• УПЫРЬ 266
  • СОН-ТРАВА 268
  • ВЕРБА 269
  • РАДУНИЦА 278
  • КАМЕННАЯ БАБА 283
  • КРЕС 286
  • НЕЖИТ 292
  • КОЛОВЕРТЫШ 304
  • ХОВАЛА 305
  • МАРА-МАРЕНА 306
  • МАРУН 308
  • РОЖАНИЦА 310
  • ЗАВИТУШКА 320
  • ВЕ́ЩИЦА 321



  • страница8/29
    Дата29.01.2019
    Размер4.74 Mb.
    ТипЛитература

    Избранные произведения


    1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   29

    ЗМЕИНЫМИ ТРОПАМИ



    КОПОУЛ КОПОУЛЫЧ

    Занесло все дороги, все летние тропинки, замерзли болота, застыли ручьи, сравнялись реки, засумерился день, легла зима – легли снега, путь стал.

    Скрип ворота, – мороз на дворе!

    У Копоула тепло. Хорошо и тепло Алалею и Лейле зимовать у Копоула в теплой избе.

    И светла и просторна изба Копоула, что Кощеев дворец. Много собрано в ней всяких волшебных диковин, как у Кощея: меч-самосек, топор-саморуб, палка-самобойка, гусли-самогуды, ковер-самолет, санки-самокатки, сапоги-скороходы, шапка-невидимка, скатерть-самобранка.

    Копоул – сам хозяин – кум Котофея, ворчливый шамчун: не может ни скоро сказать, ни скоро пройти, то щами подавится, то лапшей захлебнется. Но зря никогда Копоул не похвалится небылыми речами и по правде слово рассудит. Носит Копоул от сглазу лапу слепого крота, и, хоть не надо ему колдовской неодолимой защиты, пьет всякий день настой жабьей косточки.

    Одиноко в лесу живет Копоул среди лютых морозов в Кощеевом царстве. Баран, и гусь, и петух давным-давно ушли от Кота, и лисица ушла от Кота.

    – Что за шерсть, что за хвост! – вспоминает Копоул свою неверную лису, свое прошлое семейное житье-бытье.

    А неукротимые звери – соседи Копоула – куцый волк, который волк хвостом в проруби рыбку ловил, да с отрубленной лапой медведь, который медведь к старику и старухе по ночам приходил, пел свою страшную медвежью песню, – волк и медведь сами на старости лет и недолуки и неудаковы. Волк еще хорошо языком ищет соринки в глазах, но о хвосте успел позабыть, а медведь, хоть и не прочь спеть свою страшную песню, да не страшно нисколько, и не забьет косолапый вола, как бывало, не закусит зайцем, как бывало.

    Сойдутся свирепые неукротимые звери из своих заброшенных лубяных и ледяных избушек к Коту для совета и знай одно себе: дружно Копоулу подхрапывают.

    Который ворон летает за море и приносит живую и мертвую воду, вещий за все зимовье – от ноября до февраля – даже ни разу не каркнул и только на Наума – в именинный кошачий праздник показался в Кощеевом царстве: сам пришел в гости к коту Копоулу.

    А который кузнец Требуха сковал Бабе-Яге тонкий голос, еще третьего года пирогами объелся и приказал долго жить после Никольщины.

    Не надо Копоулу колдовской неодолимой защиты.

    Глаза Алалея и Лейлы – не злые, не сглазят.

    – А кто вас знает! – говорил Копоул, принимая слова их в досаду, и сам крепко держался за лапу слепого крота.
    Расседает земля от мороза.

    Тяжки и плящи морозы.

    В чистом поле белеют снега. И лишь ель и сосна зеленят белую зиму.

    А в метельные ночи старый черт закрывает месяц косматою шапкой, и метель, набрав снега, размахнется комом и пустит в окошко.

    От ноября до февраля – волчье темное время.

    Стучат зубами голодные волки.

    – Копоул Копоулыч, не косоурьтесь, расскажите-ка сказку! – просит Лейла.

    И знает Копоул, знает и перезнает много всяких докук и балагурья, да чуфырится: как можно, ведь тысячу и одну ночь терся кот в коленях у Шехерезады, когда рассказывала Шахриару сказки Шехерезада!

    – Это ни к чему не поведет, это, похоже, не выйдет! – вот и весь сказ Копоула: и на речи не ставится и на сговор не сдается.

    Скуки ради ходят Алалей и Лейла из горницы в горницу, смотрят в окно. И сколько раз, провожая студеные дни, нетерпеливые, они пересчитывали лысых, чтобы на двенадцатого лысого мороз пересел. Не слушал мороз Алалея и Лейлы: нагуляется по двору, засядет и сидит трескун на Кощеевом озере, выставит ветру свой красный нос.


    Расседает земля от мороза.

    Тяжки и плящи морозы.

    Кует зима звездный небесный свод.

    Днем, как и ночью, норовил Кот поспать, похрапеть, поваляться, позевать, потянуться, и уж ты от Кота ничего не добьешься – ни за холодную воду. Но нападал добрый стих: вдруг раздобрится Кот, поведет долгим усом, – и начинается сказка, ладно удуманная, хорошо улаженная, зимняя копоулова сказка.



    УПЫРЬ 266

    Не ведьма Дундучиха застилает на ночь стол скатертью, не ступой закостила наброжая – кроет землю белый снег, летят-падают хлопья надранными лохмотьями, воет, вьется вьюга, выбухает вихорь, метет метель-поземелица, закуделила.

    Третий день и грустна и печальна коротает дни в серебряном тереме царевна Чучелка.

    Третий день, как печален и грустен уехал царевич Коструб за Лукорье.

    За морем Лукорье, там реки текут сытовые, берега там кисельные, источники сахарные, а вырии-птицы 267 не умолкают круглый год.

    Полпути не проехал царевич, занемог в дороге и помер. И в чужом краю его схоронили.

    Вот среди ночи слышит царевна, под окном кто-то кличет:

    – Чучелка, Чучелка, отвори!

    Вся зарделась царевна: узнала Коструба.

    Думает царевна: «Это он, это жених, царевич вернулся с дороги!» Встала. Отворила.

    – Бери свои белые платья, жемчуг. Я в чужом краю завоевал себе землю, мой подземный дворец краше Лукорья.

    Надела Чучелка белые платья, жемчуг. Спешит на крыльцо.

    А он ее за руку и на коня.

    Взвился конь и помчались.

    Мчатся. Мчится царевич с царевной. Страх змеей заползает на сердце: видит царевна, под нею не конь, таких не бывает, а ветер.

    Ветер-вихорь несет их сквозь темные леса, сквозь мхи и болота – ржавцы болота в шары-бары – пустое место.

    Поравнялись с церковью, повернули на кладбище.

    Тут конь исчез.

    И вдвоем остались они над могилой: царевич Коструб и царевна. А в могиле чернеет из-под снега дыра.

    – Вот мои земли, там мой дворец, там мы отпразднуем свадьбу: дни будут вечны и пир наш веселый без печали, без слез... – полезай!

    – Нет, – отвечает царевна, – я дороги не знаю, ты – наперед, я – за тобою.

    Послушал царевич царевну, пропал в могиле.

    И одна осталась царевна над черной дырой. Сняла с себя платья – да в могилу.

    – На же, тяни за собою. Вот белые платья, вот жемчуга! – и, сбросив в могилу все до сафьянных сапожков, заткнула дыру, да бежать без дороги по снегу, сама не знала куда.

    Летела царевна, летела – вдалеке огонек мелькает – прытче бежит. Добежала, смотрит: изба – одна одинока изба стоит среди поля. Бросилась к двери, вломилась в сени, да в горницу...

    Мертвец на лавке лежит, больше нет никого, и светит свеча.

    Царевна со страха на печку, забилась в угол, сидит тихонько.

    А там на кладбище, а там на могиле обманутый вышел из гроба царевич. Созвал Коструб мертвецов и полетел с мертвецами вслед по царевну.

    Прилетел до избы, кричит через окно:

    – Мертвец, отвори мертвецу! Будем с живым пир пировать!

    Зашевелился мертвец: то ногой, то рукой поведет. А потом с лавки как встал и пошел, дверь отворил.

    И нашло мертвецов полным-полна изба. Окружили печь, кличут царевну:

    – Вылезай, вылезай – будем пир пировать!

    – У меня нет рубашки и сафьянных сапожков, принесите мне: там они на могиле! – говорит мертвецам царевна.

