Скачать 10.92 Mb.


страница10/35
Дата22.01.2019
Размер10.92 Mb.
ТипУчебник

Скачать 10.92 Mb.

Издание третье


1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   35
§ 97 по изданию: Ломоносов М. В. Соч. СПб., 1898, т. 4. См. примечания в
этом томе, с. 34.

4 Ср. у В. К. Тредиаковского в «Разговоре об ортографии»: «Но всего на­
рода, а сей то есть нискин и почитай могу сказать самый ттростои выговор такое
у нас свойство имеет, что едва не все или по самой большой части е ударяемые
произносит двугласного ио» (с. 252).

3 Шишков А. С. Собр. соч. и переводов. СПб., 1824, ч. 3, с. 32.

5—1081 _ 113 —

же замечание Ломоносова, что произношение «в чтении книг и в предложении речей изустных к точному выговору букв склоняется»1. На оканье же косвенно намекают и такие слова Ломоносова о «помор­ском диалекте»: «Поморский несколько склонен ближе к старому славянскому»*1. В «Российской грамматике» Российской академии закон об аканье формулируется так: «Буква о, когда не имеет над со­бою ударения, во многих словах произносится в обыкновенных раз­говорах, для смягчения выговора, подобно букве а»2.

Отголоски такого произношения сохранялись долго, до начала XIX в. М. Макаров в своих записках о знакомстве с А. С. Пушки­ным вспоминает: «Некто NN прочел детский катрен поэта и прочел по-своему, как заметили тогда, по образцу высокой речи на о»3. Впро­чем, московское аканье врывалось в церковное произношение и сбли­жало в этом отношении высокий слог с фонетикой бытового языка4. Ср. у Тургенева в рассказе «Пунин и Бабурин»: «Я даже... вдохно-вясь Рубаном, четверостишие... сложил. Постойте... как бишь! Да!

С пеленок не щадя гонений лютых, рок

Ко краю бездны зол Бабурина привлек.

Но огнь во мгле, злат луч на гноище блистает,—

И eel Победный лавр чело его венчает!

Пунин произнес эти стихи размеренным певучим голосом, и на о, как и следует читать стихи»*2.

3. Разница в произношении звуков е и Ъ в церковнославянском языке, воспринятая высоким слогом, подтверждается рядом свиде­тельств XVII—XVIII вв.5, но в половине XVIII в. уже начинает исчезать. В «Технологии» 1725 г. (рукопись Ленинградской Публич­ной библиотеки) читается: «Буква t> произносится аки ые... вместо Ъ писатися и произноситися е или и не может; аще ли же кто сице употребляет, той убо не весть ни разума речений ниже силы писа­ний...» (24 л.). В грамматике 1731 г., помещенной в приложении к немецко-латинско-русского словарю (изд. Академии наук), заявляет­ся, что Ъ принадлежит к дифтонгам (Anfangsgriinde der Russischen Sprache, с. З)*3.

В. К. Тредиаковский, отличая Ъ от е и сближая Ъ с йотированным е, обозначавшим «звон латинских букв ие по немецкому и польскому



1 Ломоносов М. В. Российская грамматика, § 100 (104).

2 Российская грамматика, сочиненная Российской академией. 2-е изд., 1809,
с. 6.

3 Современник, 1843, т. 29, с. 381.

4 Ср. у В. К. Тредиаковского в «Разговоре об ортографии»: «Нашего рос­
сийского произношения природа есть такая, что оно каждый звон свойственным
ему отверстием произносит а, е, и, о. у. Однако сие надобно знать, что москов­
ский выговор все неударяемые о произносит как а» (с. 252).

5 Подробнее см. в работах Л. Л. Васильева «К истории звука Ь в московском
говоре в XIV—XVII вв.» (ИОРЯС, 1905, т. 10, кн. 3) и в моей книге «Иссле­
дования в области фонетики севернорусского наречия» (Пг., 1922, гл. 5, с. 325
и след). Л. А. Булаховскнй в дополнение к собранному мною материалу указал
еще на «Лиродидактическое послание кн. Е. Р. Дашковой» Н. Николева. См.:
Булаховскнй Л. А. Исторический комментарий к литературному русскому языку.
Харьков, 1937, с. 60.

— 114 -


латины произношению», признает смешение звуков Ъ и е «толь по­рочным, что невозможно изобразить, сколько, разве токмо, что оно пребезмерно порочное»1.

А. П. Сумароков о различии в произношении Ъ и е высказывается так: «Когда которая литера остра и когда тупа, сие и сам нежный слух являет, например, мёд, мЪдь; в одном слове и м и д тупые, а в другом ими д — острые»2. Характерно также заявление, что «Ъ всег­да несколько в и вшибается»3. Однако тот же Сумароков свидетель­ствует, что под напором разговорно-бытового языка церковнославян­ская традиция различного произношения Ъ и е умирает и что t> и е в высоком славянском слоге нередко сливались в один звук. «Мне труднее многих, — говорит Сумароков, — научиться было отличать Ъ от е, ибо в прекрасном произношении московском, которое почти од­ни только приближенные к Москве крестьяне употребляют, не шпи-куя языка своего чужими словами и не пременяя древнего произно­шения, мы находим то, что благородные люди, наши предки, многие тупые слова в острые пременили»4.

Ломоносов в своей грамматике уже почти отказывается различать ■Ь и е в просторечии. Однако, по его словам, эту разность «в чтении весьма явственно слух разделяет и требует в е дебелости, в Ъ — тон­кости». Иными словами, фонетическое различие между Ъ и е, уже чуждое просторечию и состоявшее в более узком произношении Ъ по сравнению с е и в смягчении согласных перед Ъ при неполной пала­тализации их перед е, — это различие продолжало еще держаться в церковном языке и в высоком слоге [но ср. «Российскую грамматику» Ломоносова, § 113 и 114; ср. также свидетельство А. Л. Шлецера*4 в «Русской грамматике» (Сборник II отделения Академии наук. Т.XIII. СПб., 1875, с. 432)], постепенно сглаживаясь, и приблизитель­но в 60-х годах XVIII в. исчезло совсем из литературного языка.

4. Указания на произношение г как звука фрикативного в русском литературном языке XVIII в., т.е. в высоком слоге славяно-россий­ского языка, встречаются в конце XVII — начале XVIII в. (напри­мер, в грамматике Генриха Вильгельма Лудольфа, в «Anfangsgriinde der russischen Sprache», 1731). Тредиаковский писал, конечно, о литературном произношении: «Все мы россиане наш г про­износим как латинское b. Поэтому тут гке развивается мысль о не­обходимости введения буквы g для обозначения взрывного г: «В на-'шем великороссийском произношении давно, или еще исстари уже она употребляется. Ибо никто у нас сего слова гусь, и бесчисленно многих других, не произносит так, как оно написано через г, т.е. как через /] латинское по немецкому и польскому латины произношению, но как через g латинское ж, как например, gyct>; однако, все такие



1 Тредиаковский В. К. Разговор об ортографии, с. 128.

2 Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе. М., 1787, ч. 10,
с. 48.

3 Там же. с. 49.

4 Там же, с. 42.

6 Тредиакозский В. К. Разговор об ортографии, с. 260.

5*

— 115 -


слова пишем мы через г в противность произношению»1. В «Россий­ской грамматике»*5 Ломоносова, которая, несомненно, страдала укло­ном к севернорусскому областному произношению, пределы употреб­ления славянского г (h) рисуются более узко, хотя и не вполне от­четливо: «Сие произношение осталось от славенского языка, а особ­ливо в косвенных падежах речения бог... в речениях господь, глас, благо и в их производных и сложенных»2.

Ближе к нормам церковного произношения стоял Аполлос Байба­ков *7, который в своей «Грамматике» заявлял: «В церковных словах г произносится мягко, например, господи, глас грома твоего грядет; а в простонаречии жестко, как латинское g, например гром гремит...; г произносится жестко, ежели стоит перед р, например, грабли, гри­бы; перед л: глаз, гладко. Когда соединяется с гласными е, и, Ъ, о, у, произносится по большей части мягко: гибель, нагибаю, гости, гумно и пр.»3. Ср. указание на распространенность «латинского звука п» в высоком слоге в «Российской грамматике», сочиненной Российской академией4. О преобладании фрикативного г в высоком слоге гово­рил А. С. Шишков даже в начале XIX в.5

5. Различия в ударении слов между высоким и простым слогом подчеркиваются разными писателями и грамматиками. Чаще всего уклонения от церковнославянского языка истолковываются как иска­жение норм литературной речи. Так, А. А. Барсов указывает, что недостаточное знакомство с церковными книгами, классическими сти-

' Трелиаковский В. К. Разгонор об ортографии. с. 261.



2 Российская грамматика, § 99 (102)*°. Ср. стихотворение Ломоносова, пе­
реполненное словами со звуком: г:

Бугристы берега, благоприятны вла- ' Багровые глаза, продолговаты,



ги, круглы,

О горы с гроздами, где И кто горазд гадать, и лгать,

греет юг ягнят. да ие мигать,

О грады, где торги, где Играть, гулять, рыгать и ногти ог-



мозгокружны брагн, рызать,

И деньги, и гостей, и годы Ногаи, болгары, гуроны, геты,



их губят. гунны,

Другие ангелы, пригожие Тугие головы, о иготи чугунны,

богини, Гневливые враги и гладкословный

Бегущие всегда от гадкия Друг,



гордыни, Толпыги, щеголи, когда вам

Пугливы голуби из мягкого есть досуг.



гнезда. От вас совета жду, я вам даю

Угодность с негою, огромные на волю:

чертоги, Скажите, где быть га, и где

Недуги наглые и гнусные стоять глаголю.

остроги, Богатство, нагота, слуги и

господа, Угрюмы взглядами, игрени,

пеги, смуглы,

(Ломоносов М. В. Соч. СПб., 1891, т. 2, с. 286).

3 Грамматика, руководствующая к познанию славяно-российского языка. Пе­
чатана в типографии Киевопечерския лавры. 1794.

4 См.: Российская грамматика СПб., 1809, с. 7.

5 Шишкоз А. С. Собр. соч. и переводов. СПб., 1824, ч. 3, с. 31—40.

