Скачать 10.92 Mb.


страница12/35
Дата22.01.2019
Размер10.92 Mb.
ТипУчебник

Скачать 10.92 Mb.

Издание третье


1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   35
§ 13. ЯЗЫК РАДИЩЕВА

В прозаическом языке литературы XVIII в., отражавшей прогрес­сивные тенденции, намечается новый синтез живой русской речи с церковнокнижными, патетическими элементами при посредстве запад­ноевропейской революционной идеологии и конструктивных форм за­падноевропейских языков. Это были смелые, но с лингвистической точки зрения не вполне удачные попытки порвать с традициями фео­дального разобщения разностильных и разноязычных элементов во имя новой общенациональной конструкции русского литературного языка. Язык Радищева является наиболее ярким выражением этих прогрессивных тенденций, осуществление которых, на почве иной идеологии и иными стилистическими методами, удалось только Пуш­кину в 20—30-х годах XIX в.

Радищев, следуя за Ломоносовым и Фонвизиным, широко пользу­ется церковнославянской лексикой и фразеологией — иногда очень архаической, но придает ей граждански-патетический оттенок и новое эмоциональное, общественное содержание, нередко переосмысляя ее формы на западноевропейский образец, переводя их в план сентимен­тализма (или «преромантизма»), однако с очень заметной материа­листической окраской.

Например: «Беззаботный дух и разум неопытностию не претили в веселии распростираться чувствам, чуждым скорбного еще нервов содрогания» («Житие Федора Васильевича Ушакова»). «Окрест се­бя узришь нередко согбенные разумы и души и самую мерзость. Воз­ненавиден будешь ими; поженут тебя, да оставишь ристание им сво­бодно» (там же). «Человек в естественном положении при соверше­нии оскорбления, влекомый чувствованием сохранности своей, про­буждается на отражение оскорбления» (там же); «извлечет его из руки отягощения» (там же) и т. п.; в «Путешествии из Петербурга в Москву»: «О природа! объяв человека в пелены скорби при рож­дении его, влача его по строгим хребтам боязни, скуки и печали чрез весь его век, дала ты ему в отраду сон» («София»); «...вдруг почув­ствовал я быстрый мраз, протекающий кровь мою» («Любани»); «...ведаешь ли, что в первенственном уложении, в сердце каждого на­писано» («Любани»); «...зерцаловидная поверхность вод» («Чудо-во»); «В толико жестоком отчании, лежащу мне над бездыханным телом моей возлюбленной, один из искренних моих друзей прибежав ко мне...» («Спасская полесть»); «Некоторое мозговое волокно, тро­нутое сильно восходящими из внутренних сосудов тела парами, задро­жало долее других на несколько времени, и вот что я грезил» [там же]; «...речи таковые, ударяя в тимпан моего уха, громко раздавали-ся в душе моей» [там же]; «Жертвенные курения обыдут на лесть отверстую душу» [там же]; «...пасутся рабы жезлом самовластия» [«Новгород»]; «...может ли оно [право] существовать, когда решение запечатлеется кровию народов?» [там же]; «...и пребыл я несколько мгновений отриновен окрестных мне предметов» («Бронницы»); «...города почувствуют властнодержавную десницу разрушения» («Зайцово»); «...да будет им творяй благостыню, их рассудок. Восся-