    Посылает царевич мертвеца на могилу.

    И вернулся мертвец, принес и рубашку и сапожки.

    И опять кличут царевну.

    А она им: то, говорит, рукавичек нет, то платка у нее нет, то пояса...

    Но мертвецы ей все из могилы достали: все платья, весь жемчуг до последней крупинки.

    Кличут царевну:

    – Вылезай, вылезай – будем пир пировать!

    И надела царевна белые платья, жемчуг, – вышла. Вышла царевна. И в кругу мертвецов замерла.

    А! как обрадован мертвый живому!

    – Я тебе верен за гробом, – целовал царевну мертвый царевич, и с поцелуем живая кровь убывала – теплая кровка текла в его холодные синие жилы.

    Третьи петухи пропели – мертвецы разлетелись по темным могилам, там, в могилах, облизывали красные губы.

    Не вернулась царевна в свой серебряный терем. Нашли Чучелку утром – белая, как белый снег, без единой кровинки, далеко в чистом поле в мертвецкой избе.


    Вьется вьюга и воет, валит и, опрокидывая, руша, сбивает с ног. Разворотила, нелегкая, дубья-колодья, замела дверь, засыпала окна – хоронит серебряный Чучелкин терем.

    Холодна зима – белый снег.



    СОН-ТРАВА 268

    Дождались весенней поры. Уходила зима. А была она долгая и суровая – снег по пазуху. Наступили первые теплые дни.

    Ясных дней еще нет. Ясный Яр не отомкнул еще неба. Огненный, разбудил Яр черную землю.

    И пусть свистит в поле ветер, пусть свистом зовет зима снег на помощь! Снег тает в поле, и раз от раза темнеет река.

    Вздуется лед, тронется река – грозно Яр разомкнет горячее небо – поплывет река, и, широкая, зашумит она, как грозовое небо.

    – Руки наши крепки, глаза видят ясно, и мы поплывем! – повторяет за Алалеем верная Лейла.

    Они на воле. Так они рады весеннему первому дню.

    Они на воле, они встретили первый цветок.


    Как печален и грустен первый весенний цветок!

    Сон-трава – синеглазый подснежник – глядела печально, и на тяжелых темных ресницах горела слезинка.

    Что огорчает ей сердце? Ждет ли кого? Или нет никого, кто бы утешил печальное сердце?

    У цветов есть мать, у Сон-травы – мачеха. Разбудит Яр землю. Проснется земля. Но еще спят под землею и трава и цветы.

    «Просыпайся, иди на землю, там светло, там все твои браться и сестры, там играют птицы!» – скажет мачеха нелюбимой синеглазой сиротке.

    И, послушная, она выйдет на землю одна, без братьев и сестер, одна из-под снега. Еще спят под землей и трава и цветы.

    Ее в колыбели никто не баюкал, ее на руках никто не нянчил, ее ласковым словом никто не забавил...

    Печально и грустно стоит Сон-трава – синеглазый подснежник.


    В тихом вечере тихим полетом плывут по теплому небу перелетные птицы.

    Птицы все прилетят в свои гнезда. И выйдет из леса медведь. И закукует горькая кукушка.

    – Руки наши крепки, глаза видят ясно, и мы полетим! – повторяет за Алалеем верная Лейла.

    Они на воле. Так они рады весеннему дню.

    И синеглазая Сон-трава печально глядит на них.

    – Ты, сестрица, дождешься солнца! – сказала ей Лейла, и далеко разносился ее голос по воле: – Солнце, солнышко, выгляни, высвети! Солнце, солнышко!



    ВЕРБА 269

    Уж заря, золотясь, осыпается розами в реку.

    Отошли дни потемы 270, потухли всполохи 271.

    Уж по заре златорукое солнце возносит руки над миром, зарное 272, нет ему белого облака, чтобы закрыться, захватить все небо.

    Небо обняло землю, горячо обнимает.

    И земля принялась за свой род.


    Первая – Верба. Верба, еще из-под снега распушив свои алые гибкие лозы, тихо подымает веки, и седые пушистые вии озолотились слезами.

    И куда ни пойдешь, и куда б ни взглянул, встретишь вестницу мая – печальную Вербу.


    «Я, последний и самый любимый, рожденный в Купальскую ночь 273, расскажу тебе, Лейла, о моей матери Вербе.

    Моя речь невнятна, – я очень долго молчал, мои слова странны, – я очень стар.

    Я не помню, как это было, – мои руки сухи, мои пальцы вялы, а у моей матери руки были влажны и пальцы крепки.

    У меня было много братьев, сестер, сестер-братьев, все они были старше и разбрелись по земле, кочуя до самого края. Их было так много, их было больше, чем звезд на небе.

    Я помню – мои ноги быстры и легки, как крылья, а во лбу свети-цвет 274 купалы. «Ты засвети свой цвет, Купало!» – сказала мне мать.

    Я помню – мы шли искать новую землю: на старой нам стало тесно. Мы шли долго в ночи, раскапывали пальцами землю – гадали о будущих днях. Черная, сбросив белые снеги, земля лежала под нами и, тая, дымилась, а в ее черном сердце зависть свивала гнездо.

    Моя мать сильна и всех прекрасней. И пускай после мая знойные дни и жгучие вихри, и пускай по болотам в полночь, заманивая путников в гибель, сверкают огни-одноглазы, и полднем Полудницы 275 летят в пыли вихрей, и пускай, чуя мертвых, вопит Карина276, и пускай несет темная Желя 277 погребальный пепел в своем пылающем роге, – моя мать сильна и всех прекрасней.

    И на земле цветов было меньше, чем моих братьев, и на земле лесу было меньше, чем моих сестер, и на земле рек-озер было меньше, чем моих сестер-братьев.

    Я не помню, как это было – а как всходить заре на гору, перед рассветом, мы вступили в болото, и вот черные руки вдруг поднялись из земли и крепко охватили мать под грудь сзади и, обняв, повлекли ее в топь за собою...

    Я не помню, как это было, – я стою на краю трясины и кличу и зову мою мать: «Где найду я новую землю!» – И кличу братьев: «Где найду я мать!»

    А под землею глубоко я вижу, горят, как свечи, глаза. А мать стоит – не мать, печальная верба».

    РАДУНИЦА 278

    К нам! – торопитесь, весенние ветры!

    Грачи прилетели, пробила лед щука 279, вскрылись реки, идут, говорливые, и распушилась верба.
    Эй, ты – весна!

    Ой, лелю, лелю весна! 280


    Уж прошумели грозолетные тучи, неразгонные дождем пролились студеницы 281.

    И ударило молотом в камень, в зеленый дуб прямо под корень.


    Эй, ты – весна!

    Ой, лелю, лелю весна!


    По теплому небу алым развоем 282 наливается роза-заря.

    Алый вечер угас, темная Стрига тьму собирает для ночи.

    Ночь кипит, весенняя – распущены темные косы. А куда ни взглянешь – звезды.

    Но моя душа полней печалью.


    Эй, ты – весна!

    Ой, лелю, лелю, весна!


    К нам! – торопитесь, весенние ветры!

    Уж восходит из недр ночи красное Солнце, разрываются тяжкие цепи, – низвергается Стрига.

    И несутся весенние ветры из вечного лета, несут, колыхая, на крыльях семена лесу и полю, а сердцу любовь, и навевают горячую в сердце.
    Эй, ты – весна!

    Ой, лелю, лелю, весна!



    КАМЕННАЯ БАБА 283

    Ушла зима с морозами, с трескучими...

    Взошло солнце, согнало снеги.

    Пошла вода вольная, полноводная. Подмыла сучки, ветки, отросточки.

    Весна приехала.

    Весна-красна в аржаном колосе на сохе, на овсяном снопу, веселая, привезла ясные дни, частый дождь, зеленую траву.

    Приударил дождь.

    И раскинулись кусты, вошли ручьи в русла, зазеленели луга.

    Пойте, птицы, и вечером и утром, – всем нам веселье!
    Алалей и Лейла качались на качелях, мылись громовой водой, прыгали через костер. Ветер, вода и огонь их сохранят.

    И уж им не сиделось на месте у Копоула в Кощеевом царстве: манил лес, поле, дорога.

    – Будь здоров, Копоул Копоулыч, спасибо тебе за зимний приют: будем помнить твою ледяную горку, блины и вечера, когда рассказывал ты сказки.