— 116 —


хотворениями и словарями «подало причину к некоторым неправиль­ным и странным, ныне усиливающимся ударениям слов, на польское по большей части и вообще на чужестранное или безграмотное и низ­кое произношение склоняющимся. Например: должны и даже долж­но вместо дблжны и дблжно; также множественное, общественное, римляне россияне, I ектбр и пр. вместо множественное, общественное, римляне, россияне, Гектор и пр. Он же отмечает все усиливающееся воздействие русского общественно-бытового ударения на высокий, славянский слог: «...вместо вбздух мнится, нельзя уже ныне сказать воздух по-церковному»1. В начале XIX в. А. С. Шишков писал о разнице в системе ударения между высоким слогом и просторечием: «Высокий слог отличается от простого не только выбором слов, но да­же ударением и произношением оных (в высоком слоге на hopy, в просторечии на-гору)»2. И в другом месте: «Хотя простой безгра­мотный народ, всегда искажающий произношение, вместо смыслен,

хитр, и говорил: слышлыон, хитиор, однако грамотные люди никогда в письменной язык сего грубого и низкого произношения не вводи­ли: оно противно было и глазу их и слуху»3.

Конечно, при отсутствии твердых норм высокого произношения проникали в высокий слог просторечные и даже диалектальные уда­рения. Так, Сумароков упрекал Ломоносова в провинциальном север­норусском произношении, например: вместо лёга — лети, вместо градов градбв и пр. и констатировал: «Многие не размышляя та­ковые... ошибки приняли украшением пиитическим и употребляют оные к безобразию нашего языка, что г. Ломоносову яко провинци­альному уроженцу простительно, как рожденному еще и не в городе, а от поселян, но протчим, которые рождены не в провинциях и не от поселян, сие извинение быть не может»4. Однако и сам Сумаро­ков, внося в высокий слог формы московско-дворянской разговорной речи, подвергался нападкам и обличениям со стороны Тредиаковско-го, отмечавшего и акцентологические несоответствия в языке Сума­рокова: «Слово сыны положены ямбом неправо: надо сыны, а по словенски сЫнове» мы произносим не дальнейший, но дальнейший... Неправо ударяется вреднейший за вреднейший, важн^йше за вйж-нейше... освирепел за освирепел; разрушил за разрушил; изыдите за изыдЧтг; кр^ме за кроме и т. п.»5 Ср. у В. И. Майкова: знатнейше-го, разрушу 6.

А. А. Прокопович-Антонский *8 в «Трудах Общества любителей российской словесности» (М., 1812, ч. IV, с. 71—77) напечатал за­метку о различиях ударения «по выговору церковному и граж­данскому» и выставил такое правило: «В разговорах и в простом

' Цит. по: Сухомлинов М. И. История Российской академии, вып. 4, с. 282.



2 Шишков А. С. Собр. соч. и переводов, ч. 3, с. 31—40.

3 Там же, ч. 5, с. 96.

4 Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе, ч. 10, с. 7.

5 Цит. по: Куник А. А. Сборник материалов для истории Академии наук в
XVIII в. СПб., 1865, ч. 2, с. 450, 469, 481.

6 Цит. по: Чернышев В. И. Заметки о языке басен и сказок В. И. Майко­
ва.— В кн.: Сборник памяти Л. Н. Майкова. СПб., 1902, с. 147.

— 117 —


слоге мы должны держаться московского наречия, как самого лучше­го в России, а в книжном и высоком слоге следовать ударению сла-венского языка» (72). Вот примеры различий в церковном и граж­данском ударении, отмеченные Прокоповичем-Антонским:

Церковное Гражданское Церковное Гражданское ударение ударение ударение ударение

воинствующий

высоко (наречие)

дары

дерзнет


жёсток

защитить


знаменует

избавитель

избран, изгнан

крамола


милостыня

нарочитый

подруга

посрамлен



преданный

воинствующий

высоко

дары


дерзнёт

жесток


защитить

знаменует

избавитель

избран, изгнан

крамола

милостыня



нарочитый

подруга


посрамлён

преданный

преждспомЯнутыи

посягнет


преукрашённый

призван


принесено

рамена


сумрак

семена


терпит

удержан


ужаснется

утешитель

философ

цена


преждепомянутыи посягнёт преукрашённый призван принесено рамена сумрак семена терпит удержан ужаснётся утешитель философ цена и др.

6. Высокий слог отличался от среднего и простого особой систе­мой интонаций и мимической «игры», жестовых иллюстраций, по-ви­димому, видоизменявших традицию церковного ораторства.

Таковы наиболее резкие фонетические особенности высокого сло­га. Они углубляли грамматическую разницу между стилями.

§ 5. ПРИНЦИПЫ ГРАММАТИЧЕСКОЙ

ДИФФЕРЕНЦИАЦИИ СТИЛЕЙ.

МОРФОЛОГИЧЕСКИЕ РАЗЛИЧИЯ

Вопросы грамматической дифференциации стилей были особенно существенны. Ощущалась неотложная потребность узаконить отход высокого «славяно-российского» слога от староцерковной речи. Грамматические категории, уже вымершие в общем употреблении, но сохранившиеся в церковном языке,— например формы простых про­шедших времен аориста, имперфекта, формы склонения со смягчением заднеязычных типа руце, вразй и т. п., — еще появлялись в книжно-мещанской литературе, а иногда попадали и в письменный язык дво­рянства, близкий к канцелярскому и церковнославянскому. Напри­мер, в «Записках» В. А. Нащокина: от сего временного в вечное блаженство отыде ', умре 2 и т. п. В. К. Тредиаковский свидетельст­вует: «Многие не токмо говорят, что простительнее, но и пишут: по горгом и рынком, в рядех и на площадех, вместо по торгам и рын­кам, в рядах и на площадях»*. Нормализация еысокого слога была связана с точным определением тех морфологических категорий цер-



1 На щокин В. А. Записки. СПб., 1842, с. 20, 28, 31.

2 Там же, с. 26, 35.

3 Тргдиаковский В. К. Разговор об ортографии, с. 223.

— 118 -


ковнославянского языка, за которыми еще сохранились литератур­ные права '. Ограничение церковнославянского языка открывало ши­рокий доступ в литературу грамматическим формам национальной русской бытовой речи.

Грамматические отличия высокого слога от простого сводятся к следующим формам:

1. В род. пад. ед. ч. существительных муж. р. твердого и мягкого склонения у «славепских» слов, у слов высокого слога преобладает окончание -а, у русских -у, и русские слова «тем больше оное прини­мают, чем далее от славенского отходят». Например, размаху, часу, взгляду, визгу, грузу, попреку, переносу, но возрасту и возраста; ви­ду и вида, трепет — только трепета. «Сие различие древности слов и важности знаменуемых вещей весьма чувствительно, и показывает себя нередко в одном имени. Ибо мы говорим: святаго духа, челове­ческого долга, ангельского гласа, а не святаго духу, человеческого долгу, ангельского гласу. Напротив того свойственнее говорится: розоваго духу, прошлогодняго долгу, птичья голосу, нежели розоваго духа, прошлогодняго долга, птичья голоса»2.

2. В общем то же стилистическое отношение устанавливается между формами предл. пад. ед. ч. существительных муж. р. на -е (-Ь) и на (особенно при предлогах в и на) (§ 188—189).



  1. Простой слог отличается от высокого широким распространени­ем «имен увеличительных и умалительных» (§ 246-256).

  2. Формы сравнительной и превосходной степени на -ейший, -ай-ший, -ший признаются приметой «важного и высокого стиля, особ­ливо в стихах»: дагечайший, светлейший, пресветлейший, высочай­ший, превысочайший, обильнейший, преобильнейший. «Но здесь дол­жно иметь осторожность, чтобы сего не употребить в прилагательных низкого знаменования или в неупотребительных в славенском нзыке, и не сказать: блеклейший, преблеклейший; прытчайший, препрыт-чайший и сим подобных» (§215).

  3. Категория числительных в высоком с\оге сохраняет архаичес­кие формы, например: четыредесятый (сороковой), девятьдесятый (девяностой) (§258); точно так же девять производных числитель­ных от одиннадцати до девятнадцати, «составляющиеся приложени­ем надесять: первойнадесятъ, вторыйнадесять и протчие, употребля­ются только в важных материях и в числах месячных: Карл вторый­надесять, а не двенатцатой; Лудвиг пягыйнадесять, и не пятнатца-той; сентября пятоенадесять число, а не пятнадцатое число» (§259).

  4. Числительные двое, трое, четверо, десятеро и пр. «употребля­ются только о людях — и то по большей части низких. Ибо не при-

1 Характеристику языковой реформы Ломоносова и описание его языка
см. в книге: Martel Antoine. Michel Lomonosov et la langue literaire russe. Pa­
ris, 1933, особенно в разделах гл. II: "La doctrine", III: "Le probleme de la nor-
n;e et de I'usagc" и "La pratipue" н IV: "La thcorie dcs styles".

2 Ломоносов М. В. Российская грамматика.— В кн.: Ломоносов М. В. Соч.
СПб., 1898, т. 4, § 171, 172. В дальнейшем указываются параграфы того же из­
дания

— 119 —


лично сказать: трое бояр, двое архиереев; но три боярина, два архие­рея» (§491). Так устанавливаются ограничительные нормы употреб­ления собирательных числительных в высоком слоге.

  1. Формы причастий признаются характерной особенностью вы­сокого «славенского» слога, Поэтому «причастия только от тех рос­сийских глаголов произведены быть могут, которые от славянских как в произношении, так и в знаменовании никакой разности не име­ют (§343), например (венчающий, питающий, пишущий (§440), питавший (§441), венчаемый, пишемый, питаемый, подаемый, види­мый, носимый (§444); также в глаголах на -ся: возносящийся возносившийся, борющийся боровшийся, боящийся боявшийся (§450); с суффиксом -ну двигнувший, свернувший (§442). При­частные конструкции «употребляются только в письме, а в простых разговорах должно их изображать через возносимые местоимения который, которая, которое. Весьма не надлежит производить причас­тий от тех глаголов, которые нечто подлое значат и только в простых разговорах употребительны» (§ 338 и 343), например говорящий, чав­кающий (§ 440), трогаемый, качаемый, мараемый (§ 444), брякнув­ший, нырнувший (§ 442). Поэтому же от глаголов типа сматривагь употребительны только краткие формы причастий — сматриван, -на, -но, -ны; а сматриваной, сматриваная, сматриваное и сим подобные не в частном употреблении. Славенские глаголы, редко в российском языке употребительные, сих причастий ке имеют» (§448)*'. Вместе с тем в тех стилистических условиях, где представляется целесообраз­ным употребить причастие, «можно в пристойные места взять из славенского языка...: колдующий, дерущийся ие принимаются; но вместо их служить могут: волшебствующий, воюющий» (§ 453).