— 159 —

дите, и внемлите моему слову, еже пребывати во внутренности душ ваших долженствует» («Крестьцы»), «...совершенно бесстрастный че­ловек есть глупец и истукан нелепый, невозмогаяй ни благаго, ни зла-го» (там же); «...не пропусти юношу, опасными лепоты прелестями облеченного» («Едрово»); (Воины) «...совокупны, возмогут вся, но разделенны и на едине, пасутся, яко скоты, аможе пастырь пожелает» («Хотилоз»); «...сии упитанные тельцы сосцами нежности и пороков, сии незаконные сыны отечества наследят в стяжании нашем» («Выд-ропуск»); «Правительство да будет истинно, вожди его не лицемер­ны; тогда все плевелы, тогда все изблевания, смрадность свою воз­вратят на извергателя их» («Торжок»); ср. словообразования типа «согрение моея дружбы» («Крестьцы»); «нега, изленение» (там же); «распростертие своея пышности и гордыни» («Зайцово»); «раз-вержение ума» («Крестьцы»); «.разверстые ада» («Яжелбицы»); гремление («Хогилов»); сочетование («Медное»); воспоминовение, любление, зыбление, произречение и т. п. Радищев не боится пере­гружать свой стиль не только славянскими словами и выражениями, но архаически-славянскими формами и конструкциями. Таковы, на­пример, в языке Радищева церковнославянские формы причастий: носяы, вещаяй, соболезнуяй, приспевый, возмнивый и т. п.; архаиче­ские формы склонения им. сущ.: на крылех и т. п.; относительные союзные слова: иже, его же и т. п. в значении — который; союзы и частицы церковнославянского языка: убо, яко, дабы, токмо, се, небы (если бы не), аки, амо, бо, дондеже и др. под; оборот — датель­ный самостоятельный и др.



В языке Радищева часто встречаются такие архаизмы церковно-книжного языка, как израждаться, воскраие; плена печали; сосцы, утщетить, ужасоносный, возглавие (подушка), единожитие, избыто-чество, ползущество, коликократно, лепота, соплощатъ и мн. др. Од­нако церковнославянский язык, несмотря на всю его архаическую внешность, лишен в стиле Радищева отпечатка церковной идеологии. «Радищеву важно было создать словесный принцип «важной», идей­но значительной речи. Он хотел передать на русском языке в усло­виях национальной речи ораторский подъем, эмоциональное напряже­ние декламаций Руссо и Рейналя, языка Мирабо... Радищев пользу­ется языком, традиционно окруженным ореолом проповеднического пафоса и высших сфер мышления»1.

Характерны в стиле Радищева новые фразовые серии западноев­ропейского типа, возникающие из лексико-морфологических элемен­тов церковнокнижного изыка. Например: «Спокойствие упреждает нахмуренность грусти, расположая образы радости в зерцалах вооб­ражения» («Путешествие из Петербурга в Москву», «Выезд»); («Из-вощик извлек меня из задумчивости» (там же, «София»; ср. упот- <. ребление франц. tirer); «...соглядал величественные черты природы» > («Чудово»); «если б я мог достаточные дать черты каждому души { моея движению» (там же); «Впезапу смятение распростерло мрач- :



1 Гуковский Г. А. Радищев как писатель.— В кн.: А. Н. Радищев. Материа- Г
лы и исследования. М.—Л'., 1936, с. 190.

160 —

ной покров свой по чертам веселия, улыбка улетела со уст нежности и блеск радования с ланид удовольствия» («Спасская полесть»); «В жи­лище, для мусс уготованном, не зрел я лиющихся благотворно струев Касталии и Ипокрены» (там же); «Я мог в чертах лица читать внутренности человека» («Зайцово»); «Изредка из уст раболепия слышалося журчание негодования» (там же); «Не мог он стрясти с себя бремени предрассуждений» («Торжок»); ср. лексические заим­ствования, иногда придающие языку Радищева отпечаток научно-фи­лософской тяжеловесности: «В суждениях о вещах нравственных и духовных начинается ферментация» («Подберезье»); «Если точных не сниму портретов, то доволен буду их силуетами» («Новгород»); ср. также: контрфорсы, нервы осязательности и др. Впрочем, Ради­щев, стремясь к созданию демократической и общенациональной системы литературного языка, избегает излишних словарных варва­ризмов. Но синтаксис Радищева переполнен галлицизмами и отраже­ниями немецкого языкового строя. Например, галлицизмы (свободное, не связанное с подлежащим употребление деепричастий): «Лежа в кибитке, мысли мои обращены были в неизмеримость мира» («Путе­шествие...», гл. «Любани»); «Совершив мою молитву, ярость вступи­ла в мое сердце» (там же); «Прожив покойно до 62 лет, не\егкое надоумило ее собраться за муж» («Зайцово»); «Смотря иногда на большого моего сына... у меня волосы дыбом становятся» («Кресть-цы»); «Прорвав оплот единожды, ни что уже в розлитии его про­тивиться ему не возможет» («Хотилов») и т. п. Ср. также самостоя­тельное, несогласованное употребление причастий: «Носимые валами, внезапу судно наше остановилось недвижимо» («Чудово»); «Трону­тый до внутренности сердца толико печальным зрелищем, ланидные мышцы нечувствительно стянулися ко ушам моим» («Спасская по­лесть»); «Вождаем собственныя корысти побуждением, предприемле-мое на вашу пользу имело всегда в виду собственное мое услажде­ние» («Крестьцы»); «Превращенные точностью воинского повинове­ния в куклы, отъемлется у них даже движения воля» («Хотилов»); Ср. германизмы: «Намерение мое при сем было то, чтобы сделать его чистосердечным» («Спасская полесть»); «Излишне, казалось бы, при возникшем столь уже давно духе любомудрия, изыскать или понов­лять доводы, о существенном человеке, а потому и граждан равен­стве» («Хотилов») и др.; ср. лексические новообразования по образ­цу сложных немецких слов вроде: самонедоверение, самоодобрение, бредоумствование, времяточие, глазоврачевателъ, чиносостояние.

