Скачать 10.92 Mb.


страница11/35
Дата22.01.2019
Размер10.92 Mb.
ТипУчебник

Скачать 10.92 Mb.

Издание третье


1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   35
III, явл. 4); «свахляюг пусть они, а я уж пропущу» (д. III, явл. 5); «ка­кой хабар» (Фекла, д. I, явл. 8); «но не на олухов молодчик расска­кался» (д. I, явл. 9): у А. П. Сумарокова в притчах: «мужик осла еще навъютил и на него себя и с бородою взрютил» и мн. др.; у Богдановича в «Душеньке»: «иные хлипали, другие громко выли»; к рыбачьему наслегу (там же) и др.; в языке Нелединского-Мелец­кого: «Уж, матка, ты мне уши прожузжала.. что весь опричь меня переженился свет»; «ну, в этот год попы машонки понабьют» (пись­мо к Д. И. Головиной); «поспорить, почитать, меж дела подрюнить» (ответ В. Л-чу М...му в 1778 г.) и мн. др. Ср. язык «Писем к Фала-лею» в «Живописце» Н. И. Новикова.

Но внутри категории «простонародности» устанавливалась свое­образная дифференциация «подлого», «мужицкого» и того, что упо­треблялось или могло стать употребительным в быту высшего образо­ванного общества. Существовали условные нормы «мужицкого язы­ка». В «Записках» С. А. Порошина*1 (2-е изд. СПб., 1881, с. 184) читаем: «Желание народа такое, присовокупил я нарочно мужичьим наречием, штобы Павел Петровицъ был в свово прадедушку царя

В «Толковом словаре» Даля зарьять — загореться, задохнуться, надор­ваться с перегону; в статье С. П. Микуцкого «Охотничьи слова»: зарьять — лишиться дыхания. (Материалы для сравнительного и объяснительного словаря и грамматики. СПб., 1854, т. 1, с. 492.)

2 У Даля: перекочкать — нижегородское: переупрямить, поставить иа своем.

Ср.: Будде Е. Ф. Очерк истории современного литературного русского язы­ка (XVII—XIX век).— В кн.: Энциклопедия славянской филологии. СПб., 1908, вып. 12, с. 66—67.

— 141 —

Петра Алексеевича». Характерно, что у Сумарокова в комедии «Опекун» старуха-простолюдинка также цокает (цесной, яблоцко и т. п.). Необычайно ярко это представление «о мужичьем наречии» отразилось в речи работников Мирона и Василия из комедии В. И, Лукина «Щепетильник». Тут отражаются и фонетические, и морфологические, и лексические приметы областного крестьянского языка. Мирон и Василий оба цокают, произносят и вместо мягкого т, дзекают, акают, вместо Ъ говорят и. Они употребляют член, частицы стани, ста. В их речи мелькают слова: пробаитъ, ляд ведает, галиться, голчить, позагугориться, фигли, шалбер, притаранить, посиденки, смямкатъ. Вот образцы их разговора на «костромском наречии»:



«Мирон [держа в руках зрительную трубку]. Васюк, смотри-ка. У нас в экие дудки играют: а здесь в них один глаз прищуря, не веть цаво-то смотрят... У них мне-ка стыда-та совсем кажется ниту. Да посмотрець было и мне. Нет, малец, боюсь праховую испорцить.

Василий. Кинь ее, Мироха. А как испорцишь, так сороми-то за провальную не оберешься. Но я цаю, в нее и подуцеть можно, и ко-либ она ни ченна была, так бы я сабе купил, и пришедши домой, скривя шапку, захазил с нею. Меня бы наши деули во все посиден­ки стали с собою браци, и я бы, брацень, в переднем углу сидя, чу-фарился над всеми.

Мирон [вынув группу купидонов, изображающих художества и науки, смеется]. Смотрит-ка! что за проказ? Какая их сарынь рабе-нок [испугавшись]. Ах, братень, никак это ангели божий! прости ме­ня, чарь небесный!.. Экие мемцы-та безбожники, как они их в кучу сколько смямкали.

Василий [смотря на купидонов]. И, дурачина! С вора вырос, а ума не вынес! Какие ангели? Я слушал от нашево хозяина, что это хранчуские болванчики»1.

Однако эти приемы разграничения «простонародных» элементов стали казаться недостаточными во второй половине XVIII в. Про­цесс сближения бытовой и литературной речи высшего общества с французским языком влек за собой переоценку функций и состава просторечия и простонародного языка в светском употреблении. На-щупывались новые формы национального и в то же время европей­ского выражения. Для этого процесса литературного «облагоражива­ниях- низкого слога характерны оценки, как, например, у Федора Дмитриева-Мамонова в предисловии к переводу лафонтеновской «Лю­бови Псиши и Купидона» (Ч. 1. М., 1769, с. 16—17): «Благородный стиль всегда привлечет меня к чтению, а низкими словами наполнен­ной слог я так оставляю, как оставляю и не слушаю тех людей, кото­рые говорят степною речью и произношением».

Эти новые общественные искания не могли не отразиться и на отношении к церковнокнижному языку. Упадок общественно-бытовой роли церковнославянского языка выразился в том, что в основу школьного обучения теперь ложится не церковнославянский язык, а русский (в сухопутном кадетском корпусе, в воспитательном доме).

1 Лукин В. И. Щепетильник.— В ки.: Лукин В. И. и Ельчанинов Б. Е. Соч. и переводы. СПб., 1868, с. 197—199.

— 142 -*


Очень интересны рассуждения о русском и церковнославянском язы­ке в «Генеральном плане воспитательного дома» И. И. Бецкого: «Смеха достойный присвоили мы обычай учить детей в школах гра­моте по книгам па языке и буквах славянских и провожать в сем уче­нии по несколько лет... Детям прежде начатия славянского, должно учить буквари печатные на употребляемом ныне языке... Известно, что всякому человеку в обществе должно знать всю силу и все про­странство языка своего отечества... Может быть, скажет кто: не мож­но совершенно знать обыкновенного языка незнающему славянского, которому для того прежде всего и учиться надобно. Таковое вообра­жение признавать должно справедливым... Не отрицается сей язык... да и познание оного некоторым образом за нужное почитается, пото­му что обряды в церкви нашей на том языке совершаются, от него же зависит и совершенство употребительного, но сие познание для детей отменно понятных и назначаемых к особливым искусствам...»1. Таким образом, церковнославянский язык как предмет изучения уступает место «природному» языку. Естественно, что на такой куль­турно-общественной почве должна была разрушаться и видоизме­няться, сближаясь с разговорной речью, структура высокого слога, и что в системе национально-литературного языка должны были все большее значение приобретать средние стили. Иллюстрацией к этому направлению в истории трех стилей может служить очерк языковой деятельности замечательного поэта и драматурга А. П. Сумарокова.