  2. Причастия «прошедшие» страдательного залога в «славенских» глаголах имеют окончания -ый, род. -аго и пишутся с двумя н (-нн), например: питанный, венчанный, писанный, написанный, виденный; в русских они кончаются на -ой, род. -ого (и -ово) и пишутся с од­ним н, например: качаной, мараной (§ 446).

  3. В формах деепричастий также устанавливается стилистическое разделение: «Деепричастия на -ючи пристойнее у точных российских глаголов, нежели у тех, которые от славенских происходят»; и напро­тив того, деепричастия на -я, «употребительнее у славенских, нежели у российских» (например, лучше сказать толкаючи, чем толкая; но дерзая, а не дерзаючи) (§ 356).




  1. В «простом российском языке» для изображения «скорых дей­ствий» употребительны междометные формы глаголов, «производимые от прошедших неопределенных (т. е. несовершенного вида.— В. В.): от глядел глядь; от брякал бряк; от хватал хвать; от совал— сов, от пыхал — пых» (§427). Ср. у В. И. Майкова: «Тут щука при­плыла и уду трях»; «Медведь на пашню шасть» и др.

  2. Возвратные формы страдательного залога на -ся считаются особенностью высокого слога: «Он от нас превозносится, для при­ближения к славенскому свойству, слуху не противно» (§ 510). «Сла­венские речения больше позволяют употребление возвратных, вместо страдательных; к чему требуется прилежное чтение и довольное ра-

— 120 —

эумение книг церковных» (§ 512), например: ветром или от ветра колеблется море (§511). Но «всегда безопаснее употреблять страда­тельные глаголы» (т. е. формы с причастиями страдательного зало­га): «Фараона вода потопила; Фараон водою потопился; последнее уже другую силу имеет будто бы Фараон потонул по своему жела­нию. Прямое страдательное знаменование: Фараон потоплен водою» (§512).



  1. Глагол есмь «редко явственно изображается, особливо в обык­новенном штиле и в разговорах» (§ 518), но в высоком стиле приме­нение этой формы все же возможно.

  2. В употреблении междометий как свойство славянского языка отмечается «восклицательное о/ с род. пад.: о чуднаго промысла! Но россиянам свойственнее именительный: о, чудный промысл!» (§ 570).

  3. С этими морфологическими различиями Ломоносов объединя­ет синтаксический оборот дательного самостоятельного («восходящу солнцу»). В высоком слоге «с рассуждением» допустимо его употреб­ление. «Может быть со временем общий слух к тому привыкнет, и сия потерянная краткость и красота в росийское слово возвратится» (§ 533).

Проф. А. А. Барсов,*2 отстаивавший литературные права город­ской бытовой речи в своей грамматике (1771 г. и позднейшие пере­работки), пополняет этот перечень отличий высокого слога от прос­того новыми категориями:

  1. В области склонения существительных: а) в простом слоге им. пад. мн. ч. существительных ср. р. оканчивается на -ы, -и, -ии: желании, селы, правилы и т. п.; ср. у Державина: отдохновенъи, по-ученъи («Фелица»), раченьи и т. п.; б) имена существительные средн. рода на -не, имеющие в просторечии вместо -и -ь, в род. пад. мн. ч. по большей части оканчиваются на -ее, например желаньев; в высо­ком же слоге употребительны только формы на -ий; в) имена на -мя склоняются в простом слоге по образцу слов среднего рода, напри­мер род. пад. ед. ч. типа время, бремя «от поврежденного и самого низкого именительного»; поэтому не только в высоком, но и в сред­нем слоге нельзя позволять себе такого употребления '; ср. в «За­писках» В. А. Нащокина: со знамем; у Державина: сын время; в во­дах и в пламе и т. п.

  2. В области склонения прилагательных: а) им. пад. муж. рода в «штиле» оканчивается на -ый в ударяемом и безударном положе­нии, в просторечии на -ой. «Кажется,— говорит также В. П. Светов*1 в «Опыте нового российского правописания» (1773),— что в высо­ком слоге высокие особливо слова лучше кончить на -ый, -ий, оста­вив окончания -ой, -ей просторечью и низкому, каков комической, роду сочинения» (17); по словам Академической грамматики*4, «пе­ред простыми существительными именами приличие слога требует и прилагательные ставить простые же, т. е. с простым окончанием, как например: большой палец у руки, маленькой домик, ветхой сарай и

1 См.: Сухомлинов М. И. История Российской академии, вып. 4. с. 284— 285,

— 121 -


проч., ибо в сем случае не хорошо бы было сказать: больший, ма­ленький, ветхий» [; б) в просторечии род. пад. ед. ч. прилагательных муж. и ср. р. оканчивается на -ово, -ево и -ова, -ева: великова, знат-нова, божьево и пр., вместо книжных: великого, божьяго и пр.2; ср. у В. И. Майкова: езо, гоео, ково, одново, жаренова, худова, нашева.

17. В области склонения числительных отмечается как свойство
просторечия совпадение падежей от слова сорок в одной форме соро­
ка.
Впрочем, возможны были варианты. Например, двумя сты пятью
тысячью, сорпком часов
или, по простому употреблению, сорока ча­
сами,
либо сорокью часами 3.

В. П. Светов присоединяет еще несколько указаний на граммати­ческую разницу между высоким и простым слогом, между просторе­чием и «штилем».



  1. В формах род. пад. ед. ч. жен. р. прилагательные «в важном слоге, а наипаче высокие слова пристойнее, кажется, кончить на -ыя, -ия. Напротив того, не говорится и не пишется цена черепаховыя та­бакерки, человек лоллыя природы»; но ср. у В. И. Майкова: средь склизкия дороги; крестьянския кобылы и др.4; ср. также смешение русских и «славенских» форм в языке Сумарокова.

  2. По указанию В. Светова в «Грамматике», изданной в 1790 г., формы склонения на -ие, -ия, -ием и т. п., в которых сохранялось и (а не ь: ье, ья, ыо и т.д.), характеризуют «важную материю», напри­мер, житие (а не житье) Петра Великого, дреколие, верою и любовию и т.п.; напротив, было бы странно говорить и писать пылию засыпан вместо пылью и т. п.

  3. То же явление отмечается «при глаголах, в просторечии и в низком роде сочинений, кончаемых на -ью, которые в слоге, важность некую заключающем, вместо ь принимают и: пиется, бию, пию» и др.

  4. В формах инфинитива (например, вещати, глаголати, облещи-ся в бодрость и т. п.) высокий слог допускает окончание -ти (ср. ре-щи), а во 2-м лице настоящего времени -ши, -шися (трудишися, под-визаешися и пр.). «Чем ближе глагол к славенскому свойству под­ходит, тем сие окончание слуху приятнее становится»5. В «Началь­ных основаниях Российския грамматики» Петра Соколова *5 (Спб., 1806, с. 19) рекомендовалось: «Славенские глаголы, в Российском языке употребляемые, в высоком слоге, а особливо в поучительных словах, второе лице наст, времени, так же и в неокончательных (т.е. в инфинитиве.—В. В.) можно писать через и».

1 Цит. по: Сухомлинов М. И. Исследования и статьи по русской литературе
и просвещению. СПб., 1889, т. 1, с. 454. В руководстве для школы «Начальные
основания российской грамматики» Петра Соколова (4-е изд. СПб., 1806)
предлагалось такое правило: «Прилагательные имена в высоком слоге пристойнее
кончить на -ый, -ий, а в простом или низком на -ой и ей, ибо непристойно гово­
рить и писать: острый ножик вместо вострой ножик; так же великой государь
вместо великий государь»... (с. 17).

2 Цит. по: Сухомлинов М. И. История Российской академии, вып. 4, с. 281.

3 Пит. по: Сухомлинов М. И. История Российской академии, вып. 4, с. 290.
* 11ит. по: Чернышев В. И. Заметки о языке басени сказок В. И. Майкова,

с. 139.

5 Сухомлинов М. И. История Российской академии, вып. 4, с. 312.

— 122 —


Количество морфологических параллелей высокого и простого слога можно было бы еще увеличить.

  1. Например, сюда относятся различия форм им. пад. множ. ч. имен существительных мужского рода на -а, -а, -ьЯ, -ья и на -е, -и, -ы (ср. замечание Тредиаковского о просторечном дворяна вместо дво­ряне ').

  2. Формы сравнительной степени на -яе постепенно вытесняют­ся в просторечие, а в высоком и среднем штиле утверждаются обра­зования на -ее. Еще Ломоносов писал (Грамматика, § 218): «Неред­ко ради двух или трех е, первые склады составляющих, вместо ее употребляется яе: бгхкляе, светляе. Однако и блеклее, светлее равное или и лутчее достоинство имеют». Сумароков, отстаивая литератур­ные права просторечия, защищал миляй, складняе (Соч., ч. 10, с. 43). А. А. Барсов, следуя за Ломоносовым, писал в «Кратких правилах Российской грамматики» (изд. 3-е, М., 1780): «Рассудительный сте­пень происходит от именительного женского, переменяя на яе, а лучше на -ее, например: смирна смирнее, бодра — бодрее, весела — веселее». В светско-дворянских литературных стилях конца XVIII в. форма на -яе была окончательно запрещена как «простонародная».

  3. Характерны стилистические различия в видах глагола (ср. широкое развитие многократного вида в простом слоге, например у В. И. Майкова: станавливалась, приезживал и т. п.), и некоторые другие.