    – Моряне, не забудьте, кланяйтесь, как попадете на Море-Океан, её в волнах видно! – прокурлыкал Копоул на прощанье: седой кот на огороде копался, капусту да лук садил.

    И снова пошли они в путь.
    От кургана к кургану их вела ковылевая степь, шелковая, колыхалась волною. Ночью месяц светил, освещая дорогу.

    По небесному краю раскрывалось синее море и, разлившись широким-широко, улетало, как лебедь. Попадались верблюды: угрюмо и молча шел верблюд за верблюдом... И пробегали стада белых овец, порошили, как снег, зеленую степь.

    – Эту ночь не пойдем, Алалей, заночуем тут у кургана возле той вон Каменной Бабы!

    Вышли звезды, пустились по весеннему небу искать золотые ключи от восхожей зари. В тихом сне приумолкла земля.


    Баба смотрит в ночь. Они смотрят на Бабу.

    – Что ты, Баба? Что ты смотришь? Что ты знаешь?

    – Я баба не простая, я Каменная Баба, – провещалась Баба, – много веков стою я в вольной степи. А прежде у Бога не было солнца на небе, одна была тьма, и все мы в потемках жили. От камня свет добывали, жгли лучинку. Бог и выпустил из-за пазухи солнце. Дались тут все диву, смотрят, ума не приложат. А пуще мы, бабы! Повыносили мы решета, давай набирать свет в решета, чтобы внести в ямы. Ямы-то наши земляные без окон стояли. Подымем решето к солнцу, наберем полным-полно света, через край льется, а только что в яму – и нет ничего. А Божье солнце все выше и выше, уж припекать стало. Притомились мы, бабы, сильно, хоть света и не добыли. А солнце так и жжет, хоть полезай в воду. Тут и вышло такое – начали мы плевать на солнце. И превратились вдруг в камни.

    Высокая шапка на Бабе закачалась, а руки, сложенные на животе, поднялись к высохшей каменной груди.

    – Да вот тоже, непоседы вы, все-то бродите, знаю вас, не впервой вас вижу: с Волхом 284 рыскали, помню... В Духов день земля именинница, не скачите вы в зеленый день, не кувыркайтесь, не стучите, а встаньте рано да поцелуйте мать нашу землю, поздравьте! Да еще животных, скотов не обижайте, коней, оленей кормите, поите, приглядайте...

    – Баба, баба! Скажи нам, ты нас видела, ты нас знаешь, скажи нам, где лежит Море... дойдем мы до Моря-Океана?

    Но Баба ничего не сказала. Баба смотрела в ночь.

    А по небу звезды серебром висли – искали ключи.



    ЛУЖАНКИ

    Три белоснежные ветровы сестры – Буря, Вьюга и Метель простились с любимым братом Вихрем и ушли за море в скалы до зимних студеных дней.

    Гром прогремел, ударил гром в источник до дна. Трубили небесные трубы, блистали мечи, летели стрелы. И пролился теплый дождь.

    Досыта полил дождь хлебородницу землю, доверху наполнил воды – реки, луга и озера, и грозою и громом крепко натянул литые серебряные струны от берегов до берегов.

    Реки шумели, как гусли, со звоном половодья звонко по литым серебряным струнам била волна, бежала говорливая, несла счастье.

    И зазорились ясные зори, разлистился лес, зацвели все лужайки и рощи, запорошились белой душистой черемухой погосты и кладбища, полетела из улья по цвету Ефрея-пчела за медом, воском, и затеснились пчелки-подружки у огорода вкруг Фелины-пчелы и Аросиды, пчел старших, перекликнулся выпью Водяной с Лешим, и на красных холмах от зари до зари застонали свирелью песни-веснянки, песни-заклички, оклики мертвых.

    Реки шумели, как гусли, со звоном половодья звонко по литым серебряным струнам била волна, бежала говорливая, несла счастье.
    Ключом закипала жизнь в обогретом, ожившем сердце – и уж плещет она, горячая, льется, кипит ключом и там в небе, и там в земле, и там в воде, и там в огне. И как просторна, как необъятна – и далеко покажется и широко поглянется! – как необъятна, необозрима весенняя молодая земля с солнцем и месяцем, с зорями и звездами!

    Всем своя воля – до-вольная, разволица, разволье и раздолье.


    Чуть заря занялась и по заре запела сизая птичка, а Алалей и Лейла уж на воле – в пути.

    – Лейла, а куда улетели, как два голубых голубка, твои глаза-голубки, Лейла?

    – Ты их не видишь?

    – Где они, Лейла?

    – Лужанки! Лужанки проснулись! Как они рады... Алалей, какие золотые кудряшки!

    На лугу в полой воде купались Лужанки 285. И подымали брызги, – летели, рассыпались брызги дробнее маку. Так весело, так рады были заре Лужанки. И кудрились их золотые кудряшки.

    – А мне, Алалей, можно... Я им скажу: вы мои братцы – Лужанки, я ваша сестрица Аленушка. Они меня пустят? Я сестрица Аленушка! И ты тоже скажешь...

    – Лейла, солнце встает.

    И загорелось, встало солнце, и под солнцем загорелась земля, и в первых лучах скрылись Лужанки.

    – Где мои Лужанки?

    – Улетели в лучах...

    – А на лугу?..

    – На лугу их ночь, – на лугу они спят. На лугу их утро, – на лугу они умываются, чтобы к солнцу лететь.

    – Какие золотые кудряшки! Алалей... я – не Лужанка?

    – Ты... ты сестрица моя Аленушка – Лейла!

    Лейла под солнцем вся золотая. Как два голубых голубка, ее глаза-голубки улетели с лучами, за первыми лучами, – за золотыми Лужанками, к солнцу.


    Реки шумели, как гусли, со звоном половодья звонко по литым серебряным струнам била волна, бежала говорливая, несла счастье.

    КРЕС 286

    Эна какая – разливная весна! Повытаял снег с полей, повынесло лед с реки, разошлась вода со льдом, разлились реки с гор, протекли мелкие речки – бьют ключи, и, круглые, полные с берегом, катят озера.

    А по россыпи волн на воле Водыльник 287. И лишь одна его голова – куча сенная, торчит над водою: ничем не заманишь чумазого в темень на остудное 288 дно, довольно зимой наклевался ершей, и плывет, охмелел.

    Суховерхое дерево греется. Веселеет еловая роща.

    Оживают дыбучие мхи.

    Вот облако к облаку, – пушистые облачки сходятся.

    Пугливо за облако теряется солнце.

    И уж движется туча хмуро и грузно: заждалась свистучая, шатает подоблачье.

    Горностай тягу дал под малиновый прутик.

    Черкнула ласточка.

    Да как затора́ндит да как загрохочет – с грохотом – громом катит гремящий Громовник: с уклада складено сердце, с железа скованы груди. Тороком-вихрем 289 режет Громовник небесные снеги.

    Подымает тугой лук. Нацелил. Спускает стрелу – крес – –!

    И всполохнулся от искры небесный свод, весело, весело горит. И земля под топот толкучего грома, просверленная меткой стрелой, горит.
    Пробудились, встают клевучие змеи, встает все зверье и все птицы и приветливые и догадливые, хищные, жалобные, горе-горькие, скоролетные, златокрылые, говорящие, косатые – сокол, орел, соловей, и гусь заблудущий, и сорока поскокунья, и ворона полетучая, и загнанный заяц.

    И до самого вечера, пока туча держалась и вовсю громыхал бесстрашный Громовник, звон-унылая песня зверья разливалась с края по край – с берегов небывалых до берегов, где бездорожье живет.

    И до капельки вылилась туча, высеяв землю.
    Любуясь, по синим дорогам уплыло солнце, а за солнцем теплая ночь поднялась над теплой землей.

    На прибойном сыром берегу вещая Мокуша 290, охраняя молнийный огонь, щелкала всю ночь веретеном, пряла горящую нить из священных огней. Кузнецы стояли в кузницах, разжигали булат-железо, ковали железные обручи на любое сердце. И водные Бродницы 291, плавая тихо, волновали синие воды и, чаруя глубокие недра, призывали навов из темных могил.

    – Проснитесь и пойте! Проснитесь! Наступило всему воскресенье! Начинайте весеннюю пляску!

    В земле копошилось, раскатывались камни, рассыпались пески, расступалась земля.

    А там – ненаглядные звезды. И до зари, как всходить ей на небо, звезды, играя, свивали тоску, ненаглядные.