§ 11. ДЕФОРМАЦИЯ ВЫСОКОГО

И СРЕДНЕГО СТИЛЕЙ НА ОСНОВЕ ЖИВОЙ РУССКОЙ

БЫТОВОЙ РЕЧИ И СТИЛЕЙ ФРАНЦУЗСКОЙ

ЛИТЕРАТУРЫ

Опираясь на обыденный устный и письменный язык столичной об­разованной среды, на московское интеллигентское употребление, А. П. Сумароков объявляет борьбу ломоносовскому высокому слогу во имя «естественности» и простоты выражения. «Пухлость, пущенна к небесам», «многоглаголание тяжких речений», «высокопарность» высокого слога, по Сумарокову, несовместимы с красноречием и с «естественностью», простотой, чистосердечностью экспрессии живого общественного языка. Условная возвышенная речь, оторванный от повседневных нужд и потребностей быта «язык богов» кажутся на­дутыми и фальшивыми. «Природное изъяснение из всех есть луч­шее»2. «Что более писатели умствуют, то более притворствуют, а что боле притворствуют, то более завираются»". Сумароков бранит поэ-



1 Цит. по: Пекарский П. П. Русские мемуары XVIII в.— Современник, 1855,

4, с. 88—89.

2 Сумароков А. П. О стихотворчестве камчадалов. — Трудолюбивая пчела.
СПб., 1759, январь, с. 63; ср. статью Г. А. Гуковского «Литературные взгляды
Сумарокова» в кн.: Сумароков А. П. Стихотворения. Л., 1935.

3 Сумароков А. П. О неестественности. — Трудолюбивая пчела. СПб., 1759,
апрель, с. 240.

- 143 -


тов, которые «словами нас дарят, какими никогда нигде не говорят». «Языка ломать не надлежит, лучше суровое произношение, нежели странное словосоставление»1. Сумароков выступает против искусст­венности «духовного красноречия», против высокого церковнославян­ского слога: «Многие духовные риторы, не имеющие вкуса, не допус­кают сердца своего, ни естественного понятия во свои сочинения, но умствуя без основания, воображая неясно и уповая на обычайную черни похвалу соплетаемую ею всему тому, чево не понимают, дерза­ют в кривые к Парнасу пути, и вместо Пегаса обуздывая дикого ко­ня, а иногда и осла, встащатся едучи кривою дорогою на какую-ни­будь горку, где не только неизвестны музы, но нигде имена их, и вме­сто благоуханных нарциссов, собирают курячью слепоту»2. Поэтому и церковнокнижная риторика высокого слога, которая основана на условных метафорах и перифразах, замещающих простые обозначе­ния, признается «многоречием». А «многоречие свойственно человече­скому скудоумию. Все те речи и письма, в которых больше слов, не­жели мыслей, показывают человека тупова»3.

«Чувствуй точно, мысли ясно, пой ты просто и согласно», — наставляет Сумароков свою ученицу в поэзии Е. В. Хераскову (Письмо Е. В. Херасковой. — В кн.: Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе. СПб., 1787, ч. 2). «Витийство лишнее при­роде злейший враг», — пишет он другому своему ученику — В. И. Майкову.

Ум здравый завсегда гнушается мечты, Коль нет во чьих стихах приличной простоты Ни ясности, ни чистоты,— Так те стихи лишечны красоты И полны пустоты.

(Ответ на оду В. И. Майкова. — В кн.: Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе. СПб., 1787, ч. 1).

Насколько русской интеллигенции становилась чужда искусствен­но-риторическая фразеология церковнокнижного языка, наглядно показывает стиль «вздорных од» Сумарокова, пародирующих высо­кий ломоносовский слог, а также стилистические комментарии Сума­рокова к стихам Ломоносова:

Возлюбленная тишина, Блаженство сел, градов ограда...



«Градов ограда сказать не можно. Можно молвить селения ограда, а не ограда града; град от того и имя свое имеет, что он огражден. Я не знаю сверх того, чго за ограда града тишина. Я думаю, что ограда града войско и оружие, а не тишина»4.

Войне поставила конец.



«Войну окончать или сделать войне конец сказать можно, а войне по­ставить конец, я не знаю, можно ли сказать. Можно употребить, вме-

1 Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе, ч. 6, с. 313.

2 Там же, с. 298—299.

3 Там же, с. 349.

4 Сумароков А. П. Поли. собр. соч. в стихах и прозе, ч. 10, с. 77—78.

— 144 —


сто построить дом, поставить дом, а вместо окончать войну, весьма мне сумнительно, чтоб позволено было написать поставить конец»1. Между тем ломоносовское выражение явилось, конечно, как лексиче­ское видоизменение церковнославянской фразы: поставить предел.

Сумароков не знал так тонко, как Тредиаковский или Ломоносов, церковнославянского языка, его лексики, фразеологии и грамматиче­ской системы. Заставляя Ксаксоксимепиуса, героя комедии «Тресоти-ниус», говорить по-церковнослаьянски, Сумароков делает ошибки: «Подаждь ми перо, и абие положу знамение преславного моего име­ни, его же не всяк язык изрещи может», — говорит Ксаксоксимениус. Между тем «надобно было следующим образом: «Даждь ми трость, да абие положу знамение преславпаго моего имене, еже не всяк язык изрещи может», — поправляет Тредиаковский. Тредиаковский ирони­зирует: «В полутаре строчке пять грехов»2. Эти «грехи», во-первых, лексические: русское перо вместо церковнославянского трость, по­даждь вместо даждь; во-вторых, морфологические: род. пад. имени вместо церковнославянского имене; в-третьих, синтаксические: и абие вместо да абие, его же вместо еже (вин. средн. рода, согласованный со словом имя). Смешение русских и церковнославянских форм, про­сторечное искажение церковнославянизмов свидетельствует, что цер-ковнокнижный язык становился чужим, иностранным языком для русского интеллигента.. Поэтому в языке Сумарокова нередко лома­ется, теряет устойчивость и прочность семантика церковнославянско­го слова. Эти нарушения церковнокнижной системы очень зорко под­мечены Тредиаковским в «Письме к приятелю»:



«Простри с небес свою зеницу» (ср. простер премудрую зеницу). «Зеница есть славенское слово; а по нашему просто называется оза-рочко», — комментирует Тредиаковский. «Говоря распростерть оза-рочко, есть означать, что оно так простирается, как рука. Подлинно, можно сказать, что зрение далеко распростирается... Простри зеницу есть ложная мысль, и не свойственное зенице дело»3.