Но и без того ясны глубокие морфологические разделы между стилями. Вместе с тем становится еще явственнее структурная рознь между профессиональным церковнославянским и литературным сла­вяно-русским языком2. Русский литературный язык постепенно осво­бождается от грамматических архаизмов языка церковнославянского. Устанавливается грамматическая автономия славяно-российского языка. Область применения церковнославянских форм суживается, количество их сокращается. Морфологическая система русской лите­ратурной речи сближается с устным бытовым языком, а в простом слоге стремится к совпадению с ним. В сфере грамматики остро и глубоко обозначается национальное преодоление церковнокнижной феодальной культуры. М. В. Ломоносов справедливо писал в своем прошении (1762): «На природном языке разного рода моими сочи­нениями грамматическими, риторическими, стихотворческими, также и до высоких наук надлежащими физическими, химическими и меха­ническими, стиль российский в минувшие двадцать лет несравненно вычистился перед прежним и много способнее стал к выражению идей трудных, в чем свидетельствует общая апробация моих сочине­ний и во всяких письмах употребляемые из них слова и выражения, что к просвещению народа много служит»3.

' См.: Т редиаковский В. К. Разговор об ортографии, с. 223. Ср. также статьи проф. Е. Ф. Будде «Несколько заметок из истории рус­ского языка».— ЖМЫП, 1898, № 3, № 3, а также «Из истории русского лите­ратурного языка конца XVIII и начала XIX в.».—ЖМНП, 1901, № 2.

Цит. по: Пекарский П. П. История Академии наук в Петербурге. СПб.,

1873, т. 2, с. 772.

— 123 —

§ 6. СИНТАКСИС ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА



В области синтаксиса литературно-языковая нормализация поло­вины XVIII в. была сосредоточена почти исключительно на формах высокого слога. Это понятно. За высоким слогом стояла богатая тра­диция церковнокнижной риторики, достигшей в конце XVII—нача­ле XVIII в. под латинским и польским влиянием блеска и изощрен­ности. Сюда присоединилось и влияние немецких риторик (например, «Ausfiihrliche Redekunst» Готшеда*1). В среднем и простом слоге царило смешение синтаксических форм просторечия с отражениями латино-немецкого синтаксиса, шедшими из церковнославянского язы­ка и официально-канцелярского слога. Только еще начинало разви­ваться влияние французской синтаксической системы, находившей опору в навыках и свойствах разговорного языка дворянского обще­ства. Но писатели отстаивают свободу словорасположения, особенно в стиховом языке. Е. Станевич в «Рассуждении о русском языке» (ч. 2, с. 75) писал: «Подобно грекам и римлянам мы можем ожив­лять слово наше разнесением прилагательных от существительных, и местоимений от имен их, и произвольным помещением глагола в на­чале или в середине или в конце речи, смотря по движению страсти и по приличию слога». Запутанные латино-немецкие конструкции встречаются и в деловом языке, и в разных стилях литературной речи до последних десятилетий XVIII в. Например, зависимые от имени существительного формы других существительных (особенно часто род. пад. объекта) со всеми относящимися к ним словами ста­вятся впереди определяемого имени и притом нередко размещаются между формой прилагательного и управляющим существительным. Например, в эпистолярном стиле: «И мы почти ежедневно ожидаем подлинного о Бухарестского конгресса разрыве известия» (письмо Бибикова к Фонвизину, 1773 г.). «Буду я самолично тебя благода­рить за все твои дружеские мне в бытность здесь одолжения» (там же , 16 апреля, 1773 г.). «Побить их я не отчаиваюсь, да успокоить почти всеобщего черни волнования великие предстоят трудности» (там же, 29 января, 1774 г.). Ср. такой оборот речи: «Я, по совер­шению договорных пунктов, считаю добрым его (перемирие) быть основанием к желаемому миру» (там же, 6—17 июня 1772 г.). Ср. в «предисловии от сочинителя» к «Душеньке» (Богдановича): «Общее единоземцов благосклонное о вкусе забав моих мнение заставило ме­ня отдать сочинение сие в печать, сколь можно исправленное». Ха­рактерен для прозаического языка этой эпохи порядок слов с глаго­лом на конце; например в «Записках» В. А. Нащокина: «Намерение восприять изволила оный брак в месяце майе, при помощи вышняго, совершить» (с. 23); «весьма от болезни слаб был» (с. 19) и др. под.

Противопоставляя новый европеизированный синтаксис русского литературного языка XIX в. старому, И. И. Дмитриев пояснял раз­ницу таким примером: «Елагин, помнится мне, третью книгу «Рос­сийской истории» начинает так: «Неизмеримой вечности в пучину отшедший князя Владимира дух...». Держась естественного порядка в словорасположении, следовало бы поставить: «Дух князя Владими-

_ 124 —

pa, отшедший в пучину вечности неизмеримой», хотя и таким обра­зом изложенная часть периода была бы надута и нетерпима образо­ванным вкусом»1. В 1775 г. (11 июня) приятель Карамзина Петров писал ему, пародируя синтаксис книжного языка первой половины XVIII в. и иронически советуя «сочинять» на славяно-русском языке «долгосложно-протяжно-парящими словами»: «Для дополнения же твоего искусства писать таким слогом советую тебе читать сочинения в стихах и в прозе Василия Тредиаковского, коего о в любви езде остров книжицею пользуюсь переводною ныне с французского языка и весьма ту читаю»2. Н. И. Греч *3 в «Чтениях о русском языке», указав на латино-немецкий синтаксис Ломоносова, продолжает: «Ло­моносов не говорит о собственной русской конструкции, т. е. о поряд­ке и размещении слов, свойственных русскому языку. От этого упу­щения возникло странное и нелепое правило позднейших грамотеев: ставь слова как хочешь» (с. 110—111). Порядок слов — это был больной вопрос синтаксиса русской литературной речи XVIII в. С ним соединялся вопрос о составе и протяжении предложения, о длине периода. Когда в начале XIX в. представители новой литера­туры говорили о «старом слоге», то они прежде всего обвиняли его в запутанной расстановке слов и в затрудненном движении мысли по тягучим периодам. Так, П. А. Плетнев, отмечая среди недостатков Милонова как писателя, который «стоит по языку назади от своего времени», запутанную расстановку слов, тут же прибавляет: «Встре­чаются у него периоды столь длинные, что внимание, будучи утом­лено набором подлежащих и сказуемых, теряет из виду связь мыс­лей»3. «Правильный ход всех слов периода, смотря по смыслу речи», «естественное словотечение» и «гармония» — вот те свойства слога, которые противополагались в светском языке, созданном дворянской интеллигенцией конца XVIII в., запутанности конструкций и одно­образию периодов «старого» языка, языка Ломоносова, Фонвизина, Державина. В заметке о сочинениях Жуковского и Батюшкова тот же Плетнев приводил в качестве иллюстрации к синтаксическому строю XVIII в. примеры из сочинений Державина:



Живи — и тучи пробегали Чтоб редко по водам твоим...

(Водопад)

Сия гробница скрыла Затмившею мать лунный свет...



(На смерть гр. Румянцевой)

1 Дмитриев И. И. Взгляд на мою жизнь.— В кн.: Дмитриев И. И. Соч. СПб.,
1895, т. 2, с. 60—61*1

2 Цит. по: Погодин М. П. IL. М. Карамзин по его сочинениям, письмам и
отзывам современников. М., 1866, ч. 1, с. 30.

а Плетнев П. А. Сочинения и переписка. СПб., 1885, т, 1, с. 23—25.

- 125 -


«Всякий согласится, что подобная расстановка слов, при всех со­вершенствах поэзии, стихи делает запутанными»1. Н. Д. Чечулин пра­вильно указывал, что это «искусственное расположение слов, совер­шенно не соответствующее логическому отношению отражаемых ими понятий»2, было связано с классическими, преимущественно латин­скими, традициями в русском литературном языке. Искусственность, даже запутанность словоразмещения почиталась за одно из украше­ний речи в классической, особенно в римской, литературе; такой взгляд держался и в среде поэтов, писавших по-латыни и в XVI — XVII вв. Синтаксис Державина особенно пестрит запутанностью конструкций — например:

Кого ужасный глас от сна

На брань трубы не возбуждает...

И чем в Петрополе. будь счастливей на Званке..»

Забавно, в тьме челнов с сетьми как рыбаки

Ленивым строем плыв, страшат тварь влаги стуком...3

К. С. Аксаков в своей диссертации «Ломоносов в истории рус­ской литературы и русского языка» (1846) очень ярко описывает своеобразия книжно-письменной церковнославянской фразы (по его терминологии, «фразы органической»)—длинного периода с запутан­ной расстановкой слов, с глаголом на конце, с обилием союзов, вклю­чающих одно придаточное предложение в другое и разрывающих ткань главных предложений. «Риторика» Ломоносова стремилась в эти синтаксические формы «высокого» славенского слога, которые господствовали с XVII в., внести многообразие варьяций словораспо-ложения и сложность, фигурную затейливость синтаксической сим­метрии. Ср. в стихах поэта ломоносовского направления В. П. Пет­рова:

Бегущих провожая оком,

Я разными страстьми горю,

То сердце бьется мне от страху,

Чтоб сей герой теча с размаху,

Чем не был в беге преткновен:

То вдруг, лишь он мечом заблещет,

Его успеху совосплещет.



(Ода на карусель, 1766)

Так часто гады ядовиты. И куст им тронут затрясется,

Залегши в лесе под кустом, Грозя полудню их открыть,

Кудрявой зеленью покрыты Да мнимую напасть умалят,

И палым со древес листом, Прохожего от страху жалят,

Когда кто мимо пронесется, Чтоб им раздавленным не быть.



(На войну с турками)

Приподнятый, оторванный от бытовой повседневности, риториче-ски-изукрашенный, поражающий изобилием тропов и фигур, полный,

' Плетнев П. А. Сочинения и переписка. СПб.. 1885, т. 1. с. 25,

2 Чечулин Д. Н. О стихотворениях Державина. — ИОРЯС, т. 24, кн. 1,

с. 87-88.'



Грот Я. К. Замечания о языке Державина и словарь к его стихотворени­ям. — В кн.: Державин Г. Р. Соч. СПб., 1883, т. 9, с. 352—354.