Церковнославянизмы в языке Радищева непринужденно, без вся­ких стилистических мотивировок и маскировок, помещаются рядом с разговорными русизмами и смешиваются с формами живой устной речи образованного общества, с выражениями простонародного языка и крестьянского фольклора. Например, в «Путешествии из Петербур­га в Москву»: «Голой наемник дерет с мужиков кожу» («Любани»); «Сокровенные доселе внутренние каждого движения, заклепанные, так сказать, ужасом, начали являться при исчезании надежды» («Чудово»); «Не почувствуешь ли корчущей мраз, лиющийся в твоих Жилах» (там же); «Окончать не мог моея речи, плюнул почти ему.

— 161 —


е рожу и вышел вон. Я волосы драл с досады» (там же); «Стал он к устерсам как брюхатая баба» («Спасская полесть»); «Не успел выго­ворить, как шасть курьер в двери» (там же); «Я долг отдал естест­ву, и рог разинув до ушей, зевнул во всю мочь» («Спасская по­лесть»); «Необличи меня, любезный читатель, в моем воровстве; с та­ким условием, я и тебе сообщу, что я подтибрил» («Подберезье»); «Нос кляпом, глаза ввалились, брови как смоль» («Новгород»); «На пятнадцатом году матери дал оплеуху» (там же); «Я прослыл ко­потким» («Зайцово»); «Сродно хвилым, робким и подлым душам содрогаться от угрозы власти» (там же); «Будете иногда осмеяны, что не имеете казистого восшествия» («Крестьцы»); «...нейокнет ли у вас сердечко» («Едрово»); «...совершенной на возрасте будет каля-ка» («Торжок»); «Неутомимый возовик Тредиаковский» («Тверь»); «Но любезный читатель я с тобою закалякался» и т. п.; ср. крючок (т. е. чарка) сивухи, призариться, скосыръ (щеголь, наглец), прилу-читься (случиться) и др.

Вместе с тем в языке Радищева очень красочно использованы формы народно-поэтической речи (ср., например, крестьянские вопли и причитания в гл. «Городня» в «Путешествии из Петербурга в Моск­ву», простонародные образы в богатырской поэме «Бова», например;

А как не дал нам бог власти, Как корове рог бодливой... Обнять старую хрычовку... и т. п.

На этом фоне приобретают глубокий национально-исторический смысл в «Путешествии из Петербурга в Москву» защита просвещения на «языке народном, на языке общественном, на языке Российском» и призыв к знанию французского и немецкого языков [гл. «Подбе­резье»].

Характерно, что Радищев в стиле своей прозы дифференцирует разговорный язык персонажей. Купец, семинарист, поэт, помещик, крестьянин говорят у него разными языками. Здесь существенное от­личие Радищева, например, от Карамзина '.