«Ложные знаменования, данные от автора словам..., происходят от того, что автор отнюдь не знает коренного нашего языка славенского. Пишет он коль, производя от подлого коли, за (вместо) когда и еже­ли весьма неправо и развращенно». В стихе «Не так свирепая, коль толь твой вреден взгляд...» коль за когда полагается от автора лож­но, потому что коль значит колико Пишет же автор отселе за отсю-ду, не зная, для того что отселе значит отныне... Пишет он и довле-7от за долженствуют, как-то: не их примеры нам во бронях быть дов­леют; однако слово довлеет значит довольно есть, а не должно есть». Неправильное употребление слова поборник (в значении противник, см. «Гамлет», д. II, явл. 1: «Поборник истины, бесстыдных дел ра­читель») показывает, что «автор мало бывает в церькве на великих



1 Сумароков А. П. Поли. собр. соч. в стихах и прозе, ч. 10, с. 8.

2 Т редиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихо­
творении, поиыие иа свет изданном от автора двух од, двух трагедий и двух
эпистол, писанное от приятеля к приятелю (1750).— В кн.: Куник А. А. Сбор­
ник материалов для истории Академии иаук в XVIII в. СПб., 1865, ч. 2, с. 438*1.

3 Там же, с. 446—447.

6-1081 _ 145 -

вечернях, и на всенощных бдениях, ибо инако, то б автор мог услы­шать в богородичне, что слово поборник значит не противника, но защитника и споспешника». «Под ними твердь трясется... Кто славен-ский язык наш знает, тот совершенно ведает, что через слово твердь разумеется у нас... французское firmament, то есть небо...» (француз­ский перевод «автору вразумительнейший»). Итак, Сумароков «не имеет искусства в употреблении и в избрании речей». У него Кий (в трагедии «Хорев», д. V, явл. 3, первоначальный вариант) «просит, пришед в крайнее изнеможение, чтоб ему подано было седалище... Знает автор, что сие слово есть славенское и употреблено в псалмах за стул, но не знает, что славенороссийский язык, которым автор все свое пишет, соединил с сим словом ныне гнусную идею, а именно то, что в писании названо у нас афедроном»1.

Таким образом, русское образованное общество, не вникая в тон­кости самого церковного языка, переосмысляло церковнославянизмы на основе бытового просторечия или семантики французского языка.

Нормой «литературности» для писателя становится не церковно­славянский язык, а «общее употребление». Его «почитал за устав» и Сумароков 2. «Я употреблению с таким следую рачением, как и пра­вилам; правильные слова делают чистоту, а употребительные слова из склада грубость выгоняют», — пишет он. В ответ на упрек Тре-диаковского, что нельзя в «красном слоге» говорить опять вместо па­ки, Сумароков заявляет: «Прилично ли положить в рот девице семь-надцати лег, когда она в крайней с любовником разговаривает стра­сти, между нежных слов паки? А опять — слово совершенно употре­бительное, и ежели не писать опять за паки, так и который, которая, которое надобно отставить и вместо того употреблять к превеликому себе посмешеству неупотребительные ныне слова иже, яже и еже, ко­торые хорошо слышатся в церковных наших книгах, и очень будут дурны не только в любовных, но и в геройских разговорах»3. Сума-роковский «высокий» стиль кажется защитникам церковнокнижной культуры «низким», так как «выбор слов» у Сумарокова недостаточ­но великолепен», и Сумароков даже в важном слоге не чуждается «обыкновенных народных речей» и в лексике и в морфологии. Напри­мер, возмущается Тредиаковский: «Чего б ради ему не положить воззри, вместо взгляни}»; «Петров прах (в стихах: «Что ты Петров воздвигла прах, Дела его возобновила») есть уничижительное изобра­жение. Надлежало бы... не вносить такия нискости... Благоразумный и богослов, и в приличной нравоучительной материи, назовет его или перстию, или мертвенностию, или останками, или как инак, только ж с почтением...» «Слово миг есть подлое. Вместо его высоким стилем говорится мгновение ока». То же в морфологии: «...любезной дщери, вместо любезныя дщери, есть неправильно, и досадно слуху... Аюбез-

1 Тредиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихо­
творении, поныне на свет изданном от автора двух сд, двух трагедий и двух
эпистол, писанное от приятеля к приятелю, с. 479, 480, 481, 483.

2 Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе, ч. 10, с. 98.

3 Там же, с. 97—98.

— 146 —


ной есть род. п. сокращенный или лучше развращенный от народного незнания, а в самой вещи он есть детальный»: «Красы безвестной, вместо красы безвестный, нерадивое соединение имен»; «Твоей дер­жавы, вместо твоея, неправо, и досадно нежному слуху». Ср. в «Оде парафрастической» смешение форм: «...защитник слабый сей груди». «Худой выбор» разговорных слов отмечается консервативными совре­менниками и в трагедиях Сумарокова: «Опять за паки, этот за сей, эта за сия, это за сие». Употребление слов, «кои худо в важное сочи­нение полагаются, для того что гнусное нечто по употреблению озна­чают»,— например, блудя вместо заблуждая, типично для сумароков-ского языка. «Неравность», «совокупно высокость и нискость», «ма­лое нечто приличное, а премногое непристойное... точный хаос...» — вот характеристические особенности сумароковского языка с точки зрения сторонника теории трех стилей. «Мило очень нашему автору непостоянное употребление слов, как то инде ево, инде на него, инде ся, а инде ее»1. Так создается путем смешения средний стиль русско­го литературного языка, более близкий к живой разговорной речи образованного общества.

Но выступая противником «крайностей», Сумароков отрицает ото­жествление, слияние книжного языка с разговорным, подмену лите­ратурной речи просторечием. «Для чего не писать так, как мы гово­рим? Такая вольность будет уже безмерно велика, и наконец, не останется следов древнего языка нашего. Мы отменим старое наре­чие в разговорах, отменив его в письмах, потом насеем в свой язык чужестранных слов, наконец, вовсе по-русски позабыть можем, что очень жалко, и такого убийства с природным языком ни один народ не делал, хотя уже и так конечным истреблением наш язык угрожа­ет»2. Бытовое просторечие образованных кругов общества само сбли­жается с литературным языком, ассимилируя себе церковнокнижные выражения. Формы высокого, среднего и даже простого слога сме­шиваются. Вот примеры из сочинений Сумарокова, выделенные Тре-диаковским: «Повергаются грады прахом... надобно — в прах»; «Гла­гол владаю... есть развращенный: искусный в языке говорят владею, а на аю произносят и пишут сей — обладаю, а не владаю»; «Вопящих вместо вопиющих есть весьма неисправно»3. Литературный язык, свободно комбинируя церковнокнижные морфемы с разговорными ка­тегориями словообразования, создает стилистические варианты и синонимы славянизмов, с одной стороны, а с другой — отбирает из наличных синонимов менее архаичные и более близкие к живой речи.



