведать, откуда такое богатство попало в руки Зайки.

    Много годов живет на белом свете Барабанья Шкурка, сундуки Шкурки доверху золотом завалены, а такого золота она глазом отродясь не видала, ни слухом не слыхала: не простое золото, а серебряное!

    И стала Барабанья Шкурка подсылать к беленькой Зайке двух своих жогов подручных: Артамошку – гнусного да Епифашку – скусного.



    6

    Нос крючком, голова сучком, брюшко ящичком, а все само жилиное и толкачиком, – такие эти были Артамошка с Епифашкой.

    В первый раз пришли они чуть свет в башенку. В другой раз – в сумерки, в третий раз – поздно вечером, и повадились. И днюют и ночуют пакостники, отбоя нет.

    Придут они в башенку, рассядутся на кухне и клянчают. Немытые, нечесаные, – страсть взглянуть.

    Разжалобили жоги Зайку.

    Пробовала Зайка посылать им грибков да щавелику, – не помогает, все свое тянут, все еще клянчают. Еще больше разжалобили Зайку.

    И стала Зайка их в комнаты пускать.

    А как влезли они в комнаты, – тут уж ничем их не выживешь.

    Зайка скачет, беленькая пляшет, а они мороками 220 по башенке бродят, все трогают, все нюхают, а то в игры свои играть примутся: либо угощают друг дружку мордой об стол, либо в окно выбрасываются, – такие эти были Артамошка с Епифашкой.

    Остерегал Зайку старый кот Котофей Котофеич:

    – Ой, Зайка, ой, беленькая, не водись ты с этими полосатыми: шатия эта шатается, не будет прока, помяни ты мое котово верное слово... с Буробою они знаются, тетенькою Буробу величают, сам слышал, тоже и башмачок твой намедни сожрали, да то ли еще натворят, ой, Зайка, ой, беленькая!

    А Зайка хохочет.

    Старый ты, старый ворчун, все б тебе ворчать, иди-ка ты лучше да мышек топчи.

    – Не могу я больше мышек топтать, – грустно вздыхал Котофей Котофеич и снова принимался журить Зайку.

    Раз села Зайка в ванночку мыться. Котофей Котофеич головку ей мылил, банные песни пел. И случись такой грех: попало едкое мыло Коту в глаз.

    Пошел Котофей Котофеич в кухню глаз промывать, а Артамошка с Епифашкой стук к Зайке в ванночку.

    – Расскажи да расскажи, Заинька, откуда бисерные такие кошельки у тебя разноцветные да откуда золото такое не простое, а серебряное?

    Зайка все язычком и выболтала.

    Вернулся из кухни Котофей Котофеич, а уж Артамошки с Епифашкой и след простыл.

    И с той поры сгинули они из глаз, полосатые, словно никогда их и земля не носила.

    Призналась Зайка Котофею Котофеичу.

    Встревожился Котофей Котофеич.

    – Пропали мы, пропали все пропадом! – одно твердил старый Кот.

    Проснется Зайка ночью попить, покличет Котофея Котофеича, а Кота нет у кроватки: Котофей Котофеич целыми ночами напролет перешептывался с Чучелом-чумичелом, куму свое горе поверял.

    Всякий праздник, как всегда, вылезал из отдушника Чучело-чумичело, ходил до обеда на голове перед Зайкой, а после обеда, сидя на шестке с Котофеем Котофеичем, оба об одном рассуждали и на разные лады умом раскидывали, как из беды Зайку выпутать: неспроста приходили полосатые, наделают они дел, не оберешься.

    – Пропали мы, пропали все пропадом! – твердил старый Кот.



    7

    Артамошка с Епифашкой потирали себе руки от удовольствия: так ловко провели она Зайку и носик ей натянули курносенький.

    Получили жоги в награду от Барабаньей Шкурки старую собачью конурку на съедение. Засели в конурку, лакомились да облизывались.

    А Барабанья Шкурка намотала себе на ус разговор полосатых и не долго думая снарядилась в поход за шкатулкой: добывать себе черную шкатулку с не простым, а с серебряным золотом.