126 —

по выражению В. Петрова, гадательных эмблем, иероглифики и алле­гории, орнаментальный «штиль» требовал сложного разнообразия различных синтаксических конструкций. Ломоносов разрабатывает теорию периодической речи. Он различает три рода периодов: круГг л ы е, или умеренные, зыблю щиеся и отрывные. Круг­лые, или умеренные,—это периоды, в которых «члены» (т.е. синтаг­мы-предложения), а «также подлежащие и сказуемые величиною не­много разнятся» (почти одинаковы по размерам); зыблющиеся—та­кие, в которых «части, т. е. члены, или в членах подлежащие и сказуемые будут очень неравны»; отрывные— когда «речь состо­ит из весьма коротких и по большей части одночленных периодов, в которые могут быть переменены долгие через отъятие союзов» (т. е. отрывистые периоды состоят из коротких бессоюзных предло­жений)1.

Например, зыблющийся период: «Смотреть на роскошь преизо-билующия натуры, когда она в приятные дни наступающего лета поля, леса и сады нежною зеленью покрывает и бесчисленными рода­ми цветов украшает, когда текущие в источниках и реках ясные воды с тихим журчанием к морям достигают, и когда обремененную семе­нами землю то любезное солнечное сияние согревает, то прохлаждает дождя и росы благорастворенная влажность; слушать тонкий шум трепещущихся листов и внимать сладкое пение птиц: есть чудное и чувства и дух восхищающее увеселение».

Пример отрывного периода:

Уже врата отвгрзло лето, Крутится чистый ток полями;

Натура ставит общий пир. Брега питает тучной ил,

Земля и сердце в пас нагрето. Древа и цвет покрылись медом,

Колеблет ветви тих зефир, Ведет своим довольство следом

Объемлет мягкий луг крилами, Поспешно ясный вождь светил.

«Порядок и обращение периодов в течении слова суть главное дело и состоят в положении целых и в переносе их частей и членов. Положение целых периодов зависит от умеренного смешения долгих с короткими, зыблющихся с отрывными, чтобы переменою своею бы­ли приятны и не наскучили бы одинаким течением, которое, как на одной струне почти ни в чем не отменяющийся звон, слуху неприят­но» («Риторика», § 177). Так возникает сложная и причудливая система расположения и соотношения периодов в пределах словесной композиции и устанавливается стройная иерархия соподчиненных элементов внутри периода. Речь превращается в торжественную дек­ламацию, подчиненную строгим и разнообразным схемам ритма и мелодики интонационного движения.

В области предложения Ломоносов также не отступает от тради­ции: в высоком слоге он санкционирует идущий от конца XVII в. тип церковнославянской конструкции, сближенной с формами латино-немецкой фразы, конструкции, отодвигающей глагол на конец пред­ложения и отличающейся причудливыми формами инверсивного сло-ворасположения. Лишь для некоторых конструкций были выставлены

1 Ломоносов М. В. Риторика, № 43—44*4.

— 127 -


твердые ограничительные правила. Так, «деепричастия с своими падежами полагаются приличнее напереди как в прозе, так и в сти­хах («Риторика», § 319), например:

Взирая на дела Петровы, На град, на флот и на полки, И купно на свои оковы, На сильну власть чужой руки, Россия ревностно вздыхала.

Вообще же принцип прихотливого, хотя и симметрического, раз-' нообразия, принцип варьирования конструкций—организующее на­чало синтаксического Строя в орнаментальном стиле половины XVIII в. Рекомендуется «осторожность», чтобы периоды не начинались всег­да с одной части слова, с одного падежа или времени; но «должно стараться, чтобы перьвое речение было то имя, то глагол, то место­имение. то наречие и прочая. То же надлежит наблюдать и при кон­це каждого периода» («Риторика», § 177)*5.

§ 7. ПРИЕМЫ И ПРИНЦИПЫ РИТОРИЧЕСКОГО ПОСТРОЕНИЯ ВЫСОКОГО СЛОГА

Для изучения стилистической структуры высоких жанров литера­турной речи XVIII в., опиравшихся на церковнобиблейскую фразе­ологию, представляет необыкновенный интерес «Риторика» Ломоно­сова. Она воспроизводит нормы той системы связей и соотношений идей и образов, которою определяется не только лексика и фразеоло­гия, но и «словесная композиция» высокого стиля. «Своими «Ритори-ками» Ломоносов нарушает многовековую традицию, согласно кото­рой преподавание правил красноречия и обучения приемам оратор­ского искусства считались прерогативой духовенства, а самая риторика — одним из краеугольных камней высших церковных школ. Появление «Риторики» на русском языке, а не на славянском или на еще менее доступной латыни «было фактом исключительной демокра­тической тенденции Ломоносова и не могло не рассматриваться как вторжение в привилегированную компетенцию церкви»1.

Каждая «тема»2 распадается на «термины», к которым влекутся определенные идеи — «первые», «вторичные», «третичные», и они все должны быть «пристойны предлагаемой материи». Это своего рода морфология идей обусловлена «общими риторическими местами», композиционно-логическими категориями. Индивидуальная «сила со-

' Берков П. Н. Ломоносов и проблема русского литературного языка в 1740-х годах, с. 224.

2 Тема — это мысль, «сложенная идея», «материя» сочинения. Например, вот тема: неусыпный труд препятства преодолевает. Термины — это слова, обозначе­ния «простых идей» или сами «простые идеи», из которых «составляется» (т. е. состоит) тема. Например, «сия тема «неусыпный труд препятства преодолевает» имеет в себе четыре термина: «неусыпность, труд, препятства и преодоление. Предлоги и другие вспомогательные части слова (т. е. служебные части речи) 3d термины не почитаются» (§ 25).

— 128 -


ображения», т.е. «душевное дарование с одною вещию, в уме пред­ставленною, купно воображать другие, как-нибудь с нею сопряжен­ные», не отрицается (например, «когда, представив в уме корабль, с ним воображаем купно и море, по которому он плавает, с морем бурю, с бурею волны, с волнами шум в берегах, с берегами камни и так далее») (§ 23). Но это индивидуальное творчество действует и обнаруживает себя на фоне грамматики идей, связанной «общими риторическими местами», строго определенными типами «изображе­ния страстей», правилами сочетания тропов и фигур, приемами син­таксического расположения. Прежде всего устанавливается типичес­кая, «стандартная» система связей между предметами. Она покоится на таких категориях, как «род и вид», «целое и части», «свойства материальные», «свойства жизненные», «имя», «действия и страда­ния», «место», «время», «происхождение», «причина», «предыдущее и последующее», «признаки», «обстоятельства», «подобия», «против­ные и несходные вещи», «уравнения». Это—не только обязательные точки зрения на предмет, принципы его словесного «представления», но и формы познания, формы языкового мышления. Например, в катего­рии «жизненных свойств», определяющих смысловую структуру оду­шевленного предмета, не только точно разграничены душевные даро­вания, страсти, добродетели, пороки, внешнее состояние, «телесные свойства» и чувства, но и нормированы принципы соотношения между элементами внутри одного разряда. Так, в кругу страстей устанавлива­ются контрастные пары: удовольствие и раскаяние, надежда и боязнь, упование и отчаяние, гнев и милосердие, удивление и гнушение, честь и стыд и т.д. (§ 91). Точно так же и в отношении, например, имени заданы формы его понимания и интерпретации. Тут выступают прин­ципы этимологизации и морфологического осмысления {Владимир — владетель мира), перевод с одного языка на другой (Андрей — му­жественный), игры омонимами (свет — вселенная и свет—в проти­воположность тьме), буквенно звуковых перестановок (Рим мир), образно-исторических характеристик (Аттила — бич божий) и т.п. (ср. риторики XVII в.). Особенно ярко связь идей проявляется в тех соотношениях, которые подводятся под категорию «противных и несходных вещей».

Очень любопытен пример из «Опыта риторики» проф. Ивана Рижского '. Тема: «Соболезнование утешает несчастного» через «изображение» идей по принципу синонимии и антономии обставля­ется такими словесными рядами: соболезнование. К нему «приищем подобозначащие слова: сожаление, сострадание, и синонимическое выражение: человеколюбивое участие в горестях ближнего; прилага­тельные имена: искреннее, усердное; противные (т.е. противополож­ные) понятия: нечувствительность, беспристрастие. Ответ на вопрос: кто?—Имеющий чувствительное сердце. Что? — Желает помочь. Ка­ким способом?—Видя страдания подобного себе. Для чего? —Для Удовлетворения своему человеколюбию. Как?—Даже до слез; даже До ненависти к гонителю. Когда?—Есть ли сам испытал когда-ни-



См.: Рижский И. Опыт риторики. 3-е изд. М., 1809, с. 69—72.

— 129 -


будь подобную участь». В той же последовательности раскрывается термин утешение. Его синоним: отрада. Антонимы: огорчение, ос­корбление. Подобнозначащее выражение: уменьшение горести друго­го. Прилагательные имена: восхитительное, трогающее. Путем ответа на те же вопросы создается период: «Благоразумный приводит в радостные слезы в темницах, на смертном одре советами, примерами, по причине дружества, привязанности заставляет несчастного забыть на время свое состояние во время отчаяния». Так же обрабатывается и последний термин темы несчастный. Синонимы: бедствующий, зло­получный. Подобнозначащие выражения: гонимый, утесняемый судь­бою. Наречия: невинно, внезапно. Противные понятия: благополучие, благоденствие. Путем развития «вторичных» и «третичных» идей можно получить период: «Малодушный плачет, ропщет в обществе, в семействе, от злобы и зависимости других или от собственной не­осторожности, так что лишается всего во время или юности, или му­жества, или старости». Таким образом, тема обрастает со всех сто­рон соответствующими образами, терминами, идеями.

В «Риторике» Ломоносова принципы всестороннего сцепления вокруг темы «терминов» первых, вторичных и третичных идей на основании «риторических мест» детально не раскрыты. Они лишь иллюстрированы темой «неусыпный труд препятства преодолевает». •Например, к термину препятства влекутся первые идеи: от жизнен­ных свойств — страх, от времени — зима, война, от места — горы, пус­тыни, моря. Так разъясняется образная сфера «препятства» в ее ос­новных семантических формах. Непосредственно притягиваемые обра­зом «препятства» слова не только определяют те направления, по которым может двигаться развитие идеи препятства, но сами, в свою очередь, связаны со строго очерченным кругом фразеологии. Так, слово страх окружается «образами» бледности, трясения членов (как листы от ветра в осень); зима тянет за собой мороз, снег, град, де­ревья, лишенные плодов и листьев, отдаление солнца; война вызы­вает представление о лютости неприятелей, мечах, копьях, огне, разорении, о слезах разоренных жителей. Тем же способом вокруг каждой темы собираются «слова, которые не без разбору принима­ются, но от идей подлинные вещи или действия изображающих про­исходят, и как к предложенной теме, так и к самим себе некоторую взаимную принадлежность имеют» (§ 32).