1 Тредиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихо­
творении, поныне в свет изданном от автора двух од, двух трагедий и двух эпис­
тол, писанное от приятеля к приятелю, с. 456—457, 459, 462. 474, 476, 477.

2 Сумароков А. П. О московском наречии. — В кн.: Свободные часы, 1763,
■февраль, с. 67—75.

3 Тредиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихо­
творении, поныне в свет изданном от автора двух од, двух трагедий и двух
эпистол, писанное от приятеля к приятелю, с. 454, 465, 470; ср. также «Ответ
на письмо о сафической и горацианской строфах» (Пекарский П. П. История
Академии наук в Петербурге, т. 2, с. 250—257).

6*

— 147 —


Таковы сумароковские замены: мгновенно вместо во мгновении, отко­ле в «Гамлете» вместо откуду, бремянило вместо отягощало и т. д.1 Вместе с тем в литературных стилях второй половины XVIII в. происходит переоценка прав простонародных выражений на «крас­ный» слог, особенно если эти выражения приняты обиходной речью дворянства. Тредиаковскип жаловался на Сумарокова: «У автора и сельское употребление есть правильное и красное: его жерновы, по присловию, толь добры, что все мелют»2. Но своеобразие сумароков-ского словоупотребления, например употребление слова седалище, в котором Сумароков игнорирует книжно-мещанские ассоциации3, и борьба Сумарокова с областными, «поселянскими» элементами в язы­ке Ломоносова доказывают, что сумароковский стиль чуждается спе­цифических особенностей старокнижного языка и избегает узких про-винциализмов простонародной речи. Он опирается на столичное (преимущественно московское) употребление. Не менее характерен протест Сумарокова против попытки В. П. Светова узаконить неко­торые формы городского «низового» просторечия. Исходя из той идеи, что «может быть со временем испорченные простым и обыкно­венным выговором слова не странно будет писать по настоящему их произношению», Светов рекомендовал, например, слова острый, оспа, отчина, осьмой и др. писать в стиле, а в обыкновенном разговоре и в простом роде сочинения придавать в: вострый, воспа, вотчина, вось­мой и т. п. Но Сумароков, опираясь на критерий светского слово­употребления, различает эти формы по их социально-языковой окрас­ке. «Все приняли без изъятия вотчина, а вострой говорят только крестьяне и самые низкие люди, да и то не все»4. Таким образом, Су­мароков апеллирует к «общему» национальному языку, но его строй ь состав часто ограничивает нормами дворянского лингвистического вкуса. Он вооружается против испорченных выражений «простона­родного наречия» и против славянщизны: «Истина никакия крайно­сти не причастна. Совершенство есть центр, а не крайность»0. На­пример, ссылаясь на общее употребление, Сумароков даже в высоком слоге употреблял от имен существительных ср. р. формы им. пад. мн. ч. на -ы, -и, -ии. Ср. протесты Тредиаковского: «Красный слог не может быть красным, буде он притом неисправен...»; «Леты поло­жены как селы за лета, всеконечно против грамматического рода, и против искусных людей употребления... Впрочем, кажется, что автор

1 Цит. по: Тредиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение
о стихотворении, поныне в свет изданном от автора двух од, двух трагедий и
двух эпистол, писанное от приятеля к приятелю, с. 477.

2 Там же. с. 469—470.

3 Ср. рассуждения Дюлижа и Критициондиуса об этом слове в комедии Су­
марокова «Чудовищи», См.: Филиппов В. А. К вопросу об источниках комедий
А. П. Сумарокова.—ИРЯС. Л., 1928, т. 1, кн. 1, с. 210—211. Интересно, что
слово седалище остается в литературном языке второй половины XVIII в. толь­
ко со значением зад. Ср. у А. С, Болотова в статье «Современник, или запис­
ки для потомства»: «Их как маленьких ребяток выпороть гораздо, гораздо и так
розгами на козле, чтоб им неделю, другую на седалище сесть было не.чожно»*2.

4 Цит. по: Сухомлинов М. И. История Российской академии, вып. 4, с. 315.
s Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе, ч. 10, с. 15.

— 148 —


сие нарочно делает, подражая такому употреблению...»1 Ср. примеры из языка трагедий Сумарокова: оаеры, достоинствы, воздыхании, бла-ты, железы, действии, посолъствы, правилы, правы и т. п. Но Сума­роков, апеллируя ко всему свету, защищал эти формы: «Мне кажет­ся все равно: права и правы, лета и леты» . Точно так же Сумароков в «красном слоге» по «вольности дворянства» употребляет простореч­ные формы род. пад. мн. ч. -ев, -иев в соответствии с им. пад. мн. ч. на -ии, -ы от имен существительных ср. р., например: подозре-ниев, следствиев, нещастиев, отсутствиев и т. п.а О вторжении разго­ворной речи в сферу «высокого слога» свидетельствовало и употребле­ние -ье, -ья, -ъю и т. п. вместо -ие, -ил, -ию. «Слово подобьем, вместо подобием, так досадно нежному слуху, что невозможно ему никак стер­петь, равно как и имена в Гамлете Офелью, Полонья вместо Офелию, Полония»,— осуждает это употребление Тредиаковский. «Слово мол-нъя вместо молния есть развращенное»; «К престолу божьему за к пре­столу божиему по самой большой и по площадной вольности»; «Мно­гие он (Сумароков) речи составляет подлым употреблением, как-то: паденье за падение, отмщенье за отмщение, желанье за желание, вос­поминанье за воспоминание; так же: оружье, сомненье, понятье, без­умье, Офелью... и пр. премногие»4. Трансформируются применитель­но к среднему стилю в языке Сумарокова и деепричастия: «Настоя­щие деепричастия за прошедшие пишет по площадному, как то: пре-меня вместо пременив и премечивши, увидя за увидевши, усладясь за усладившись, уголя за утомивши и прочая»5.

Но Сумароков энергично протестовал против квалификации этих форм «подлыми»: «То употребляют все, лутче бы он (Тредиаковский)



1 Тредиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихо­
творении, поныне на свет изданном от автора двух од, двух трагедий и двух
эпистол, писанное от приятеля к приятелю, с. 469—471, 476; ср.: Пекар­
ский П. П.
История Академии наук в Петербурге, т. 2, с. 256.

2 Сумароков А П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе, ч. 10, с. 98.

3 Тредиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихо­
творении, поныне на свет изданном от автора двух од, двух трагедий и двух
эпистол, писанное от приятеля к приятелю, с. 476; ср. у Сумарокова защиту
этих форм: Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе, ч. 10,
с 97—98.