    И случилось с Барабаньей Шкуркой то же, что и с беленькой Зайкой.

    Пришла Шкурка в полночь к подземелью, влезла на дерево. Вышли из подземелья двенадцать черных разбойников, постояли разбойники, позевали на месяц, сказали заклинание и пропали.

    – Чучело-чумичело-гороховая-куличина, подай челнок, заметай шесток! – повторила Барабанья Шкурка разбойничьи слова.

    Дверь раскрылась, и Шкурка вошла в подземелье.

    Обошла Шкурка весь хрустальный зал, все переглядела и все перетрогала, забрала с семивинтового стола черную шкатулку да к двери.

    А дверь не раскрывается.

    И барабанила Шкурка, колотила в дверь из всей мочи.

    А дверь не раскрывается.

    Забыла Шкурка впопыхах разбойничье заклинание.

    А разбойники встали с своего места, окружили Шкурку да всю ее и измяли.

    И превратилась Барабанья Шкурка в кожу, а из кожи сапогов да башмаков понаделали, и пошла Шкурка по мостовым шмыгать да ноги натирать, – пропала Шкурка пропадом.

    8

    Именины Зайки совпали с известием, – мухи рассказывали, что Барабанья Шкурка в кожу превратилась.

    Бегал Котофей Котофеич в домик к Шкурке, но ни единой души не нашел в домике: Артамошка с Епифашкой в лес улизнули и там свили гнездо себе, живут-поживают, творят пакости да народ смущают.

    Три дня праздновали в башенке именины, и пир горой шел.

    На третий день, когда Кучерище объелся игрушками, а Чучело-чумичело голову потерял, прокралась незаметно в башенку старуха Буроба да за суматохой все добро и поклала себе в мешок.

    И лишилась Зайка серебряного золота, и черной шкатулки, и бисерных кошельков.

    Только наутро хватились, – туда-сюда, да, видно, уж чему быть, того не миновать.

    Ну хоть бы тебе что, словно в воду кануло!

    Мрачный ходил Котофей Котофеич, завязывал ножку у стола 221 и снова и снова принимался пропажу искать.

    – Не завалилось ли куда! – мурлыкал Кот.

    И с отчаяния Кот обмирал на минуту и опять ходил мрачный.

    Ночью покликал Котофей Котофеич Чучела-чумичела. Чучело долго не отзывался.

    – Трудно тебе, кум, без головы-то? – соболезновал Кот.

    – Страсть трудно, не приведи Бог.

    А я тебе, кум, мышиной мази принес, ты себе помажь шею, оно и пройдет.

    – Мажусь, не помогает.

    – А у нас, кум, несчастье.

    – Слышал.

    – Подумай, кум, выручи.

    – Ладно.


    Отошел Кот от теплого отдушника, обошел вдоль и поперек всю башенку, потрогал засовы – крепко ли держатся, – и успокоился и замурлыкал.

    В окне сидел Кучерище, давился, – больше не ел игрушек.

    Покатывался со смеху гадкий Зародыш, катался в фонарике.

    И шалил огонек: то вспыхнет, то не видать.

    А по лестнице шлепала-топала старуха Буроба с огромным мешком за плечами, шарила в потемках Буроба, метила в башенку, подымалась на пальчики, подступала тихонько к двери, отмыкала волшебным ключом тяжелый засов, приотворяла дверь...

    – Кис-кис! – плакала Зайка от страха.


    Которые дети любят поплакать, Буроба в мешок собирает.

    9

    Много ломал голову Котофей Котофеич с Чучелом-чумичелом: жалко им было беленькую Зайку, не было у Зайки ни кошельков бисерных, ни зайца жареного, ни козы паленой, ни «пупков Кощея», и личико у Зайки стало такое грустненькое, глазки заплаканы.

    И порешили Котофей с Чучелом: опять идти Зайке к подземелью и проделать все, что в первый раз делала, и тогда все пойдет как по маслу, – будет и черная шкатулка, будут бисерные кошельки, будет и золото не простое, а серебряное.

    – Только смотри, Зайка, будь осмотрительна! – напутствовал Кот свою Зайку.