    НЕЖИТ 292

    Вот пришел ярец-май 293 с ясными днями, поднял и слил яроводье 294. Лили дожди и пролились. Канули сиверы – ветры.

    С теплым ветром из-за теплого моря комары прилетели.

    И текут безуемно гульливые реки.


    Гуляй, поколь воля!
    Выгнана вербою в поле скотина. Засеяна черная пашня. В поле и в лесе ночью и днем заливаются – свищут певчие птицы: перелетные, не обошли они, не забыли наши края.

    Русь – сторона родимая. Жить – она веселая.

    Падают белой зарею большие Егорьевы росы.

    Рано солнце играет.

    Соловьиные дни.
    Гуляй, поколь воля!
    Все оживает, все пробудилось. Прогремел первый гром, и земля очнулась.

    Выглянули горные мавки 295 с красных гор и высоких буянов 296 – стало невмочь им в их зимних вершинных могилах.

    Тихо веют горные ветры. Парит на солнце.

    Встала чуя-змея, вывивается: чует снедь.

    Вылез из-под коневой головы и сам неприкаянный Нежит, ей встречу идет.
    Гуляй, поколь воля!
    Торна, бойка дорога.

    Вот обогнул Нежит старую ель и бредет – колыбаются сивые космы. Подвигается тихо, толчет грязи по мху и болоту, хлебнул болотной водицы, поле идет, другое идет, неприкаянный Нежит, без души, без обличья.

    То он переступит медведем, то утишится тише тихой скотины, то перекинется в куст, то огнем прожигает, то как старик сухоногий – берегись, исказнит! – то разудалым мальцом и уж опять, как доска, вон он – пугало пугалом.

    Доли не чаять и не терять – Нежитова доля.

    Далее день. Вечереет.

    В теплых гнездах ладят укладываться на ночь.

    Ночь обымает.

    Ночь загорелась.

    Затянули на буйвищах 297 устяжные песни.

    Веет с жальников 298 медом и сыченой брагой.

    Легкая лодка скользнула в ракитник. Раздвинула куст Волосатка 299, пустилась Домовиха по полю ко двору к Домовому.
    Гуляй, поколь воля!
    В ночнине кони в поле кочуют, зоблют.

    Сел Нежит в мягкую траву, закатил болотные пялки, загукал 300 Весну.

    А на позов из бора отукает Див.
    Гуляй, поколь воля!
    Подливает вода – колыхливая речка, подплывает к самым воротам.

    Разъяренилась песня.

    А там за рекою старики стали в круг, изогнулись, трогают землю, гадают: пусть провещает Судина!

    И волшанские жеребья 301 кинуты.

    Слышит ярое сердце, чует судьбу, похолодело...

    Резвый жеребий 302 выпал – злая доля выпала ярому сердцу.

    Яром туманы идут. Поникает поток. Петуха не добудишься.

    Дуб развертывает свежие листья.

    И матерь-земля родит буйную зель 303.
    Гуляй, поколь воля!

    КОЛОВЕРТЫШ 304

    Широкая, уныло день и ночь течет Булат-река, тиноватая, в крутых обсыпчатых берегах с пугливою рыбою.

    Умылись наши путники в речке, переехали речку Соловьиным перевозом и вошли в густой лес. И всю ночь до зари пробирались они лесом по темным, тайным дорогам. Всю ночь вела их дорога то сквозь трущобы, то пропастями.

    И трижды далеко петухи пропели – трижды клевуны пропели.

    Взошла заря.

    А на заре, в подсвете, в восходе солнца девять кудрявых дубов остановили их путь.

    У девяти дубов, между двенадцатью корнями стоит избушка на курьей ножке.

    Тихо обошли они дубы вокруг избушки, робко заглянули в три окна. Но тихо: не повернулась к ним избушка, ее не повернула куриная нога. И в окнах ни души, не слышно крика, ни шума, ни суетни, – знать, покинула ведьма избушку!

    На крыше сидела серая сова – чертова птица, а у курьей ноги, у дверей, пригорюнясь, сидел Коловертыш: трусик не трусик, кургузый и пестрый, с обвислым, пустым, вялым зобом.

    – Лейла, какой печальный Коловертыш!

    – Слепой, как птица сова?

    – Сова не сова, а глазастый и зоркий: днем и ночью разбирает дорогу.

    – А это что у него за мешок?

    – Это зоб, туда он все собирает, что ведьма достанет: масло, сливки – и молоко, всю добычу. Наберет полон зоб и тащит за ведьмой, а дома все вынет из зоба, как из мешка, ведьма и ест: масло, сливки и молоко.

    – Вот чудеса: Коловертыш!

    – Да, Коловертыш.

    Они поднялись по ступенчатой лестнице к двери, чуть приотворили дверь – на мышиный глазок, но Коловертыш остановил их.

    – Нет ведьмы, – сказал Коловертыш, – нет хозяйки: парившись в печке, задохнулась Марина уж тридцать три года.

    – Эко несчастье!

    – Бедняжка! Неужто задохнулась в печке?

    – Тридцать три года! – взгрустнул Коловертыш.

    – А ты сам Коловертыш?

    – Я сам Коловертыш, а бывало-то...

    – Что, что бывало?

    – А бывало-то, месяц стареет и ведьма стареет, месяц молодеет и ведьма молодеет, вчера она старая кваша – и не посмотришь, а завтра посмотрит и сделает пьяным. А горька, как сажа, сладка, как мед, надменна, как вепрь, язвительна, как слепень, ядовита, как змея. Разрывала Марина оковы, что твою нитку, захочет – змея уймет, его ярое жало, а захочет – суше ветра иссушит, суше вихря, суше подкошенной травы. Вот была она какая!

    – Марина-ведьма! – подхватила Лейла.

    – Марина-ведьма, уж тридцать три года...

    И, вспомнив Марину-ведьму, свою хозяйку, о себе рассказал Коловертыш, как ему скучно, – закрылись все радости, встретились напасти! – и не знает он, что ему делать, – ничего не видит от несносной печали! – и куда ему деться, оголодал он! – без Марины-ведьмы, без своей хозяйки.

    – А как тебя сделала ведьма? – допытывалась Лейла.

    – Из собаки сделала, мудрено меня сделала ведьма: ощенилась наша собака Шумка – Шумку волки съели! – взяла ведьма место – там, где щенята у Шумки лежали, пошептала, перетащила в избу в задний угол под печку, а через семь дней я на белый свет и вышел. Я – Коловертыш, вроде собачьего сына... Съешьте меня, Бога ради, мне скучно!

    – Что ты... мы вовсе не серые волки! Да полно, чего горевать, ну, чего? Ты и другую найдешь, ну, не Марину, ты другую найдешь... Шумку!– растрогалась Лейла, хотела утешить беднягу, который вроде собачьего сына.

    Коловертыш был неутешен: трусик не трусик, кургузый и пестрый, с обвислым, пустым, вялым зобом, – бултыхал Коловертыш пустым, вялым зобом.

    – Кого нет, того негде взять... Съешьте меня, Бога ради, мне скучно! – не унимался бедняга, капали крупные слезы из собачьего, верного глаза.

    Лейла туркнулась в дверь. И они попали в избушку.

    У самых дверей – ступа, из ступы, как заячье ухо, торчал залежанный войлок: видно, в ступе свил себе прочно ночное гнездо Коловертыш, и рядом со ступой помело длинное, под потолок, и кочерга, а по углам пустая посуда, – в пустую посуду Коловертыш выкладывал когда-то из своего зоба добычу: масло, сливки и молоко, – а на стене, в красном углу болтался замызганный, лысый воловий хвост и ожерельем висели вокруг сушеные змеи, кузнечики, песьи кости, ящерицы, акулье перо и рога оленьи, а на треногом столе – корки, крошки и черепки, а у печки – громовый камень, угли, кремень, кресало, горшок золы: – знать, у печки распоряжалась сова. И везде паутина – по щелям, по потолку, по углам.

    Вот где жила ведьма Марина: старела, как месяц стареет и молодела, как молодел старый месяц, а горька, как сажа, сладка, как мед, надменна, как вепрь, язвительна, как слепень, ядовита, как змея, захочет – змея уймет, его ярое жало, а захочет – суше ветра иссушит, суше вихря, суше подкошенной травы.

    – Съешьте меня, Бога ради, мне скучно! – тянул свое Коловертыш, кряхтел за дверью, у курьей ноги.