4 Тредиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихо­
творении, поныне на свет изданном от автора двух од, двух трагедий и двух
эпистол, писанное от приятеля к приятелю, с. 450, 459, 477; ср. у Ломоносова
защиту в стихотворении «Искусные певцы» (против Тредиаковского) конечного
вопреки -и в высоком слоге:

...ищет иаш язык везде от и свободы



Или уж стало иль, коли уж стало коль;

Изволи иыне все везде твердят изволь.

За спиши спишь и спать мы говорим за спати,

На что же, Триссотин, к нам тянешь и не кстати?

Напрасно злобной сей ты предпрнял совет...

(Ломоносов М. В. Соч., т, 2, с. 132)

6 Тредиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихо» творении, поныне на свет изданном от автора двух од, двух трагедий и двух эпистол, писанное от приятеля к приятелю, с. 477.

— 149 —


говорил, что то неправильно, а не в подлом употреблении»1. Пуристы, охранявшие ломоносовскую грамматику, указывали и другие отголос­ки просторечия в морфологии и синтаксисе сумароковского высокого слога: «В трагедиях его и склонение имен, в составе косвенных их падежей, есть новое и необыкновенное: пишет он часто любови за любви, заразов вместо зараз, глазми за глазами-» и др.2 Ср. в фор­мах глаголов: «...услышилосъ за услышалось, слышмл за слышал, оставшей за оставшемся... иттитъ иэ градских стен за сходить с граф­ских стен или итти из-за градских стен; на чью он жизнь алкал; но на жизнь алкать сочинено весьма странно: ибо глагол алчу есть са­мостоятельный, и не правит никаким падежом, то есть, говорится про­сто: алчу. Пусть перечтет автор послания святого апостола Павла, то и увидит во многих местах... свою превеликую погрешность»3. Так процесс образования средних стилей литературного языка неизбежно вел к разрушению границ между высоким и простым слогом и к лом­ке традиций церковнославянского языка.

«Олитературивание» просторечия сопровождается у Сумарокова борьбой с лексическими варваризмами, с неумеренным преклонением перед иностранщиной.

Сумароков не был консерватором в словаре. Он сам вводил новые слова и значения. Он допускал необходимые иностранные заимство­вания. Но он возмущался галломанией в языке светских щеголей, пересыпавших свою речь французскими (а иногда немецкими) слова­ми, усматривая в этом макароническом жаргоне опасность утраты на­ционального своеобразия русского языка.

«Кроме того, язык петиметров — это был язык той придворной верхушки, с которой боролся Сумароков, так же как он боролся с языком подьячих, с его канцеляризмами, архаикой и своеобразной запутанностью» (Г у к о в с к и й)*3.

В статье «К несмысленным рифмотворцам» Сумароков писал: «Правописание наше подьячие и так уже совсем испортили. А что свойственно до порчи касается языка, немцы насыпали в него слов немецких, петиметры — французских, предки наши — татарских, пе­данты— латинских, переводчики Священного писания — греческих... Немцы склад наш по немецкой учредили грамматике. Но что еще больше портит язык наш? худые переводчики, худые писатели; а па­че всего худые стихотворцы».

В статьях «О истреблении чужих слов из русского языка» и <-К несмысленным рифмотворцам»4, Сумароков воюет за чистоту рус-

' Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе, ч. 10, с. 99.

2 Т редиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихо­
творении, поныне на свет изданном от автора двух од, трех трагедий и двух
ьпистол, написанное от приятеля к приятелю, с. 481.

3 Там же, с. 477—478.

4 Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе, ч. 9, с. 244—247
и 276—279, ср. Сумарокова же «Эпистолу о русском языке» (Там же, ч. 1,
с. 331—335). Ср, в его сатире «О французском языке» (Там же, ч. 7, с. 368)
обличение «петиметра», щеголя: «французским словом ои в речь русскую плывет;
солому палъею, обжектом вид зовет...» Ср. язык щеголей и щеголих в комедиях

— 150 -


I

ского словаря. Это, конечно, нисколько не препятствовало Сумароко­ву менять значения русских слов применительно к французскому языку и создавать фразеологические снимки с французских выраже­ний. Но ведь здесь он оставался на почве живого употребления выс­ших слоев образованного общества '. Прав Н. Н. Булнч, утверждая, что язык Сумарокова приспособлен к «массе», что в художественном стиле у Сумарокова, «воспитанного не в школе, а в обществе... боль­ше жизни н движения, нежели у Ломоносова. Отрывистые и короткие фразы заменили здесь плиниевские тирады Ломоносова». В языке Сумарокова и сама «наука не завертывалась в жреческую мантию и не становилась на треножник, она говориал просто и ясно»2. Харак­терным выражением этой тенденции к литературно-светскому преоб­разованию бытовой речи дворянской интеллигенции являлась борьба Сумарокова с приказным, канцелярским языком, влияние которого было особенно сильно в литературном обиходе, начиная с Петровской эпохи. «Что почтенняе, — язвительно спрашивает Сумароков в посвя­щении своих эклог «прекрасному российского народа женскому по-

Сумарокова. Особенно вооружался Сумароков против лексических дублетов, за­имствованных из чужих языков: фрукты вместо плоды, сервиз вместо столовый прибор, антишамбера вместо передняя комната, камера вместо комната, корреспон­денция (или каришпанденция) вместо переписка; гувернанта вместо мамка; нах-тиш и тоалет вместо уборной стол; пансив вместо задумчив; жени вместо остро­умие; деликатно вместо нежно; пассия вместо страсть и т. п. («О истреблении чужих слов из русского языка»).

Похлебка ли вкусняй, или вкусняе суп? Иль соус, просто сое, нам поливки вкусияе?

(Эпистола о русском языке).



1 Ср. борьбу за «простой склад», без украшения, за национальные нормы русского литературного языка, с одной стороны, против церковиокиижных основ высокого слога, против его растянутых периодов и высокопарной перифрастиче­ской фразеологии и, с другой стороны, против варваризмов, против иноязычных заимствований в литературной деятельности придворного круга, связанного с именем Екатерины II. Так, в «Завещании», которым оканчивается текст «Былей и небылиц», Екатерина II излагает свои мысли о том, как надобно писать: «Крат­кие и ясные изражения предпочитать длинным и кругловатым. Кто писать будет, тому думать по-русски. Иностранные слова заменять русскими, а из иностранных языков не занимать слов; ибо наш язык и без того довольно богат... Слова класть ясные и, буде можно, самотеки... Ходулей не употреблять, где ноги могут служить, то есть надутых и высокопарных слов не употреблять, где пристойнее, пригоднее, приятнее и звучнее обыкновенные будут... Где инде коснется до нра­воучений. тут оные смешивать наипаче с приятными оборотами, кои бы отвраща­ли скуку... Глубокомыслие окутать ясностию, а полномыслие легкостью слога, дабы всем сносным учиниться» (Соч. СПб., 1907, т. 5, с. 104—105). Ср. описа­ние норм дворянских светских стилей русского литературного языка в следующей главе. О стилистических правилах Екатерины II см. в работе П. П. Пекарского «Материалы для истории журнальной и литературной деятельности Екатерины II» (Записки Академии наук, 1863, т. 3. Приложение, № 6, с. 1—87), в статьях: Грот Я. К. Сотрудничество Екатерины II в «Собеседнике» кн. Е. Дашковой.— о кн.: Сборник Русского исторического общества, 1877, т. 20, с. 525—542; так­же в кн.: Грот Я. К. Труды. СПб., 1901, т.'Ч с. 311—327; см. также: Грот Я. К. Примечания и приложения к биографии Г. Р. Державина.—-Державин Г. Р. Соч. СПб., 1883, т. 9, с. 103—108; письма и бумаги Екатерины II. Изд. А. Ф. Быч­кова. СПб., 1873 и Екатерина П. Соч. СПб., 1901 — 1907, т. 1—5, 7—12.