    Не тут-то было.

    Шагу не сделала Зайка, попала в беду.

    Ну, заглянула Зайка в окошко к Яге, ну и хорошо, идти бы ей себе дальше, нет, не утерпела. Захотелось ей поближе посмотреть. Отворила Зайка дверку да шасть в избушку. И это бы ничего, с полбеды, а то возьми да и ущипни Ягу за ушко. Яга проснулась, Яга осерчала, села Яга в ступу да за беленькой Зайкой мигом в погоню.

    Боже ты мой, чего только не натерпелась бедняжка! И с дороги-то Зайка сбилась, и сумочку Зайка потеряла, и наголодалась и продрогла вся. Спасибо, Коза рогатая на пути попалась, а то хоть ложись да помирай, вот как! Шла Коза бодать, приметила под кустиком Зайку, накормила Зайку молочком, взяла к себе на закорки и на дорогу и вынесла.

    Вот она какая Коза рогатая!

    Шла Зайка, шла, пришла к подземелью, влезла на дерево. Вышли двенадцать черных разбойников сердитые-пресердитые, сказали заклинание и скрылись.

    – Чучело-чумичело-гороховая-куличина, подай челнок, заметай шесток! – сказала Зайка по-разбойничьи.

    И когда растворилась дверь и Зайка попала в подземелье, захлопала Зайка в ладошки от радости: все как стояло на своем месте, так и осталось стоять, – и семивинтовый стол, и черная шкатулка, и банки с золотыми рыбками.

    Узнала Зайку Мышка-хвостатка, бросилась к Зайке с золотым ключиком. Взяла Зайка у Мышки ключик, и захотелось ей наперед рыбку поймать, только одну, самую маленькую. А как поймала Зайка рыбку, – Буроба тут как тут.

    – А, – говорит, – попалась!

    Тут Зайка сложила ручки крестиком да бултых в банку прямо к рыбкам.

    И рыбкой, не Зайкой, поплыла.



    10

    Двенадцать родилось молодых месяцев, и один за другим двенадцать ясных они рождались слева. С левой стороны показывались месяцы рогатые старому коту Котофею Котофеичу. И Кот вздыхал тяжко.

    Недоброе предвещали месяцы: не было Зайки, не возвращалась Зайка беленькая к себе в башенку.

    И бросили Белки каленые орешки грызть, помчались в лес разыскивать Зайку, но и Белок не было, не возвращались Мохнатки в башенку.

    И сидела в Зайкиной кроватке Лягушка-квакушка под Зайкиной думкой, квакала.

    – Кис-кис! – кто-то кликал, как Зайка, в долгие ночи.

    – Чучело-чумичело-гороховая-куличина, выручи! – мяукал жалобно Котофей Котофеич, не отставал от Чучела.

    Но Чучело, измазанный мышиной мазью, без головы ничего не мог выдумать.

    – У меня, кум, что-то вроде мышиной головы пробивается, и я боюсь, ты меня поймаешь и съешь.

    – Да не съем, – клялся Кот, – провалиться мне на месте, не съем тебя, только выручи!

    – Ладно.

    Неладно было в башенке, пусто: ни стрекотни, ни говора, ни смеха.

    Только Васютка, сынишка Кучерищев, свистел в трубе, пересвистывал визгливо.

    И ночь приходила, приникала к окну темными лохмами, застила свет, а Котофей Котофеич все сидел у окна пригорюнившись, не спускал глаз, глядел на дорогу.

    В окне сидел Кучерище.

    Привязался Кот к Кучерищу, а Кучерище к Коту.

    Оба в оба глядели.

    – Надоумь меня, Демьяныч! – мяукал Кот.

    Кучерище ощеривался:

    – Дай сроку, Котофеич, все устроится.

    И молча выползал Червячок из ямки. Рос Червячок, распухал, надувался, превращался в огромного страшного червя, потом опадал, становился маленьким и червячком уползал к себе в ямку.

    – Кис-кис! – кто-то кликал, как Зайка, из ночи и грустно и жалостно.

    Огонечек в фонарике таял.