    Вот где живет Коловертыш, ничем неутешен и никогда – ни днем под солнцем, ни ночью под месяцем, ни ранними росами, ни вечерней зарею, без Марины-ведьмы, без своей хозяйки, верный ведьмин помощник – Коловертыш, который вроде собачьего сына.

    Постояли они в избушке, поглядели, подумали, – и за порог. И у девяти кудрявых дубов опять постояли, поглядели, подумали да, напившись ключевой воды у обожженного молнией среднего мокрецкого дуба, дальше – в недальний, неближний трудный путь по тернистой, унылой тропинке за широкую Булат-реку искать море, Море-Океан.

    – Прощайте! Прощай, Коловертыш!

    Коловертыш не тронулся с места, и лишь сова вспорхнула на оклик...

    – А ведьмины кости, косточки, костки черный ворон в поле унес, Ворон Воронович, уж тридцать три года, а собаку Шумку... Шумку волки съели, уж тридцать три года! – кричала вдогонку сова – чертова птица, серая, кричала с задавленным хохотом.



    ХОВАЛА 305

    Наволокло, – небо нахмурилось.

    Подымалась гроза, становилась из краю в край, закипала облаком...

    Поднялись ветреницы, полетели с гор, нагнали ветер и вихрь.

    Ветры воюют.

    И гремучая туча угрюмо стороною прошла.

    Не припустило дождем.

    И осталась земля-хлебородница не умытая, не напоена.

    Не переможешь жары, некуда спрятаться.

    И ходило солнце по залесью, сушило в саду шумливую яблонь, а в поле цветы, и жаркое село.

    Угревный день сменился душной ночью.

    По топучим болотам зажглись светляки, а на небе звезда красная – одна – вечерняя звезда.

    Поднялся Ховала из теплой риги, поднял тяжелые веки и, ныряя в тяжелых склоненных колосьях, засветил свои двенадцать каменных глаз, и полыхал.

    И полыхал Ховала, раскаляя душное небо.

    Казалось, там – пожар, там разломится небо на части, и покончится белый свет.

    Пустить бы голос через темный лес! – Не заслышат, да и нет такого голоса.

    И куда-то скрылся Индрик-зверь. Индрик-зверь – мать зверям – землю забыл. А когда-то любил свою землю: когда в засуху мерли от жажды, копал Индрик рогом коляную землю, и выкопал ключи, достал воды, пустил воду по рекам, по озерам.
    Или пришло время последнее: хочет зверь повернуться?
    И куда-то улетела Страфиль-птица. Страфиль-птица – мать птицам – свет забыла. А когда-то любила свой свет: когда нашла грозная сила, и мир содрогнулся, Страфиль-птица победила силу, схоронила свет свой под правое крыло.
    Или пришло время последнее: хочет птица встрепенуться?

    И куда-то нырнул Кит-рыба. Кит-рыба – мать рыбам – покинул землю. А когда-то любил свою землю: когда строили землю, лег Кит в ее основу и с тех пор держит все на своих плечах.


    Или пришло время последнее: хочет рыба сворохнуться?
    Грозят страшные очи, ныряет Ховала. С пути его не воротишь...

    И омлела на небе звезда вечерняя.



    МАРА-МАРЕНА 306

    Охватила заря край земли – вечереется день – вечерняя тихо заря поблекает.

    Смородина-речка дремлет. Голубые, огретые солнцем, отлились ее вешние воды.

    Прошли к берегу по воду девки: зноятся лица, поизмята шитая рубаха, примучились плечи.

    Не за горами горячей поре. Уж довольно морозу пугать с перезимья! – полегли все морозы, заснули в стрекучей крапиве.

    Пойдут хороводы. Заиграют песни.

    Полетят за густым белым облаком сквозь зарю, с вечерней зари до белого дня, купальские песни.

    По край болота жили лягушки, – квакчут.

    И тихо рассыпались звезды, ну – свечи, повитые золотом нелитым, нетянутым.
    Идет по луговьям, по ниве Мара-Марена, кукует тихо и грустно, кукует, изнемает тоскою дорогу.

    Шумят на шатучей осине листья без ветра.

    Клокочет кипуч-ключ горючий.

    Идет Мара-Марена, не топчет травы, не ломает цветов. С половины пути она оглянулась, – загляделись печальные очи, – далеко звездой просветила.

    Зеленеют луговья, наливается колосом нива.

    Боровая ягода зреет.

    Бряк под окошком!

    Там кто-то клянет и клянется. Зачем там клянутся Землею и Солнцем! Положи ни во что эту знойную клятву. Не будет от клятвы корысти.

    Взглянет Мара-Марена, просветит – скрасит весь свет и погубит.

    Все пойдет по ее.

    Все погибнет.

    Мара-Марена – в одной руке серп, в другой зеленый венок. Она сердце иссушит, подкосит вековое, разорвет неразрывное, вздует ветры, засыпет сыпучим снегом теплое солнце, размахает крепкие дубы.

    И затмится на радости день.

    И не уведает милый о милой, забудут: я ли тебя, ты ли меня...


    Идет Мара-Марена, замутила Смородину-речку, открывает кувшинки и дальше идет, восходит на горы – горы толкутся – и дальше долиной, по большому полю.

    И взмывала вослед ей непогожая туча с большим дождем, непроносная.

    Камнем шибается к звездам птица Могуль 307, и счастье-перо, кипя смолою, падает счастливому.

    Стой! Не приунять, не укротить безповинного сердца, бьет через край.

    Там волк, зачуяв смерть свою, завыл.

    И смыкается небо с землею.



    МАРУН 308

    Заморилась ильинская муха, заросла путь-дорога. Озимое поле вспахали, счастливо засеяли.

    Не оттянуться осенней поре. Падает желтый осенний лист.

    Вихорь, прогнав полевые ветры, стал на полете.

    И мглистое утро окуталось тихим дождем.

    Мглисто и тихо. Боже, как тихо!

    Или уж с моря вышли белоснежные ветровы сестры – Буря, Вьюга, Метель, и идут к нам сестры быстрой рекою, через озера, через гремучий ключ, по белому камню, по черным корням, по мхам и болотам, несут стужу с ненастьем и по пути подымают погоду и раздувают желтые листья.

    – А где, Алалей, живут сестры?

    – На море, где-то там, у Студеного моря. А давай у оленя спросим!

    Олень – вихорь-Олень стоял у сосны: увядала сосна, разломанная молнией в щепы.

    – Оленюшка, – попросила Лейла, – расскажи нам о ветровых сестрах, о Буре, Вьюге, Метели!

    Знал Олень про сестер, и рассказал по-оленьи о сестрином море, и как зовут остров, и о царе Маруне.


    Далеко на море – не на Студеном, на Варяжском – есть острова Оланда – скалистый остров Бурь-бурун. Четыре рыбы держат остров: две одноглазые Флюндры и две крылатые Симпы. Царь Бурь-буруна, властитель Оланда – Марун. Трон его крепкий из алого мха, царский венец из лунного ягеля, меч и щит из гранита. Сидит царь Марун на острой скале высоко над морем, слушает волны. А вокруг него – змеи, над ним – альбатросы, и по морю мимо проплывают печальные белые бриги и шкуны. А он неподвижен на своем алом троне, лунный, как мох-ягель, пасть раскрыта – он слушает волны. Никто не взойдет на скалы, никто не ступит на берег, никто не обойдет весь остров, и только бесстрашный, вызывающий смерть, викинг Сталло 309, закованный в сталь, бросает бесстрашно якорь. А царь Бурь-буруна, властитель Оланда – Марун не видит ни печального белого брига, ни альбатросов, ни змей, ни викинга Сталло, слепой, он слушает волны. Далеко на море – не на Студеном, на Варяжском – есть острова Оланда – скалистый остров Бурь-бурун. Там и проводят летние дни белоснежные ветровы сестры Буря, Вьюга, Метель.

    – Сестры уж вышли, плывут, веют ненастьем, – провещал вихорь-Олень.

    – Я непременно хочу увидеть Маруна!

    – Увидим, увидим, Лейла.

    – И альбатроса, и бесстрашного викинга Сталло!

    – Увидим, увидим, Лейла.

    Куталось мглистое утро тихим дождем. Падали желтые листья.

    Мглисто и тихо. Боже, как тихо!



    РОЖАНИЦА 310

    Укатилось солнце за горы. Зажглись на облаках звезды – ясные и тусклые по числу людей, рожденных от века.