Булич Н. Н. Сумароков и современная ему критика. СПб., 1854, с. 170.

- 151 -


лу», — эклоги ли составлять, наполненные любовым жаром и пише-мые хорошим складом, или тяжебные ябедников письма, наполненные плутовством и складом писанные скаредным?»1 «Подьячие... точек и запятых не ставят... для того, чтобы слог темнее был, ибо в мутной воде удобняе рыбу ловить»2. «Несмысленные авторы, напуганные крючктоворцами, им сочинения свои отдают во полномочие»3. От этого портится литературный язык. «Подьячие... высокомерятся лю­бимыми своими словами: понеже, точию, якобы, имеет быть, не име­ется и прочими такими4. Ср. в «Эпистоле о русском языке» [1748. Соч., ч. 1, с. 335].

Коль, ащ,е, точию обычай истребил. Кто нудит, чтоб ты их опять в язык вводил.

Таким образом, Сумароков, ограничивая употребление церковно­славянизмов и. приспособляя их к разговорному языку образованного общества, решительно отрицая «подьяческий», канцелярски-бюрокра­тический язык, ориентируется на живую устную речь дворянской ин­теллигенции, в некоторых своих особенностях близкую к народному языку, например к языку крестьян. Но в самой речи высшего обще­ства не было единства и единообразия.

Подьяческому, приказному языку резче, всего противополагается стиль светского салона, иронически называемый в сатирическом жур­нале «нынешним щегольским женским наречием» (Живописец, 1772, ч. 1, с. 30). В пародическом письме, обращенном от имени писатель­ницы-женщины к издателю «Трутня», содержится жалоба: «А ином уж я и не говорю: что из женскава слога сделал ты подьяческай, на­ставил ни к чему: обаче, иначе, дондеже, паче. Мы едаких речей ни­чуть не пишем, у мущин они в употреблении, а у женщин нет» (Тру­тень, 1769, л. XIV). Язык «светской дамы», освобожденный от груза канцеляризмов и славянизмов и организованный по французскому образцу, претендует на светскую всеобщность. «Модное наречие пе­тербургских щеголих многим нашим девицам вскружило головы», — раздается в «Живописце» голос из Москвы. «Все такие модные слова, в «Живописце» напечатанные, они вытвердили наизусть и ввели во употребление; но при том чувствуют еще во оном наречии великий недостаток; почему хотят посылать нарочного поверенного, который будет стараться все слова, в модном наречии употребляемые, соби­рать и сообщать к нам в Москву» (1772, ч. 1, с. 157). Подчиняясь требованиям верхов столичного общества, часть писателей сумароков-ской школы стала приспособлять русский литературный язык к сти­лю светского салона.

Ограничение форм и функций церковнославянского и канцеляр-ско-бюрократического языков было связано и с синтаксической реор-

' Сумароков А. П. Поли собр. всех соч. в стихах и прозе, ч. 8, с. 4,

2 Там же, ч. 6, с. 367.

3 Там же, ч. 10, с. 32.

4 Сумароков А. П. К типографским наборщикам. — Трудолюбивая пчела.
СПб., 1759, май, с. 266—267. Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах
и прозе, ч. 6, с. 315.

— 152 —


ганизацией литературного языка. Постепенно сокращается и исчезает употребление таких оборотов, как дат, самостоятельный, вин. с инфинитивом (ср. не считающую в мыслях его ничего; к ней почтительного быти)1, именит, с инфинитивом [«Хотя день солнцем освещен, но мнит он быть средь темной ночи»—Покоющий-ся Трудолюбец, (1785, IV, с. 85) и др. под.2

Однако влияние нриказно-бюрократического стиля и церковно­славянского языка на литературные стили было еще очень сильно. Оно заметно даже в языке легкой поэзии, например в языке «Ду­шеньки» Богдановича. «Там из-за Душеньки выг\янет фигура подья­чего, здесь запахнет семинарией, в другом месте вместо купидона не­вольно мерещится фризовая шинель.

Здесь: ... Хор певиц протяжистым манером С приличным некаким размером Воспел стихи, возвысив тон, Толико медленно, толико слуху внятно и т. п.

Там: Царевна, вышедши из бани, наконец,

Со удовольствием раскидывала взгляды На пыбранны для ней и платья и наряды И некакон венец 3.

В самом деле, канцелярская струя в языке «Душеньки» очень за­метна. Например, в «Предисловии от сочинителя»: «Я же, не будучи из числа учрежденных писателей, чувствую, сколько обязан многих людей благодушию, которым они заменяют могущие встретиться в сочинениях моих погрешности».

В самом тексте «Душеньки»:

С улыбкою на всех кидая взор приятно, Сама рядила путь во остров свой обратно И для отличности такого торжества, Явила тут себя во славе божества... Богиня, учредив старинный свой парад... Письмо вручить... И службу надлежащим рядом Исправно совершить



(кн. III).

Легко могла судить царевна на досуге

О будущем супруге, Что он, как видно, был гораздо не убог (кн. I).

Так в русском литературном языке XVIII в. происходит посте­пенная деформация высокого и среднего стилей. Церковнославянские и канцелярские формы сокращаются, исключаются или стилистиче­ски преобразуются. Европеизация русского общества и распад фео­дальной культуры неизбежно приводят к крушению норм высокого слога, опиравшихся на традиции церковнокнижной риторики. Рус-



1 Санкт-Петербургский Вестник, 1779, т. 4, с. 260.

См.: Будде Е. Ф. Очерк истории современного литературного русского язы­ка (XVII—XIX век).— В кн.: Энциклопедия славянской филологии. СПб., 1908, 8ып.812, с. 105—107.

Русский Вестник, 1856, т. 1 и 2.

- 153 -


ский разговорный язык заявляет права на расширение своих лите­ратурных функций.