    11

    Ранним рано, еще Петушок – золотой гребешок не примаслил головки, вышел Котофей Котофеич из башенки выручать свою Зайку.

    Всю дорогу по наущению Кучерища Демьяныча и Чучела-чумичела шел Кот степенно, заводил умные речи. Никого не обошел он, со всяким хлеб-соль кушал. Встретились Коту по дороге два Козла-барана 222, ударялись Козлы-бараны друг о друга стычными лбами. Кот и Козлов не забыл, помяукал бодатым. Переночевал он ночь у Бабы-Яги, с Ягой крысьи хвостики ели. Посидел часок-другой у Артамошки с Епифашкой, осмотрел их гнездо, похитрил чуточку.

    – Зайка теперь рыбкой плавает, доловилась! – ехидничали полосатые.

    – А я ее съем! – подзадорил Кот.

    – Ан не съешь!

    – Ан съем, и очень просто съем!

    – Да как же ты ее съешь? Разбойники ее караулят!

    – Ну и пускай себе караулят.

    – Разве что Коза... – почесался Артамошка.

    – Конечно, Коза! – подхватил уверенно Кот, будто зная в чем дело.

    – А даст ли Коза холодненькую водицу? – усумнился Епифашка.

    – За водицей дело не станет, Гагана обещала! – сказал Артамошка.

    Слово за слово, всю подноготную Кот и выведал.

    Насулили Коту Артамошка с Епифашкой золотые горы, пошли Кота проводить, да на другую дорогу и вывели: не к подземелью, а нарочно опять к Зайкиной башенке.

    Вот они какие, полосатые.

    Уж и плутал Кот, плутал, только на осьмую ночь пришел Кот к подземелью.

    Все, как водится, вышли двенадцать черных разбойников, сказали разбойники заклинание и скрылись.

    – Чучело-чумичело-гороховая-куличина, подай челнок, заметай шесток! – сказал Кот по-разбойничьи и вошел в подземелье.

    Вошел Кот в подземелье да хвост поджал.

    Неласково встретили Кота двенадцать черных разбойников.

    – Иди, Котофей, – сказали разбойники, – отправляйся, Котофеич, подобру-поздорову домой, пока цел, нет у нас тут для тебя никакой корысти.

    – А Зайка? – замяукал Кот.

    – Зайка! – заартачились 223 разбойники: – Не отдадим мы тебе Зайку никогда! Зайка у нас рыбкой плавает, и мы на ней все женимся: такая она беленькая, беляночка.

    – Ну, вы меня хоть чаем угостите, а я вам сказку скажу, – будто сдался Кот.

    Согласились разбойники, велели самовар подать, а сами расселись вкруг Кота, рты разинули.

    Кот пил вприкуску, передыхал, сказывал.

    Рассказывал Кот длинную-длинную сказку о каких-то китайских яблочках и о купце китайском, запутанную сказку без конца, без начала.

    Разбойники слушали, слушали Кота и заснули. А как заснули разбойники, опрокинул Кот чашку на блюдечко, да и пошел по банкам ходить, искать Зайку.

    – Кис-кис! – тихонько покликала Зайка.

    Котофей Котофеич и догадался, выловил Зайку лапкой, обернул в платочек да себе в карман и сунул.

    А разбойники дрыхнут, ничего не видят, ничего не слышат.

    Тут загреб Котофей Котофеич в охапку черную шкатулку, сказал заклинание да поминай как звали.

    – Э-эх! – укорял дорогой Котофей свою Зайку-рыбку.

    – Да я, Котофей Котофеич, только одну хотела рыбку поймать, самую маленькую.

    – Ну и стала рыбкой, прости Господи! – чихал Кот, не унимался.

    Зайка едва дух переводила, так прытко стремился Кот в башенку.

    И только когда сестричка-звездочка с елки на Кота глянула, сел Кот посидеть немножечко.

    Вынул Котофей Котофеич платочек из кармашка, развернул платочек, покликал Козу рогатую.

    Прибежала Коза рогатая, дала Зайке-рыбке холодненькой водицы. И превратилась Зайка-рыбка в настоящую беленькую Зайку.