    А от Косарей по Становищу 311 души усопших – из звезд светлее светлых, охраняя пути солнца, повели Денницу к восходу.

    И сама Обида-Недоля, не смыкая слезящихся глаз, усталая, день исходив от дома к дому, грохнулась на землю и под терновым кустом спит.

    Родимая звезда, блеснув, украсила ночное небо.
    «Мать Пресвятая, позволь положить тебе требу, вот хлебы и сыры и мед, – не за себя, мы просим за нашу Русскую землю.

    Мать Пресвятая, принеси в колыбель ребятам хорошие сны, – они с колыбели хиреют, кожа да кости, галчата, и кому они нужны, уродцы? А ты постели им дорогу золотыми камнями, сделай так, чтобы век была с ними да не с кудластой рваной Обидой, а с красавицей Долей, измени наш жалкий удел в счастливый, нареки наново участь бесталанной Руси.

    Посмотри, вон растерзанный лежень лежит, – это наша бездольная, наша убогая Русь, ее повзыскала Судина, добралась до голов: там, отчаявшись, на разбой идут, там много граблено, там хочешь жить, как тебе любо, а сам лезешь в петлю.

    Или благословение твое нас миновало, или родились мы в бедную ночь и век останемся бедняками, так ли нам на роду написано: быть несуразными, дурнями – у моря быть и воды не найти?

    Огонь охватил нашу жатву, пылают нивы, на море бурей разбило корабль, разорены до последней нитки.

    Смилуйся, Мать, посмотри, вон твой сын с куском хлеба и палкой бросил дом и идет по катучим камням – куда глаза глядят, а злыдни 312 – спутники горя, обвиваясь вкруг шеи, шепчут на уши: «Мы от тебя не отстанем!»

    Вещая, лебедь, плещущая крыльями у синего моря, мать земли – матерь земля! Ты читаешь волховную книгу, попроси творца мира, сидящего на облаках Солнце-Всеведа, он мечет семена на землю, и земля зачинает, и мир весь родится, – попроси за нас, за нашу Русскую землю, чтобы Русь не погибла!

    Нет нам места и не знаем, куда деваться от Кручины и Лиха!

    И если б нашелся из нас хоть один, кто бы ударил ее топором, или спустил в яму и закрыл камнем, или бросил в реку, или, защемив в дерево, забил в дупло, или запрятал бы ее под мельничный жернов, худую, жалкую, черную долю – нашу злую судьбу!

    Мы отупели – и горды, мы не разрешили загадок – и покойны, все письмена для нас темны – и мы возносим свою слепоту... мать, повели им, всем праздным, всем забывшим тебя, забывшим родину, твою землю и долг перед нею, и пусть они потом и кровью удобряют худородную, истощенную, заброшенную ниву...

    И неужели Русской земле ты судила Недолю, – и, всегда растрепанная, несуразная, с диким хохотом, самодовольная, униженная и нищая, будет она пресмыкаться, не скажет путного слова?

    Мудрая, вещая, знающая судьбы, равно распределяющая свои уделы, подай нам счастье! Не страшна нам смерть, – мы клянемся тебе до последних минут жизни отдать все наши силы и умереть, как ты захочешь, – нам страшно твое проклятие.

    И посмотри, вон там молодая, прекрасная Лада, Счастливая Доля, в свете зари словно говорящая солнцу: «Не выходи, солнце, я уже вышла!» – она нам бросает свою золотую нить.

    Мать Пресвятая, возьми эти хлебы и сыры и мед с наших полей и свяжи нашу нить с нитью Доли, скуй ее с нашей, свари ее с нашей нераздельно в одной брачной доле на век!»



    БОЛИ-БОШКА

    Тихо идут по последней тропинке...

    Затор 313 за нежданным затором встает в заповедном лесу.

    В темную ночь им зорит 314 зарница. А далеко за осеком 315 зреют хлеба.

    Держатся крепко – рука с рукою. Кто-то немножко боится.

    Страшно, глухо, заказано место, зарочна тропинка.

    Трудно, пройдя через степь, через поле, через реку и речку, через болото, трудно выйти из темного леса.

    Ватажится лешая свора: не хочет пускать, – так не отпустит!

    А ягод, грибов – обору нет. Полон кузов несут.

    Лесовик их не тронет. Лесовик приятель Водяному и Полевому. Водяной с Полевым им, как свои, – Лесовик их пропустит.

    – Лесовик, Лесовик, на́ тебе ягод: ты – с леса, мы – в лес!

    А завтра, когда забрезжит и, алея, дикая роза – друг-поводырь – пойдет, осыпаясь, прощаться, ранним-рано расколыхнется заветное Море – Море-Океан!


    Тихо идут по последней тропинке...

    Валежник и листья хрустят.

    Тише! Вон и сам Боли-бошка! – Почуял, подходит: набедит, рожон!

    Весь измоделый 316, карла, квелый, как палый лист, птичья губа – Боли-бошка, – востренький носик, сам рукастый, а глаза будто печальные, хитрые-хитрые.

    Была не была, – чур, не поддаваться! Заведет этот Лешка в зыбель-болото 317, где сам черт ощупью ходит. И позабыть им про Море.

    – Не видали ли, где я сумку потерял? – кличет Боли-бошка.

    – Нет, не видали.

    – Поищите! – просится Лешка, а сам дожидает.

    – Что ты! – шепчет Алалей встрепенувшейся Лейле, – не знаешь его? Не нагибай так головку: у этого Лешки отродясь никакой и не было сумки. Это нарочно. Вот ты нагнешься, искавши, а он тут как тут, да на шею к тебе, да петлей и стянет. И позабыть нам про Море.

    Тесна, узка тропинка. Путает папоротник. Вспыхивает свети-цвет 318 – волшебный купальский цветок.

    – Хочешь, Боли-бошка, ватрушку? – зовет желанная Лейла.

    – Поищите, милые! – тянет свое Боли-бошка: то пропадает, то станет, ничем его не прогнать, ничем не расшухать.


    Тихо идут по последней тропинке...

    Затор за нежданным затором встает в заповедном лесу.

    В темную ночь им зорит зарница. А далеко за осеком зреют хлеба.

    Держатся крепко – рука с рукою. Кто-то немножко боится.

    – А Море, – бьется сердце у Лейлы, – а Океан не замерзает?..

    – Нет, моя Лейла, оно никогда не замерзнет, не проволнует волна: море и лето и зиму шумит. Непокорное – песком его не засыплешь, не перегородишь. Необъятное – глубину не изведаешь и слезой не наполнишь. Море бездонно, бескрайно – обкинуло землю. А разыграется дикое – топит. А какие на Море водятся рыбы! Какие по Морю летают белогрудые птицы! И берегов не видать. А корабли один за другим уплывают неизвестно куда...

    – И мы поплывем?

    – И мы поплывем. Морского царя увидим, крылатого Змея увидим...

    – А ежик, про которого дедушка сказывал, он нас не съест? – и глаза-ненагляды синеют, что море.

    Скоро-скоро забрезжит. И пойдет, осыпаясь, прощаться дикая роза – друг-поводырь.

    Легкий ветер уж веет. Там Моряна 319 волны колышет.

    И, ровно колокол бьет, Море – непокорное, необъятное Море-Океан.



    * * *




    ЗАВИТУШКА 320

    Случилось однажды, как идти Коту Котофею освобождать свою беленькую Зайку из лап Лихи-Одноглазого, занесла Котофея ветром нелегкая в один из старых северных русских городов, где все уж по-русскому: и речь русская старого уклада, и собор златоверхий белокаменный и тротуары деревянные, и, хоть ты тресни, толку нигде никакого не добьешься. Котофей не растерялся, – с Синдбадом самим когда-то моря переплывал, и не такое видел! Надо было Коту себе комнату нанять, вот он и пошел по городу. Ходит по городу, смотрит. И видит, домишко стоит плохонький, трухлявый, – всякую минуту пожар произойти может, – а в окне билетик наклеен: сдается комната. Котофею на-руку: постучал. Вышла женщина, с виду так себе: и молодое в лице что-то, и старческое, – морщины старушечьи жгутиком перетягивают еще не квелую кожу, а глаза не то от роду такие запалые, не то от слез.

    – У вас, – спрашивает Котофей, – сдается комната?

    – Да я уж и не знаю, – отвечает женщина.

    – У кого же мне тут справиться?