Те же риторические категории приходят в действие, когда возни­кает проблема распространения, т. е. «присовокупления идей к крат­ким предложениям, которые их изъяснить и в уме живяе представить могут» (§ 48). Однако в этом случае риторические правила («места») управляют уже не системой связи идей-слов, а формами композици­онных сочетаний больших синтактико-семантических групп, типами фразеологических сцеплений. Отсюда следует, что в структуре высо­кого стиля половины XVIII в. (как, впрочем, и в более ранюю эпоху) константные, устойчивые (так сказать, грамматические) формы смыс­ловых соотношений располагаются по одним и тем же направлениям и категориям как между словами, так и между фразами, идиомами. Можно думать, что обилие идиом и устойчивость фразеологических

- 130 —


сращений, выступающих как целостные смысловые единстза.— ха­рактерная особенность высокого стиля первой половины XVIII в., резко отделяющая его в эту эпоху от «среднего стиля», который до конца XVIII в. в кругу своих светско-бытовых и литературно-худо­жественных контекстов не имел устойчивой фразеологической систе­мы, находясь все время в состоянии брожения. Иллюстрацией к этой особенности высокого стиля могут служить такие примеры из прак­тики самого Ломоносова ':

Россия как прекрасный крин Цвет под Анниной державой...



(Ода на взятие Хотина)

Тобою наш российский цвет

Во всех землях, как крин, цветет...

(Первые трофеи Иоанна Антоновича, стихи 194195)

Ср. церковную фразеологию; Да возрадуется пустыня и процве­тет. я/со крин (Исайи, 35, 2, 1; паремия на освещение воды в навече-рии богоявления и т.д.).

Брега Невы руками плещут, Брега Ботнийских вод трепещут...

(Ода на прибытие Елисаветы Петровны, 1742 г., стихи 910)

Но холмы и древа скачите, Ликуйте множество озер. Руками реки восплещите...

(Там же, стихи 251254)

Тебе от верной глубины Руками плещут волы белы; Ликуют западны пределы...



(Ода на восшествие на престол Петра 111)

Ср. псалом 97,8: «Реки восплещут рукою вкупе, горы возраду­ются».

Но зрю с весельем чудо славно: Дивняе нсж Алцид чинил: Как он лишь был рожден недавно, Скрутив змиям главы сломил.

Ср. псалом 73,13: Ты стерл ecu главы змиев в воде; ср. стихиру в навечерии богоявления, гл. 2: Сокрушил ecu главы змиев.

Ты как змею попрешь пороки, Пятой наступишь ты на льва...

(Ода на день тезоименитства е. кн. Петра Федоровича)

' Ср.: Солосин И. И. Отражрние языка и образов св. писания и книг бого­служебных в стихотворениях Ломоносова.— ИОРЯС. СПб., 1913, т. 18, ки. 2.

— 131 -

Ср. псалом 90,13: На аспида и василиска наступиши и попереши льва и змея.



И от российских храбрых рук Рассыплются противных стены, И сильных изнеможет лук...

(Ода на бракосочетание в. кн. Петра Федоровича)

Ср. ирмос 3'канта преображения: Лук сильных изнеможеК

Но эта грамматика идей подчинена своеобразным требованиям «поэтичнос­ти». Между речью высокой, «поэтической», между «штилем» и речью обыденной, «подлой» — образуется качественная грань. Существенным элементом организо­ванной литературной речи являются «украшения» ее, тропы и фигуры. Создает­ся торжественный, условный орнаментальный стиль, организующими формами которого делаются церковпобиблейская фразеология и символика. Церковносла­вянизм лексический и фразеологический выступает как элемент отвлеченного ор­намента. «Увеличительное распространение» «важностью» присоединяемых идей обогащает формы выражения. Речь должна быть насыщена патетикой, пиитиче­ским восторгом. «Сочинитель... предлагаемой .материи должен слушателей учи­нить страстными к оной2. Действие красноречия «долженствует быть велико, стремительно, остро и крепко, не перьвым токмо стремлением ударяющее и по­том упадающее, но беспрестанно возрастающее и укрепляющееся»3. Такому дей­ствию должны помогать «правила для возбуждения, утоления н изображения страстей». Церковнославянская стихия своей «важностью», «великолепием», «изо­билием», «величием» вполне гармонирует с этой атмосферой напряженного вол­нения «страстей». «Возвышению» и «оживлению» стиля содействуют «витиева­тые речи», «предложения», в которых «подлежащее и сказуемое сопрягаются не­которым странным, необыкновенным или чрезъестественным образом, и тем со­ставляют нечто важное или приятное»4. Устанавливается четырнадцать типов «витиеватых речей». В определении и классификации этих приемов стилистичес­кой орнаментации ярко отражается связь ломоносовской теории с теми принци­пами церковнокиижного «извития словес», которые разрабатывались риториками юго-западной киевской школы XVII — начала XVIII в. под влиянием латино-польской литературно-книжной традиции. Но у Ломоносова эти стилистические приемы осложнены влиянием немецкой литературы (ср. германизмы в языке Ло­моносова, наприм?р: Грусть прочь забава бьет; прочь бить — wegschlagetl) 5. Примеры витиеватых речей, демонстрируемые Ломоносовым:

Сребро скупым сребро, железо людям щедрым



(разделение, § 132) Раздранный коньми Ипполит Несходен сам с собой лежит.

(Уподобление, § 143)

1 Ср. указания А. С. Шишкова иа слова и выражения священного писания
в языке Ломоносова: Свяэуешь воду в облаках (связуяй воду в облаках) и мн.
др.— Шишков А. С. Собр. соч. и переводов. СПб., 1828, ч. 12, с. 156 и след.;
ср. комментарии акад. М. И. Сухомлинова в кн.: Ломоносов М. В. Соч. СПб.,
1891, т. 1; СПб., 1893, т. 2.

2 Ломоносов М. В. Риторика, § 94.

3 Там же, § 99.

4 Там же, § 129.

5 Ср. в романе Мельникова-Печерского «В лесах» рассуждение о термине
Северное сияние: «Пазори— северное сияние. Слова северное сияние народ ие
знает. Это слово деланное, искусственное, придуманное в кабинете, едва ли не
Ломоносовым, а ему как холмогорцу не могло быть чуждым настоящее русское
слово пазори. Северное сияние — буквальный перевод немецкого Nordlicht».

— 132 —


Смотря на цепь свою, он сам оцепенел, И жалким голосом металл об нем звенел.

(Превращение, § 142)

Хоть ныне я в волнах плыву,

но воды не гасят любви (§ 138) и т. п.

Таким образом, утверждается в высоком стиле игра слов; канонизируются приемы образования резких и неожиданных метафор, принципы употребления смелых эпитетов, нарушающих логическую связь понятий; вводится целая систе­ма сопряжения «далековатых идей», «противных или несходственных вещей».

Слова и фразы сочетаются и размещаются не столько по смежности и со­ответствию их вещественных значений, сколько по их экспрессивным оттенкам. «Рядом с церковнославянизмом может стоять мифологическое имя... необыкно­венное слово, связанное с представлением об античной древности, об Олимпе, т. е. вводящее в ряд возвышенных ассоциаций. Таким же образом могут вво­диться и научные термины и имена собственные, в смысле антономазии, в пери­фразе и т. п. Все эти слова иного порядка, чем те, из которых составляется прак­тическая речь, и иначе употребляемые» '. Таким сложным приемам «сопряжения идей» и сочетания образов-метафор подчинен высокий слог2, который по замыс­лу Ломоносова должен был преимущественно вращаться в сфере общественной, героической, государственной или религиозно-философской тематики *'.

§ 8. ПРОТИВОРЕЧИЯ МЕЖДУ ТЕОРИЕЙ

ТРЕХ СТИЛЕЙ И РЕЧЕВОЙ ПРАКТИКОЙ

ОБРАЗОВАННЫХ СЛОЕВ ОБЩЕСТВА

Учение о трех стилях не давало исчерпывающих критериев для стилистического разграничения слов, фраз и конструкций русского литературного языка. Ломоносовская реформа обновила старый прин­цип, предоставив его развитие и варьирование индивидуальному вку­су. В общественно-бытовом употреблении дифференциация стилей была сложнее. Труднее всего было определить структурные свойства прозаического среднего стиля. В этой области почти до самого кон­ца XVIII в. царило пестрое смешение церковнокнижных или при­казных, канцелярских конструкций с формами «нейтрального», обще­го светско-литературного и разговорно-бытового языка. Например, Подшивалов*1 писал о языке «Палефата» Туманского: «Сверх мно­гих славянских слов, не кстати употребленных, например, дондеже, весь (село), якобы он могл видеть и пр.; сверх неприличной смеси славянского с русским, например: уста и глотка возеели на объезжен­ных лошадей; не мог решиться на убиение отрочати... заметили мы еще большие странности»3. А. Т. Болотов так писал о пристрастии П. Львова*2, сочинителя романа «Российская Памела, или история Ма рии добродеятельной поселянки» (2 части, 1789), к производству

1 Гуковский Г. А. Русская поэзия XVIII в. Л., 1927, с. 16; ср. также
статью Л. В. Пумпянского «Очерки по литературе первой половины XVIII ве­
ка».—В сб.: XVIII век. Л., 1935.

2 Ср. статья Ю. Н. Тынянова «Ода как ораторский жанр».— В кн.: Тыня­
нов Ю. Н.
Архаисты и новаторы (Л., 1929) и особенно Г. А. Гуковского «Из
истории русской оды XVIII в.» — В сб.: Поэтика. Л., 1927, вып. 3.

Цит. по: Грот Я. К. Карамзин в истории русского литературного языка,— В кн.: Грог Я. К. Филологические разыскания. СПб., 1899, т. 2, с. 57.