Национально-демократические основы русского литературного языка крепнут и углубляются.

§ 12. ВНЕДРЕНИЕ ПРОСТОРЕЧИЯ В СРЕДНИЙ И ВЫСОКИЙ СЛОГ. ЯЗЫК ДЕРЖАВИНА

Проблема перераспределения функций между славянским высоким слогом и живой народной речью, иногда уклоняющейся в «простона­родность», т. е. в крестьянские диалекты, находит своеобразное раз­решение в стихотворном языке великого поэта конца XVIII в. Г. Р. Державина '. В языке Державина можно наметить несколько грамматических категорий, в пределах которых осуществляется явное «опрощение», «снижение» высокого слога, как бы приспособление его к нормам разговорного языка, далекого от утонченности светского дворянского салона.

1. Прежде всего, Державин часто употребляет в страдательном значении возвратную форму от таких глаголов, которые, по ломоно­совской инструкции, «сего отнюдь не терпят»2. Ломоносов утверж­дал, что «славенские речения больше позволяют употребление воз­вратных вместо страдательных»'5, а Державин придавал страдатель­ное значение возвратным глаголам разговорного конкретно-бытового содержания:

Так свирепыми волнами

Сколько с нею ни делюсь (т. е. ни разделен)...

(Препятствие к свиданию с супругой, стих 17)

То ею в голове ищуся...



(Фелица, стих 105) Лель упорством рассердился...

(Бой, стих Л)

Красою мужество сражалось...



(Победа Красоты, стих 31)

2. Формы деепричастий русифицируются: просторечные формы на -ючи встречаются даже от слов высокого и среднего стилей вроде блистаючи, побеждаючи, зараждаючи, являючи. Характерно также широкое употребление деепричастий на -я, не только от приставоч­ных глаголов совершенного вида на -ить: возмостясь, настроя, нахму-



1 См.: Грот Я. К. Замечания о языке Державина и словарь к его стихотво­
рениям.
В кн.: Державин Г. Р. Соч. СПб., 1883, т. 9.

2 Ломоносов М. В. Российская грамматика, § 511.
8 Там же, § 512.

— 154 -


ря, распустя, соглася, сотворя и т. п., но и от глаголов других кате­горий, например: затея, причем безразлично — от русских и церков­нославянских: разлиясь, вержа, низвержасъ и др.

  1. В категории причастий также происходит пестрое смешение форм разнообразной стилистической окраски. Наряду с архаическими церковнославянскими формами типа творяй, создавый, седящ, яду-щий, исшвенны и т. п. встречаются причастные образования от про­сторечных глаголов.

  2. Симптоматичны частые формы просторечного склонения слов бремя, время, племя и т. п. по образцу поле и т. п. Например, сын, время, случая, судьбины [«Счастье»]; когда от бремя дел случится [«Благодарность Фелице», стих 55]; в водах и в пламе [«Осада Оча­кова»]; чтоб в прошлом време не жил я; жниц с знаменем идущих. Ср. также у И. И. Дмитриева: в дыму и в пламе [«Освобождение Москвы», 1795].

...Он всего собачья племя

Был истинный отец, блюститель и покров.



(Дмитриев И. И. Соч. СПб., т. 1, с. 205.)

  1. Формы род. п. мн. ч. на -ов, -ее от слов ср. и жен. р. вроде зда-ииев, стихиев, кикиморов, фуриев, аналогичные муж. р. витиев и т. п. также свидетельствуют о расширяющемся влиянии просторечия.

  2. Обращают внимание просторечные приемы грамматического употребления числительных имен: На сорок двух столпах [«Изобра­жение Фелицы»], ср. пребудут в тысящи веках [«На новый год»]1.

  3. В сфере союзов достаточно указать на разговорное применение что в причинном значении:

Он верно любит добродетель, Что пишет ей свои стихи.

(На смерть Бибикова, стихи 3940)

Еще ярче и нагляднее в лексике Державина смешение церковно­славянских форм и выражений с просторечными. Я. К. Грот пишет: «Часто церковнославянское слово является у Державина в народной форме и, наоборот, народное облечено в форму церковнославянского» [Соч., т. 9, с. 337]. Вместе с тем в языке Державина резки переходы от церковнославянизмов к простонародным словам и выражениям. Например, в пьесе «Кружка» мы находим, между прочим, следующие выражения: .Ведь пьяньш по колено море; И жены с нами куликают; На карты нам плевать пора [Соч. СПб., 1864, т. 1, с. 47—48]. Но тут же встречаются и такие слова, как дщерь, сих утех, предстань, пре-будь. В оде «На счастье» среди «высокой» фразеологии «есть много стихов в простонародном тоне, например: Их денег куры не клюют; Весь мир стал полосатый шут; Бегу, нос вздернув, к кабинету; И в грош не ставлю никого; Бояре понадули пузы» [Соч., т. 1, с. 248—

Ср. также примеры употребления местоимений: Мово счастья не гублю.— В кн.: Державин Г. Р. Стихотворения/Под ред. Г. А. Гуковского. Л., 1933, С 412.

— 155 —


254]'. Очень красочно характеризует эту державинскую тенденцию к смешению высокого слова с низким Гоголь: «Слог у него [Держави­на] так крупен, как ни у кого из наших поэтов; разъяв анатомическим ножом, увидишь, что это происходит от необыкновенного соединения самых высоких слов с самыми низкими и простыми.

И смерть как гостью ожидает, Крутя задумавшись усы.

Кто, кроме Державина, осмелился бы соединить такое дело, как ожидание смерти, с таким ничтожным действием, каково кручение усов?2»

Просторечие у Державина выступает со всей своей фамильярно-бытовой беззастенчивостью:

А разве кое-как вельможи, И так и сяк, нахмуря рожи, Тузят иноэа иногда.

(На счастие) В стихотворении «К самому себе»:

Но я тем коль бесполезен, Что горяч и в правде черт...

В стихотворении «Желание зимы»:

На кабаке Борея Узря ту Осень шутку,

Эол ударил в нюни; Их в правду драться нудит,

От вяхи той бледнея, Подняв пред нами юбку,

Бог хлада слякоть, Дожди, как реки, прудит,

слюни Плеща им в рожи грязь,



Всю землю замочил.


Из глотки источил, Как дуракам смеясь...

(Соч., т. 3, с. 343—344)

В стихотворении «Привратнику»—пародическая антитеза церков­нославянизмов и просторечных русизмов:

Он тянет руку дам к устам. За честь я чту тянуться с рылом И целовать их ручки сам... Он тайны сердца исповесть, Скрывать я шашни чту за честь...