    – Я уж и не знаю, – мнется женщина.

    – Хозяйка-то дома?

    – Да мы сами хозяйка.

    – Так чего же вы?

    – Да мы дикие.

    Долго уговаривался Кот с хозяйкой, и всякий раз, когда дело доходило до какого-нибудь окончательного решения, повторялось одно и то же:

    – «Да мы дикие».

    В конце концов занял Котофей комнату.

    Ребятишек в доме полно, ребятишки в школу бегали, драные такие ребятишки, вихрастые.

    Теснота, грязь, клопы, тараканы, – не то, чтобы гнезда тараканьи, а так сплошь рассадник ихний.

    «И как это люди еще живут и душа в них держится?» – раздумывал про себя Кот, почесываясь.

    Хозяина в доме не оказалось: хозяин пропал. И сколько Котофей ни расспрашивал хозяйку, ответ был один:

    – Хозяин пропал.

    – Да куда? Где?

    – Пропал.

    Рассчитывал Кот одну ночь прожить, – уж как-нибудь протараканить время, да пришлось зазимовать.

    Выпали белые снеги глубокие. Завалило снегом окно. Свету не видать, – темь. Тяжкие морозы трещат за окном. Ни развеять, ни размести, глубокие сугробы.

    Вот засветил Котофей свою лампочку, присядет к столу, сети плетет. – Кот зимой все сети плел. А чтобы работа спорилась, примется песни курлыкать, покурлычет и перестанет.

    – Марья Тихоновна, вы бы сказку сказали! – посмотрит Котофей из-под очков на хозяйку глазом.

    Хозяйка как вошла в комнату, как встала у теплой печки, так и стоит молчком: некому разогнать тоску, – ей тоже не весело.

    Кот и раз позовет, и в другой позовет и только на третий раз начинается сказка. И уж такие сказки, – не переслушаешь.

    Клоп тебя кусает, блоха точит, шелестят по стене тараканы, – ничего ты не чувствуешь, ничего ты не слышишь: ты летишь на ковре-самолете под самым облаком, за живою и мертвою водой.

    Это ли ветер с Моря-Океана поднялся, ветер ударил, подхватил, понес голос далеко по всей Руси? Это ли в большой колокол ударили, – и пасхальный звон, перекатываясь, разбежался по всей Руси? Прошел звон в сырую землю. Воспламенилось сердце. И тоска приотхлынула. Земля! – земля твоя вещая мать голубица. А там стелятся зеленые ветви, на ветвях мак-цветы. А там по полям через леса едет на белом коне Светло-Храбрый Егорий. Вот тебе живая вода и мертвая. И не Марья Тихоновна, Василиса Премудрая, царевна, глядит на Кота.

    Так сказка за сказкой. И ночь пройдет.

    За зиму Котофей ни одной сети толком не сплел, все за сказками перепутал и узлов насадил, где не надо. Охотник был до сказок Котофей, сам большой сказочник.

    А пришла весна, встретил Котофей с хозяйкой Пасху, разговелся, и понесло Котофея в другие страны, не арабские, не турецкие, а совсем в другие – заморские.


    СКРИПЛИК

    Я не знаю, слыхали ли вы или кто из вас видел – идете вы лугом, вьются-рекозят стрекозы, вы наклонились – тише! в стрекозьем круге на тоненьких ножках, сухой, как сушка, сам согнулся, в лапочках скрипка.

    Или на теплой весенней заре, когда жундят жуки, идете на жунд – в жуковом вьюне мордочку видите? Тшь! – скрипочка пилит жуком и в такт хохолят два хохолка.

    И в лесу посмотрите, откуда? – пичужки чувырчут – лист не шелести! – в листьях меж птичек со своей скрипкой, узнали? – да это скриплик.

    Все его знают – и звери и птицы, всякий жук зовет:

    – СКРИПЛИК –

    Учит скриплик на скрипке пению птиц, стрекоз рекози, ремезов ремези, жуков жунду, кузнечиков стрекоту, а зайчат мяуку, а лисяток лаю, а волчат вою, а Медведев рыку.

    В лугах всякая травка ему шелковит, в лесу светит светляк.

    Хорошо по весне, когда птицам слетаться в старые гнезда – идет мордочкой к солнцу со своей со скрипкой, не забудет, обойдет он все гнезда, кочки, норы, норки, берлоги: скоро пойдут у зверья и птиц дети, надо учить.

    Я не знаю, слыхали ли вы, кто из вас видел, – учатся звери и птицы и всякий мур и стрекоза, как учится и человек.




    ЧУР

    От березы к трем дубам долом через бор

    к грановитой сосне –

    на меже


    чурка старая лежит,

    в чурке – чур:

    мордастенький, кудластенький

    носок – сморчок,

    а в волосе, что рог,

    торчит чертополох.


    Эй ты, чур-чурачок-чурбачок,

          – Чур меня, чур!


    Нужен чуру глаз да глаз, не проморгай:

    что ни час, то беда; ни година – напасть

    неминучая.

    Вор –


    вырвет чурку вор! – Чур зачурился да хвать...

          – Чур меня, чур!

    А руки сведены и сохнут, как ковыль:

    забудешь воровать.

    На чурке чур заводит зоркий глаз.

    Сердечный друг, постой, не задремли...

    Коса –

    Звенит коса, поет и машет, машет так –



    лязг-лязг по чурбану! – Чур на дыбы да за косу...

          – Чур меня, чур!


    И вострая изломана, коса моя, коса,

    Не размахивайся скоса.


    На чураке свернулся чур, хоть чуточку всхрапнуть –

    от зорь до зорь

    и за лазореву звезду

    на стороже стоять

    да спуску не давать:

    без пальца рука,

    без мизинца нога

    с башкой голова.


    Эй ты, чур-чурачок-чурбачок,

          – Чур меня, чур!


    Клад присумнится, не рой,

    чура зови – знает зарок...

    Вон ворон –

    «крук» – крадется Корочун – кар-кар...

          – Чур меня, чур!
    Чур: чрр! – и «крук» за круг: крр-крр...

    Спасибо, чур – чтоб лопнул Корочун:

    ни дна ему и ни покрышки.


    ВЕ́ЩИЦА 321




    1

    В Гадояде 322, в стране стеклянной 323, царствовал некогда могучий царь по имени Геген с царицею Марогой 324. Родила ему царица Марога шестерых сынов и таких красавцев – загляденье.

    Славно царство Гегеново, не сосчитать богатств, золотой казны и скота и тучных нив.

    Привольны поля – не окинет глаз.

    Там пахали железной сохой до самого моря, вышина борозды – целая сажень. А лес что в небе дыра, нет деревца кривого в лесу. Завернулись золотые бережки по рекам и по светлым озерам.

    Дивности исполнена стеклянная Гегенова страна. И было все поживу, подобру да поздорову: ели, пили, кручины над собой не ведали.

    И вот в некое время, как снег на голову, нашло на царство страшное войско комариное, ввалилось войско в Гадояд, пошло потоптом: хочет, голодное, крови пососать.

    Скликнул царь Геген своих бояр и дружину и всяких людей, ударил всей стеклянною силой и одолел войско комариное. Старого комара, комариного начальника, царя их, в темницу посадил заключенную, в глубокую яму.

    И взмолился из темницы старый комар, говорит царю:

    – Дай мне твоей крови пососать! Запечется тело твое, что еловая кора, погибнешь сам, и все твое царство погибнет. Дай мне твоей крови пососать!

    Слыша такие слова и угрозы, разгневался царь, шлет палачей, велит казнить комара немилостиво.

    И день казнят и другой казнят, – выломали руки, выломали ноги, порют грудь по живот, три дня казнят, не могут извести комара. На третьей вечерней заре извели комара, – погиб комар. На третьей вечерней заре из-за холодных гор показалась Вещица:

    – Эй, Геген, ты выведи детей своих к холодным горам, зарежь детей, нацеди горячей крови их, помажь голову старому комару, эй, царь Геген!

    Посмеялся царь словам Вещицы, устроил пир и пировал всю ночь.

    А наутро не стало царских детей – шестерых сынов.

    Схватился наутро царь, посылает в погоню гонцов. И вернулись гонцы, не вернули царских сынов.



    2

    Всякий день – на молоду и под полн, на перекрое и на исходе месяца 325 показывалась Вещица из-за холодных гор.

    И горе тому, на кого упадал ее глаз.