- 133 —

сложных слов по церковнославянским образцам: «Что касается до отваги господина сочинителя помещать тут же в сочинении своем многие совсем вновь испеченные и нимало еще необыкновенные слова, как, например, себялюбие, себялюбивый, белолънистая борода, флей-тоигральщик, челопреклонцы, великодумцы, щедрахищники и другие тому подобные; так в сем случае он совсем уже неизвинителен, и ему б было слишком еще рано навязывать читателям подобные новости, а надлежало б наперед аккредитоваться поболее в сочинениях»1.



А П. Сумароков в статье «К типографским наборщикам» отме­чал сильное влияние канцелярского, чиновничьего слога на литера­турный язык: «Вы знаете, что не только многие переводчики, но и некоторые авторы грамоте еще меньше знают, нежели подъячие, ко­торые высокомерятся любимыми своими словами: понеже, точию, якобы, имеет быть, не имеется и прочими такими»2. Сумароков уп­рекнул Ломоносова в употреблении канцеляризмов даже в высоком слоге. Например, по поводу ломоносовского стиха:

И токмо шествуя желали

Сумароков писал: «Токмо есть слово приказное, равно так, как якобы и имеется»5. Ср. у Ломоносова:

В сей час старалась то чинить, В чем щастья верх себя являет.



(Соч., - 1,43)

Ср. своеобразное и частое употребление наречия купно в языке Ломоносова:

Богатство, счастье и полки И купно дел геройских слава. Мне вдруг ужасный гром блистает И купно ясный день сияет и т. п. 4

Таким образом, сложная и противоречивая эволюция литератур­ной речи не могла уместиться в русло трех стилей, так как только высокий слог елизаветинской поры вырисовывался в более или менее ярких очертаниях. Но и тут ломоносовские краски должны были померкнуть: дворянское общество, подвергаясь непосредственному воздействию французской предреволюционной культуры, пленялось



1 Литературное наследство. М., 1933, № 9—10, с. 217. В литературе более
демократических слоев общества состав стилей, их границы и их структура были
иные. Интересен, например, язык Ф. В. Кречетова, «забытого радикального пуб­
лициста XVIII в.»: «Кречетов писал тяжелым языком с очень путанной конст­
рукцией фраз, длиннейшими периодами, с большой примесью церковнославянских
слов, со множеством сложных словообразований, в особенности любил он при­
бавлять к разным словам слово благо, как, например: Итак благоволите же бла-
говнимательное человечество быть благоснисходительны.
Часть фразы у него пре­
рывается доказательствами какого-нибудь положения и возобновляется через
много строк». См. статью Н. Чулкова о Кречетове в «Литературном наследстве»

9—10, с. 453—470.

2 Трудолюбивая пчела. СПб., 1759, май, с. 266—267.

3 Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе, ч. 10, с. 86.

4 Ср. примеры у акад. М. И. Сухомлинова: Ломоносов М. В. Соч., т. 1. Объ­
яснительные примечания, с. 160.

134 —

французским красноречием. Завоевывался язык для передачи обыч­ных житейских, более простых, но более тонких, сложных и разно­образных чувств и мыслей, охватывающих весь культурный слой русского общества. Недаром А. П. Сумароков в своих «Вздорных сдах» остро и зло пародировал беспредметный, услопныи и много­словно-пухлый символизм ломоносовских метафор и их причудливую композицию:

Трава зеленою рукою Покрыла многие места; Заря багряною ногою Выводит новые лета..,

(Валорная ода III)

Ср. у Ломоносова в оде VI:

И все уже рукой багряной Врата отверзла в мир заря,

и особенно в оде IX:

Заря багряною рукою От утренних спокойных под Выводит с солнцем за собою Твоей державы новый год.

у Сумарокова:

Там вихри с вихрями дерутся, Там громы в громы ударяют...

(Вздорная ода I)

Вы, тучи, с тучами спирайтесь, Во громы, громы, ударяйтесь, Борей на воздухе шуми...



(Вздорная ода Ш)

От пепла твердь и солнце тмится; От грома в гром, удар в удар...



(Дифирамб Ileiacy)

Ср. у Ломоносова:

Что вихри в вихри ударялись И тучи с тучами сражались, И устремлялся гром на гром...

(Ода на день восшествия на престол, 1746)

Ср. у Ломоносова (в оде X):

Там кони бурными ногами Взвивают к небу прах густой

и У Сумарокова во «Вздорной оде III» и в «Дифирамбе Пегасу» изде­вательство над образом бурных ног.

Крылатый KOHh перед богами

Своими бурными ногами

В сей час ударит в вечный лед..<

- 135 -


у Ломоносова: у Сумарокова:

Стремись, Пегас, под небеса: Дави эфирными брегами И бурными попри ногами Моря и горы и леса '.

(Что) здесь зимой весна златая,-


На севере я вижу полдень (т. е. юг), У Колы Флору на лугах.

у Ломоносова (в оде XV):

Целуйтесь громы с тишиною;

Упейся молния росою;

Стань ряд планет в щастливый знак...

у Сумарокова:

Там громы в громы ударяют И не целуют тишины: Уста горящих тамо молний Не упиваются росою.

Итак, язык светского общежития, письменный язык общества, развивается в ином направлении, идет другими, не «славенскими» путями. И дело Ломоносова оче.чь быстро у его подражателей потре­бовало поправок, а писателей, стремившихся создать стили русского литературного языка, сближенные с семантическими системами за­падноевропейских языков, оно побудило на прямое противодействие.

Кодифицированные Ломоносовым три контекста, три стиля лите­ратурно-книжного языка не покрывали жанров переводной «европей­ской» литературы. Трудно было подыскивать фразеологические экви­валенты семантике западноевропейских языков в условно-метафори­ческой, церковнокнижной структуре высокого слога. Поэтому прихо­дилось или сочетать славянизмы с варваризмами, чем разрушались принципы строения высокого стиля, или же создавать кальки, морфо­логические «снимки» с западноевропейской [преимущественно фран­цузской] фразеологии, допуская пестрое смешение разных лексичес­ких категорий. В обоих случаях происходило нарушение границ сти­лей и возникали новые структурные формы высокого и «среднего» слога, мало соответствовавшие ломоносовским нормам. Таким обра­зом, теория трех стилей, обоснованная на разных принципах и прие­мах соотношения «славенского» и русского языков, вернее — на посте­пенном переходе от «славенских» жанров к смешанным, славено-рус-ским и, наконец, к чистым «российским», обнаруживала свой схема­тизм, свое несоответствие с более сложными стилистическими категориями литературно-книжной речи и с разнообразием социаль­ных диалектов разговорно-бытового языка. Разграничение стилей в этой теории было не историческое, не этимологическое, а нормативно систематизирующее. Острие реформы было направлено против ино­язычных влияний. Но именно в этом направлении сильнее всего

' Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе. М., 1787, ч. 2, с. 303, 30.^, 309. Ломоносов М. В. Соч., т. 1, с. 206, 209,

— 136 —


нарушались и разрушались нормы ломоносовского высокого и сред­него слога. Структура высокого слога была обращена к традиции употребительных «церковных книг», которая в своем основном русле становилась все более и более профессионально-богословской, церков-нокультовой. Эволюция же высокого слога на путях «светских» лите­ратурных жанров приводила его к отрыву от первоначального цер-ковнокнижного контекста, следовательно, к органическому перерож­дению в средний «французский стиль» или в высокий «цветной» слог с иным строем фразеологии и образов, чаще всего тоже восхо­дивших к французским поэтикам и риторикам. Таким образом, высо­кий славенский слог мог развиваться преимущественно за счет вет­шавших церковных книг или же за счет профессионально-богослов­ской, проповеднической литературы. Но от этой церковной культуры все дальше отходила русская художественная литература, стремясь вступить в культурно-исторический контекст западноевропейских ли­тератур. Этой антиномии высокого слога, которая исторически ска­зывается в умирании ряда прикрепленных к нему литературных жан­ров или в их трансформации [например, героической поэмы, траге­дии, оды], соответствовала механическая зыбкость, ненормирован-ность «посредственного» слога. Это была промежуточная сфера без устойчивых границ. Но именно эти две стилистические сферы — вы­сокого слога, подвергшегося воздействию французской риторики, и среднего стиля — более всего отвечали интересам европеизировавше­гося образованного русского общества. В этом отношении очень ха­рактерна принадлежащая И. И. Дмитриеву оценка А. П. Сумароко­ва: «Из среды юношей кадетского корпуса выходит на поприще Су­мароков, и вскоре мы услышали новое благозвучие в родном языке, обрадовались игре остроумия: узнали оды, элегии, эпиграммы, коме­дии, трагедии, и, несмотря на привычку к старине, на новость в фор­мах, словах и оборотах, тотчас почувствовали превосходство молодого сподвижника над придворным пиитом Тредьякозским, и все прель­стились его поэзией. Это истинно шаг исполинский. Это права одно­го гения» [«Взгляд на мою жизнь»]*3. Кроме того, народная, иногда областная, диалектальная струя в общественно-бытовом обиходе да­же высшего общества была настолько широка и свежа, что ее не мог­ли остановить преграды среднего и простого стиля, как не останови­ли потом, в конце XVIII — начале XIX в., запруды карамзинского языка. Тем более, что простой слог пока вообще не подвергался ни­какой нормировке, он отражал вольность бытового разговора, не скованного салонным этикетом.