    – Опасность, друзья мои, миновала: разбойники ошалели от гнева, пустили погоню... да не в ту сторону.

    – Ну, спасибо тебе, Коза рогатая, – благодарил Кот, – заходи когда к нам Зайку пободать.

    – Хорошо, зайду когда-нибудь, – отвечала Коза, – да лучше вот что, я вас сейчас до дому провожу...

    Так втроем и отправились: кот Котофей, Зайка да Коза рогатая.

    Много было страху и опаски: и с дороги сбивались и погоня чуялась, и топали шаги Буробы.

    Артамошка с Епифашкой попали впросак и в отместку Коту свои козни строили.



    12

    Радость необычайная, радость невыразимая! Достигли путники башенки!

    Пошел в башенке дым коромыслом.

    Снова пляс, снова смех, снова песни.

    Прибежали Белки-мохнатки, притащили кулек каленых орехов, вылез из отдушника Чучело-чумичело, прискакала Лягушка-квакушка о двух задних лапках, выполз Червячок из ямки, явился и сам Волчий Хвост, улыбался Хвост поджаро, болтался.

    А гадкий Зародыш сел на корточки в угол, ударил в ладошки, – и начались хороводы.

    Водили хоровод за хороводом, из сил выбились.

    А Коза всех перебодала, да и опять в лес за кленовым листочком, только Козу и видели. А Чучела-чумичела чуть было Котофей Котофеич не съел: такая у Чучела соблазнительная мышиная мордочка выросла!

    – Э-эх, кум, – пенял Коту Чучело, – не говорил ли я тебе, что ты меня съесть захочешь?!

    Кот извинялся.

    Кучерище сидел в окне, ел игрушки, головой поматывал.

    То-то веселье, то-то потеха!

    Насилу Зайку спать в кроватку уложили, – так разрезвилась, из рук вон.

    И три дня пировали в Зайкиной башне.

    На четвертый день утром приступил старый кот Котофей Котофеич к Зайке, тронул Зайку лапкой, сказал Зайке:

    – Отпусти меня, Зайка, отпусти, беленькая, из башенки по свету погулять, выхолил я тебя, Зайку, вынянчил, пора и на волю мне.

    Утерла Зайка слезки себе пальчиком, погладила по шерстке Котофея Котофеича и говорит:

    – Как же я без тебя жить буду, Котофей Котофеич, меня Буроба съест.

    – Не съест, Зайка, не съест, беленькая, где ей, ну а придет старая, ты только покличь, я и вернусь в башенку.

    Поцеловала Зайка Кота в мордочку, вытащила из новой сумочки любимый свой бисерный кошелечек с павлином, подарила его на память Котофею Котофеичу.

    – Голубушка беленькая, Зайка моя! – прослезился растроганный Кот.

    Так и покинул Котофей Котофеич Зайкину башенку, пошел с палочкой по свету гулять.

    И осталась Зайка одна в башенке, надела себе Зайка золото на пальчики, взяла у Зародыша афту 224 – такую краску, размазала афту на дощечку и стала свой собственный портрет писать.

    Придет старый Кот, вернется Котофей в башенку, Зайка ему портрет и отдаст.

    – Афта-афта! – гавкал в трубе собачонкой Васютка, сынишка Кучерищев, стерег башенку.

    Петушок – золотой гребешок на заре по заре распевал петушиные голосистые песни.

    И играло солнце над башенкой так весело, весеннее.
    1905

    МЕДВЕЖЬЯ КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПЕСНЯ 225

    Баю бай-бай, Медведевы детки, – баю бай-бай.

    Косолапы да мохнаты, бай-бай

    Батя мед ушел искати, – баю бай-бай,

    Мама ягоды сбирати, бай-бай.
    Батя тащит соты-меды, – баю бай-бай,

    Мама ягодок лукошко, бай-бай.


    Кто оленюшке, кто медведюшке, – баю бай-бай.

    В лесе колыбель повесил, бай-бай.


    Вышли воины удалые, – баю бай-бай,

    Небаюканы, нелюлюканы, бай-бай.




    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Избранные произведения