Однако не надо слишком преувеличивать количество и качество «простонародной и народно-поэтической примеси в языке Радищева. «Радищев, «западник» до мозга костей по своим убеждениям, по об­разованию, по всей культуре мышления, в то же время с гениальным прозрением для выражения своих мыслей—в прозе и стихах — обра­щается к сокровищнице народного творчества и народного языка... Но в чисто литературном плане эта линия в литературе была еще слабо продвинута, а потому Радищев — только зачинатель того про­цесса, который свое завершение нашел в Пушкине. Поэтому вполне понятна значительная доля литературной ориентации у Радищева и его учеников на Державина... В поэзии Державина «народная» лите-



1 Для лингвистического изучения «Путешествия из Петербурга в Москву» очень важны в «Материалах к изучению «Путешествия из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева» (М.—Л., 1935) статья и комментарии Я. Л. Барскова*1,

— 162 -


ратурная стихия нашла наиболее яркое выражение для всего дворян­ского XVIII в. (в языке, образах, тематике, сатирическом тоне)»1.

Но основная линия развития русского литературного языка в эпо­ху торжества дворянской культуры лежала в стороне от того рево­люционного пути, по которому шел Радищев*3.

[«Речь, — писал Радищев, — есть, кажется, средство к собиранию мыслей воедино». «Она есть наилучший и, может быть, единственный устроитель нашея мысленности». И поэтому велик тот писатель, кото­рый создал литературный язык, учтя национальные качества языка народа, и «не оставил его при тощем без мыслей источнике словес­ности». Он считал, что литература должна быть «глаголом истины», видел ее достоинство в глубине мысли, ставил перед ней задачу вос­питания «добродетелей общественных».

Радищев, Фонвизин, Державин, Новиков с разных сторон и в разных направлениях открывают литературе новые средства выраже­ния и новые сокровища живого слова. Они производят сложную пере­группировку языковых элементов. Их творчество не умещается в рамки теории трех стилей. Возникает разрыв между формально-язы­ковыми схемами литературы и между живой семантикой «языка на­родного, языка общественного, языка российского», как выражался Радищев.

К концу XVII—началу XVIII в. все острее ощущалась потреб­ность в реорганизации русского литературного языка, в отмене или ослаблении жанровых ограничений, в создании средней литературной нормы, близкой к разговорному языку, свободной от устарелых сла­вянизмов, от простонародных вульгаризмов и диалектизмов, способ­ной удовлетворить вкус образованного русского человека. Обоснова­ние новой литературно-языковой нормы связано с именем Карамзина, который окончательно разрушил старокнижный славянский фунда­мент теории трех стилей.

Карамзин и его сторонники ставят себе целью образовать доступ­ный широкому читательскому кругу один язык «для книг и для об­щества», чтобы «писать, как говорят, и говорить, как пишут». Этот новый язык должен быть языком русской «общественности», русской цивилизации, языком «хорошего светского общества». В понятии «хорошего общества» Карамзин, в отличие от Пушкина, не объединял интеллигенцию и простой народ. Поэтому «новый слог российского языка» не был достаточно демократичен. Он опирался на «светское употребление слов» и на «хороший вкус» европеизированных верхов общества. Тем не менее реформа, произведенная Карамзиным, значи­тельно содействовала развитию и углублению национально объеди­няющих тенденций в русском литературном языке.]2



1 Дссниикий В. А. Радищевцы в общественности и литературе начала
XIX в.— В кн.: Поэты-радищевцы. Вольное общество любителей словесности, на­
ук и художеств. Л., 1935, с. 71; ср. его статью «Пушкин и мы»*2.

2 Текст, заключенный в квадратные скобки, взят из рукописи В. В. Виногра­
дова для полноты изложения материала.

— 163 —


IV. Процесс образования

салонно-литературных стилей

высшего общества на основе смешения

русского языка с французским

§ 1. УПАДОК СТАРОКНИЖНОЙ

ЯЗЫКОВОЙ КУЛЬТУРЫ В ВЫСШИХ СЛОЯХ

РУССКОГО ОБЩЕСТВА

Во второй половине XVIII в. на почве безраздельного политиче­ского и социально-экономического господства дворянства расцветает пышная русская культура, которая носит ярко выраженный отпеча­ток подражания французской. Петербургский двор стремится копи­ровать Версаль, и «славная Версалия» находила то или иное отраже­ние в быту, в мысли и во вкусах высшего русского общества. Один из замечательных писателей конца XVIII—начала XIX в. Гавриил Добрынин*1 в своих записках с тонкой иронией изображает европеи­зированный вид помещичьей усадьбы, в которой все предметы смени­ли свои русские названия на французские: «Вместо подсвечников — шандалы; вместо занавесок — гардины; вместо зеркал и паникадил — люстра; вместо утвари— мебель; вместо приборов — куверты; вме­сто всего хорошего и превосходного — требиен и сюперб. Везде вме­сто размера — симметрия, вместо серебра — аплике, и слуг зовут лякс»].