    Она смыкала уздою уста, высасывала душу и оставляла одни глаза на немилый свет, на постылую землю.

    И горе тому, кто отзывался на ее оклик.

    Она входила, ложилась в сердце и щемила сердце неведомой тоской, недознаемой грустью, недосказанной кручиной, и тот кручинный с утра и до вечера кидма кидался из дверей в дверь, из ворот в ворота, из села до села – на погост в могилу.

    И горе тому, кто в напущенном сне любился с нею.

    Она бросалась в голову, в тыл, в лик, в очи, в уста, в сердце, в ум, в волю, в хотенье, во все тело и кровь, во все кости и жилы. И думать тому не задумать, спать не заспать, есть не заесть, пить не запить. Тот нигде пробыть уж не мог и мыкался всю свою жизнь, ровно червь в ореховом свище.

    Стало все с толку сбиваться, настало лихолетье, задряхлело царство Гегеново, расползался Гадояд.

    В коробах да амбарах завелись мертвые мыши 326, не рожалось младенцев, – подкатывала рожаницам порча под сердце и лежала там, как пирог.

    Призывал царь колдунов.

    Страшные колдуны водились в стеклянной стране, в Гадояде.

    Знали колдуны порчи временные и вечные: временные, которые отговариваются заговором, и вечные, которые остаются до конца жизни. Знали колдуны, как занимать чертей. Они посылали чертей вить веревки из воды и песку, перегонять тучи из одной земли в другую, срывать горы, засыпать моря, дразнить слонов, которые поддерживают землю. И, зная много чар и заклятий, на такое не могли пойти – не могли колдуны осилить Вещицы, – вернуть царских сынов.

    Ходил царь по указу колдунов пешком в Окаменелое царство ко Скат-горе, ел там царь пену с заклятых гробов, силы набирался богатырской 327, да только попусту.

    Всякой ночью – на молоду и под полн, на перекрое и на исходе месяца укладывала Вещица тело свое под ступу и летала бесхвостой сорокой, спускалась в трубы, похищала детей из утробы, а на их место оставляла головню либо голик или краюшку.

    Разведет огонек на шестке, там дите и сожрет.

    И, до зари налетавшись бесхвостой сорокой, на заре надевала Вещица тело и за зарю до белого дня плескалась в море, пела свои вещие песни.

    Кто Вещицу слышал, навеки становился негодным.



    3

    Сидел царь с царицею в золотом Гадоядском дворце на двойных запорах, за крепкими стенами да глубоким, вострыми торчами утыканным, рвом. Ночи не спали – не со́билось 328 – горькую думу думали. Они тужили о потерянных сынах своих да молили Богу, чтоб дал им Господь еще дите последнее – наследника всему царству стеклянному.

    И услышал Господь молитву царскую, исполнил царскую просьбу: в одну из ночей понесла царица Марога.

    Не успел царь от радости опомниться, не успел пир отпраздновать, не допил турий рог сладкого вина, как из-за холодных гор показалась Вещица.

    – Эй, царь Геген, ты выведи живьем к холодным горам царицу твою, эй, царь Геген!

    Помертвел царь Геген, невмочь опомниться.

    А над дворцом, напырщив перья, красный Птичищ каркал черным граем.

    Собрались тут бояре, дружина и всяких людей многое множество. И решили бояре, дружина и люди поналечь всею силой, а не дать в обиду страну – поправиться с Вещицей.

    И в одну ночь построена была среди поля башня из мрамора. Оковали ее гвоздием железным, залили оловом. Ни снаружи, ни изнутри невозможно проникнуть в башню.

    В мраморной башне затворилась царица одна с своей старою нянькой. Старуха ходила за печками, закрывала печки с молитвой и плотно, чтобы, как ненароком, не залетел в трубу нечистый дух злой Вещицы.

    И все шло хорошо, лучше и не надо в страшное лихолетье.

    4

    Когда пришло время Мароге, и родила Марога царевича, Сисиний, родной брат Мароги, великий воин, побивший много побоищ, победитель Пора, царя индейского 329, возвращаясь в Гадояд, вздумал навестить сестру.

    Ночью подъехал Сисиний к мраморной башне и просит пустить его.

    Не хотела Марога пускать брата, боялась, не стряслось бы беды, но Сисиний повторял свою просьбу и молил царицу.

    Бурная ночь была, всколыбалась сильная вода, сек дождь до кости, просвистывал ветер все уши, и молния, бреча, клевала землю 330.

    И, когда отворились двери башни, поднялась из бури Вещица, вошла в горло коню, проникла с конем в башню, и в полночь похитила сына Мароги, – с царским сыном умчалась за холодные горы.

    И не стало царевича.

    Растужилась, раскручинилась царица Марога, плакала Марога, жаловалась на брата Сисиния. Крепкою тугой печалью ущемленное сердце проклинало. И сотряслась башня от вопля и проклятия.

    А над башней, напырщив перья, красный Птичищ каркал черным граем.

    5

    Ужаснулись царь Геген и воин Сисиний.

    Сев на коней своих, погнали они через пропасти за холодные горы.

    Вот они гонят три зари без устали, – взмылены кони, не напоены. На третьей заре напал на Сисиния глубокий сон. И едут они врознь: Геген впереди, Сисиний за царем в глубоком сне.

    Шагом проехали много длинных верст, стало уж солнце за лес заходить, стала туманами ночь заволакивать пустынный путь, и взбесился вдруг конь под царем, бьет копытом, дрожит, нейдет, и чем дальше, тем бешенее.

    И видит царь сквозь туманы старую старуху на болоте, бултыхается старуха, молит о спасении.

    Ударил Геген коня, направил прямо на болото, хвать старуху – и вытащил.

    А старуха и говорит:

    – Я не старуха, я смерть, прощайся с кем хочешь.

    И стал Геген просить и молить Смерть пощадить его.

    – Было у меня царство и обилье всего, жил я, не тужил, все прахом пошло. Было у меня шесть сыновей, и в одну ночь погибли все, народился последний сын – царству моему стеклянному наследник, не стало царевича...

    Не приняла Смерть моленья пустынного, ничего царю не ответила.

    Слез царь с коня, стал перед конем на колени. И конь на колени стал. Хотел царь с конем проститься.

    Тут надоело Смерти ждать, скосила она голову царю и, взвыв, пьяная от крови, пошла по болоту в поле-поляну, к шелому окатному 331, в свои костяные чертоги.

    Проснулся Сисиний, кличет царя. А царь мертв, не может подать голоса. И царский конь в болоте по губы, не может выдраться.

    Повздыхал Сисиний, помолился и, боднув коня, один поскакал в путь.



    6

    Путь полунощный – путь на девять зорь по трем тропам за холодные горы. Там, за холодными горами, под травою красной, белой и черной, под костями детей – бесное гнездо Вещицы.

    Без отдыха проехал Сисиний на наступчивом верном коне три зари. И видит Сисиний, идет по пустыне Вещица. Она шла по пустыне, блеща огнем, длинные до пят волосы крыльями горели за ней, и от всего тела ее пыхало пламенем...

    – Кто ты, откуда, и как имена твои? – крикнул Сисиний Дьяволу.

    – Я крыло Сатанино, я Вещица, – и, захлебнув глазами Сисиния, прожгла его насквозь, так что все золото расплавилось на нем.

    Тогда Сисиний, вздернув коня, схватил Вещицу за волосы и, сбив в мяч, стал колотить ее, и с каждым ударом давал ей по три тысячи ран, требуя выдать царских сынов.

    – Я пожрала их, – воскликнула Вещица.

    – Так изрыгни, проклятая.

    – Ты изрыгни сперва на ладонь матерное молоко, которое сосал ты.

    И, помолившись, Сисиний изрыгнул на ладонь матерное молоко, которое грудным сосал он.

    Тогда, пораженная чудом, сдалась Вещица, – изрыгнула всех семерых царевичей.

    Сказала Вещица Сисинию:

    – Клянусь тебе, святый воин, кто напишет двенадцать с половиною имен моих и будет при себе носить, тот избавится от меня, и не войду я в дом того человека, ни к жене его, ни к детям его, пока будет стоять небо и земля во веки. Аминь. А имена мои суть: Мора, Ахоха, Авиза, Пладница, Лекта, Нерадостна, Смутница, Бесица, Преображеница, Изъядущая, Полобляющая, Негрызущая, Голяда 332.
    1906


    1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   29

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Избранные произведения