§ 9. СТОЛКНОВЕНИЕ ЦЕРКОВНОКНИЖНОЙ

ЯЗЫКОВОЙ ТРАДИЦИИ СО СТИЛИСТИЧЕСКОЙ

КУЛЬТУРОЙ ФРАНЦУЗСКОГО ЯЗЫКА

Процесс сближения русского литературного языка с семантиче­ской системой французского языка как «стиля» европейского «благо­родного» общества развивался в разных направлениях. Для нысоких торжественно-официальных стилей литературной речи задача своди-

— 137 —


лась к европеизации церковнославянского языка, к слиянию фран­цузской семантики с церковнокнижными формами выражения. Этого рода попытки были особенно активны со второй трети XVIII в. По­ка не были разработаны средние с гили русского литературного язы­ка, более доступные для широких кругов образованного общества и более связанные с западноевропейскими языками и живой русской разговорной речью [к этому стремился еще Тредиаковский, но с ук-- лоном в «подлость», в «простонародность»], вопрос о примирении и «смешении» церковнославянского языка с французским имел реши­тельное значение для последующего развития русской литературной речи. Требование синтеза церковнокнижного, торжественного витий­ства с французским красноречием исходило из кругов высшего обще­ства [преимущественно столичного]. Д. И. Фонвизин в своем «Чисто­сердечном признании» очень красочно на споем примере изображает, как провинциальный дворянин сначала изучал русский язык по сказ­кам дворового мужика и по церковным книгам ', затем, попав в сто­лицу и устремившись «к великолепию двора», убеждался, что без знания французского языка в аристократическом кругу «жить невоз­можно». «Стоя в партерах, — пишет Д. И. Фонвизин, — свел я зна­комство с сыном одного знатного господина, которому физиономия моя понравилась, но как скоро спросил он меня, знаю ли я по-фран­цузски, и услышал от меня, что не знаю, то он вдруг переменился и ко мне похолодел: он счел меня невеждою и худо воспитанным, на­чал надо мною шпынять... Но тут узнал я, сколько нужен молодому человеку французский язык, и для того твердо предпринял и начал учиться оному».

В первой редакции «Недоросля», относящейся, по-видимому, к 60-м годам, Д. И. Фонвизин очень ярко изображает культурно-язы­ковое расслоение высшего общества, борьбу между старой языковой культурой, опиравшейся на церковную книжность, и новой, светско-европейской. Отец недоросля, Аксен Михеич, мечтает о том, чтобы «одумались другие отцы в чужие руки детей своих отдавать»; «На-мнясь я был у Родиона Ивановича Смыслова и видел его сына... французами ученого. И случилось быть у него в доме всенощной, и он заставлять сыпка-то своего прочесть святому кондак. Так он не знал, что то кондак, а чтоб весь круг церковной знать, то о том и не спрашивай». Между тем же Аксеном Михеичем и Добромысловым, представителем просвещенного дворянства, происходит такой разго­вор о воспитании детей:



«Аксен. Неужли-то ваш сын выучил уже грамоту?

Добром ы слов. Какая грамота? Он уже выучился по-немец­ки, по-французски, по-итальянски, арифметику, геометрию, тригоно­метрию, архитектуру, историю, географию, танцовать, фейхтовать, фортификацию, манеж и на рапирах биться и еще множество наук

' «Как скоро я выучился читать, то отец мой у крестов заставлял меня чи­тать. Сему обязан я, если имею в российском языке некоторое знание, ибо, чи­тая церковные книги, ознакомился с славянским языком, без чего российского языка и знать невозможно».



138 —

окончил, а именно на разных инструментах музыкальных умеет играть.

А к с е н. А знает ли он часослов и псалтырь наизусть прочесть?

Добром ы ело в. Наизусть не знает, а по книге прочтет.

А к с е н. Не прогневайся ж, пожалуй, что и во всей науке, когда наизусть ни псалтыри, ни часослова прочесть не умеет, — поэтому он церковного устава не знает?



Добром ы ело в. А для чего же ему и знать? Сие представляет­ся церковнослужителям, а ему надлежит то знать, как жить d свете, быть полезным обществу и добрым слугою отечеству.

А к с е и. Да я безо всяких таких наук, и приходский священник отец Филат выучил меня грамоте, часослов и псалтырь и кафизмы наизусть за двадцать рублев, да и то по благодати божьей дослужил­ся до капитанского чину»1.

В высоком прозаическом стиле Д. И. Фонвизина обнаруживает­ся очень рельефно тенденция к синтезу французского и церковно-книжного языков, к «согласованию языка церковного с языком об­щества» (Вяземский). В пестроте галлицизмов и славянизмов языка фонвизинской прозы П. А. Вяземский со своей позиции ари­стократа-европейца видел попытку сочетать ломоносовскую реформу со вкусами европеизированного столичного общества: «Прозаический язык Ломоносова — тело, оживленное то германским, то латинским духом, коему даны в пособие славянские слова. Язык Фонвизина при тех же пособиях часто сбивается на галлицизмы. Ни в том, ни в дру­гом нет чисто русского, ни чисто славянского, ни даже чисто славяно­русского языка»2.

И. И. Дмитриев отмечал также тенденцию Фонвизина, мешая в высоком слоге русские слова с славянским, «для благозвучия на­блюдать некоторый размер, называемый у французов кадансирован­ною прозою».

Таким образом, высокий слог славяно-российского языка в лек­сике, фразеологии, синтаксисе, ритме терпел изменения под воздей­ствием французской риторики, управлявшей языковыми вкусами русского дворянства. Но и в среднем прозаическом слоге Фонвизина часто смешивались и скрещивались славянизмы с галлицизмами, и в них растворялись формы живого русского просторечия. Например, в языке «Писем из Франции» и в «Письмах из путешествия» легко обособить такие категории слов, выражений и оборотов3:

1. Церковнославянизмы, нередко торжественно архаической ок­раски: господь наградит со сторицею ту сумму, которую они согла­сятся ныне заплатить своему государю (10); главное рачение мое (13): потрясли основания сего пространного здания (13); общий или паче сказать природный характер нации (20); надобно отрещисъ



1 Коровин Г, Ранняя комедия Д. И. Фонвизина. Первая редакция «Недорос­
ля».— В кн.: Литературное наследство. М., 1933, 9—10, с. 256, 258.

2 Вяземский П. А. Фонвизин. СПб., 1848, с. 66.

3 Фонвизин Д. И. Поли. собр. соч. В 4-х частях. Изд. И. Г. Салаева. М,
1830, ч. 2 (В скобках указаны страницы этого издания.)

— 139 -


Еовсе от общего смысла (23); почтение, ему оказываемое, ничем не разнствует от обожания (27); кто из мудрых века сего (45) и мн. др.; ср. в «Жизни Н. И. Панина»: душ, заматеревших в робости ста­ринного рабства (ч. 4, с. 10). Но особенно архаичны у Фонвизина славянизмы в высоком стиле — например, в «Слове на выздоровле­ние цесаревича Павла Петровича»: колико тяжких воздыханий восхо­дило к небесам; воссиял поекрасных день по часах толико мрачных; видел его стеняща и сокрываюи±а слезы своя; обык творити в кре­пости сил своих; превечныи подвигся о людях своих на милосердие и т. п.; но ср. рядом же фразеологические славяногаллицизмы типа: воздать природе горестную дань (162): воображение, извлекающее слезы из чувствительных сердец и др.

2. Примыкающие к славянизмам канцеляризмы: препоручает
провинцию в... покровительство (16); надлежит присовокупить к не­
му и развращение нравов (2С/; он ниже взглянул на сундуки наши
(68) и др. под.

Ср. в «Жизни Н. И. Панина»: оно совокупно с его положением отвлекло его совсем от дел (ч. 4, с. 18) и т.д.

Ср. тесно связанные в языке той эпохи с церковнославянизмами и канцеляризмами латино-немецкие обороты и конструкции: считаю я остаться здесь до совершенного ея исцеления (21). Ср. порядок слов: дивиться надобно, как люди с пятью человеческими чув­ствами в такой нечистоте жить могут (5) и др. под.


  1. Галлицизмы, «европеизмы» разного рода, особенно часто заим­ствованные слова и буквально переведенные выражения, так назы­ваемые фразеологические кальки: взяв свои места (prendre place), ожидали прибытия графа (9); читал потом речь весьма трогающую (touchant) (10); я принял смелость (prendre l'audace) (11); взял я намерение (21); они дают тон всей Европе (37); душевные располо­жения (dispositions); утопает он в презрительных забавах (47) (ср. французское noyer dans quelque chose). Ср. слова: комплимент (10); в самых генеральных терминах (11); машинально на язык по­падаются (20); вояж (21); вояжеры (38); с мирными кондициями (24): публично (40); модель вкуса (60); репутация (73); одориро­вать (75); сделать визит (73) к т. д. Ср. в «Жизни Н. И. Панина»: приобрел эстиму (ч. 4, с. 9); негоциация (8); секрет (9); дать всю полную дозу (приема) (76). Ср. синтаксические обороты: прошед времена древних королей и упомянув, как оно перешло во владения французских государей, сказано в заключение всего... (9—10); пробиваясь лесом по узкой дороге, бы­ли у нас по несчастию подняты стекла (69) и мн. др.

  2. Слова и выражения национально-бытового просторечия: жить в грязи по уши (37); при въезде в город ошибла нас мерзкая вонь (77); церемония так смешна, что треснуть надобно (78); колокольня уже не Ивану Великому чета (78) и др. под. Таким образом, язык фонвизинской прозы служит типическим примером литературных сти­лей третьей четверти XVIII в., приспособлявших книжную традицию начала века к европейской системе выражения и к русской народной речи *'.

— 140 —

§ 10. ОБИХОДНАЯ РЕЧЬ РУССКОГО ОБЩЕСТВА

И ЕЕ «ОЛИТЕРАТУРИВАНИЕ»

(ЛИТЕРАТУРНАЯ НОРМАЛИЗАЦИЯ)

Однако не все слои высшего русского общества искали синтеза церковнокнижной культуры с французской. Напротив, для широких масс столичного и провинциального образованного круга, подвергав­шегося европеизации, была характерна тенденция к отрыву от цер­ковнославянской письменности. Русское образованное общество стре­милось выработать систему литературных стилей, освобожденных от излишнего груза «славянщизны» и сочетавших европейскую культуру устной и письменной речи с разновидностями русского общественно-бытового языка. Обиходная речь той эпохи не чуждалась мещанского просторечия и свободно включала в себя элементы «простонародно­го», крестьянского языка, даже областные, диалектальные. Ср., на­пример, в языке басен и сказок В. И. Майкова: «портняжка прибе­жал, пыхтит и, как собака, рьяст»1; не перекочкавши ни истца, ни судей, заплакав слезно, пошла»2; хлехочет (т. е. кричит, квакает), замать и др.; в письме И. И. Хемницера (1745—1784)3: «чтобы те места, которые нам не казались, переменены не были; в «Ябеде» В. В. Капниста: «где плохо лежит, там зетит он далеко» (д. I, явл. 1) (зетить—слоно воровское, офенское: видеть, зорко глядеть); «полно вам пороть-та дребедень» (реплика прокурора Хватанки, д.

1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   35