1 Грот Я. К. Замечания о языке Державина и словарь к его стихотворени­
ям.— В кн.: Державин Г. Р. Соч., т. 1, с. 248—254; ср. просторечные слова в
языке Державина: растобары, шлендовать, перехерять, тазать, шашни, пошва,
юм, гамить, дутик
(все дутики, все краснощеки. — Соч. СПб., 1865, т. 2, с. 611),
нубарить, кутерьма (и нимф прекрасных кутерьма. — Соч., т. 2, с. 611), в назолу
(смеясь мне девушки в назолу.
— Соч., т. 2, с. 265), ненароком, озетить (озетя
ягнииу смиренну.
— Соч., т. 2, с. 456), пхнуть (он сильны орды пхнул ногою,
«На взятие Измаила», строфа 22), стеребить (стеребили кожу лъвину. — Соч.,
[. 2, с. 181), схрапнуть, чобот (чобот о чобот стучите, «Любителю художеств»,
строфа 12) и ми. др. под.

2 Гоголь Н. В. В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее осо­
бенности?— В кн.: Гоголь Н. В. Выбранные места из переписки с друзьями.
СПб.. 1847, с. 208,

- 156 —


А вот стиль домашнего диалога между мужем и женой [в стихо­творении «Совет»]:

  • Уймешься ль куликать? —жеиа тазала мужа:

  • Ты видишь, нас скуда как пришибла, нужа!

  • Тащит кто боле дсм,— ей муж сказал э ответ,— Ты лучше знаешь то, иль я, иль наш сосед?

Жена ему на то ни слова не сказала, Краснела только лишь, задумалась, молчала.

Характерно также для языка Державина употребление таких об­ластных простонародных слов, как жолна (дител; ср.: «рев крав, гром жолн»), колпица (аист; ср.: «колпиц алы черевички»); вяха (удар), козырбацкий («в убранстве козырбацком»); кобас (род балалайки); троп в значении хлоп (ср.: «с похмелья чарку водки троп»); курам-шить («Проказьте, вздорьте, курамшите») и т. п.

Любопытны такие заметки в «Объяснениях на сочинении Держа­вина», изданных Ф. П. Львовым (СПб., 1834):

Зреть корду с тучными волами.



(Похвала сельской жизни)

«Кордой называются в низовых губерниях зимние загороды для скота, куда в ясный день пускают оный» [ч. 1, с. 48].

Гуню вздел худую.

(Птицелов)

«Гуня» — простонародное название худого крестьянского платья [ч. III, 20] и др. под.

Замечательно яркую и острую характеристику поэзии Державина дает Белинский: «Ломоносов был предтечею Державина; а Держа­вин— отец русских поэтов... Державин имел сильное влияние на Пушкина...» «В поэзии Державина уже слышатся и чуются звуки и картины русской природы, но перемешанные с какою-то искаженною на французский манер греческою мифологиею. Возьмем для примера прекрасную оду «Осень во время осады Очакова»: какая странная картина чисто русской природы с бог ведает какой природою, — оча­ровательной поэзии с непонятною риторикою:

Спустил седой Эол Борея Погнал стадами воздух синий,

С цепей чугунных из пещер; Сгустил туманы в облака,

Ужасные крыла расширя, Давнул — и облака расселись.

Махнул по свету богатырь; Спустился дождь и восшумел.

К чему тут Эол, к чему Борей, пещеры и чугунные цепи? Не спраши­вайте; к чему нужны были нудра, мушка и фижмы? Во время оно без них нельзя было показаться в люди...И как нейдет русское слово «богатырь» к этому немцу «Борею»!.. Можно ли гонять стадами си­ний воздух? И что за картина: Борей, сгустив туманы в облака, Давнул их; облака расселись, и оттого спустился дождь и восшумел? "едь это — слова, слова, слова! Но далее:

Уже румяна осень носит Сиопы златые на гумно.

— 157 —


Какие прекрасные два стиха! По ним вы думаете, что вы в России.

И роскошь винограду просит Рукою жадной на вино.

Тоже прекрасные стихи; но куда они переносят вас — бог весть»...

Или вслед за чудными национально-реалистическими стихами идут:

По селам нимфы голосисты Престали в хороводах петь... Небесный Марс оставил громы, И лег в туманы отдохнуть...

«Какой «небесный Марс» и в какие «туманы» лег он на отдых? Что за «нимфы голосисты» — уж не крестьянки ли?.. Но называть наших крестьянок нимфами все равно что называть Меланией Ма-ланью»1.

Живая народная речь до Пушкина непосредственно не поддава­лась органическому слиянию с книжным языком. Она была неоргани­зованна, не приспособлена к выражению отвлеченных понятий и в необработанном виде не могла стать семантическим центром сложной системы разнообразных стилей национально-литературного языка2. Кроме того, бытовое просторечие с его непринужденной и фамильяр­ной простотой выражения не соответствовало требованиям салонно-дворянской цивилизации, казалось слишком «низким» и «грубым» и не могло удовлетворить разборчивого вкуса «просвещенного» и «га­лантного» дворянина. Высшие слои русского общества, усваивая ев­ропейскую цивилизацию, к концу XVIII в. пришли к убеждению, что той цементирующей массой, которая сольет в единство светского ли­тературного языка русскую народную речь и необходимые церковно-книжные формы, является система французского языка, передового языка западноевропейской цивилизации.

1 См. статью «Сочинения Державина». — Белинский В. Г. Соч. М., 1874, ч. 7,
с. 92—94, 154; ср. также в ст. «Сочинения Александра Пушкина»: «С Держави­
на начинается новый период русской поэзии... В лице Державина поэзия рус­
ская сделала великий шаг вперед»... В его стихотворениях «нередко встречаются
образы и картины чисто русской природы, выраженные со всею оригинальностью
русского ума и речи... Поэзия Державина была первым шагом к переходу рус­
ской поэзии от риторики к жизни» (Белинский В. Г. Соч. М., 1874, ч. 8,
с. 117—118)*'.

2 Ср. призыв к использованию диалектальной лексики в целях обогащения
литературного языка: «Страны, в коих вы воспитаны, и в коих пребываете, име­
ют каждая собственные свои простонародные слова, п других областях неупот­
ребительные и незнакомые. Хлебопашество, скотоводство, домоводство, ремесла
и рукоделия с их обстоятельствами, много принимают таковых речений, кои лю­
дям, в других упражнениях обращающимся, а тем более в других странах жи­
вущим, вовсе неизвестны. Когда таковые слова собраны будут и обнародованы
с объяснением прямого их знаменования, то вам же самим, государи мои! и дру­
гим глубокомысленным любителям Российского языка, подадут они легкий способ
к возрождению, оживлению и расширению нашего языка, в естественных ему
изображениях». (Письмо к любителям Российского языка. — Новые ежемесячные
сочинения, 1787, ч. 11, месяц май, с. 74.)

— 158 —


1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   35