Процесс европеизации русского быта привел во второй половине XVIII в. не только к широкому распространению французского язы­ка в «лучших обществах» (как тогда выражались), но и к образова­нию разговорно-бытовых и литературных стилей русского языка, но­сящих яркий отпечаток французской языковой культуры 2. Язык дво-

1 Русская старина, 1871, 1—6, с. 413.

2 Ср. жалобы В. Левшнна в «Послании русского к французолюбцам». СПб.,
1807: «Язык французской стал всеобщим и утеснил отечественной; отчего мно­
гие, кои по дарованиям своим могли бы сделаться хорошими писателями, на Рос­
сийском языке пишут так, что земляки их не понимают; удивляются же им толь­
ко те, кои офранцузели, по русски несколько знают, и восхищаются единственно
потому, что в русском писании видят галлицизм, илн оборот языка французско­
го» (с. 12). Характерно здесь же примечание: «...Завелось у нас новое общество
литераторов, в котором молодые люди, склонные к литературе, успевают и ста­
раются древнее здание Российской словесности перестроить так, чтобы камень
на камне не остался».

164 —

рянского салона, развиваясь, вступает в борьбу с церковнокнижнои традицией. В «Рассуждении о старом и новом слоге российского язы­ка» (1803) А. С. Шишков очень четко рисует социально-бытовые причины упадка старой книжной культуры в среде европеизированно­го дворянства: «...дети знатнейших бояр и дворян наших от самых юных ногтей находятся на руках у французов, прилепляются к их нравам, научаются презирать свои обычаи, нечувствительно получа­ют весь образ мыслей их и понятий, говорят языком их свободнее не­жели своим, и даже... до того заражаются к ним пристрастием, что в языке своем никогда не упражняются... Будучи таким образом воспи­тываемы, едва силою необходимой наслышки научаются они объяс­няться тем всенародным языком, который в общих разговорах упот­ребителен; но каким образом могут они почерпнуть искусство или сведение в книжном или ученом языке, толь далеко отстоящем от сего простого мыслей своих сообщения?» (5—6).

Дворяне французского воспитания, по словам Шишкова, «в цер­ковные и старинные славянские и славяно-русские книги вовсе не заглядывают». В «Трутне» сатирически изображается русская «Ще­голиха», которая, принявшись за старые книги («Всьо Феофаны, да Кантемиры, Телемаки, Роллены, Летописцы и всякой едакой вздор»), чуть не «провоняла сухой моралью»: «Честью клянусь, что я, читая их, ни слова не разумела. Один раз развернула Феофана и хотела читать, но не было мочи: не поверишь, радость, какая сделалась теснота в голове»1.

Д. И. Фонвизин, комически сгущая краски, рисует в комедии «Бригадир» процесс национально-языкового расслоения русского дво­рянства. Язык персонажей этой комедии пародически представляет основные стили разговорной речи того времени (60-х годов XVIII в.). Речь советника — смесь церковнославянского языка с приказным; речь советницы и Иванушки — отражение русско-французского жар­гона щеголей и щеголих; речь бригадира складывается из выражений военного диалекта грубого фрунтовика с сильной примесью низкой «простонародности»; речь бригадирши целиком погружена в атмо­сферу провинциально-поместного просторечия и простонародного языка; только речь Софии и Добролюбова воплощает авторские нор­мы литературного языка.

По изображению Фонвизина, язык разных групп русского обще­ства настолько различен, что они не в состоянии понять друг друга. Так, бригадирша не разумеет смысла условных метафор церковно­славянского языка в речи советника и вкладывает в них прямое бы­товое содержание.

«С о в е т н и к. Нет, дорогой зять! Как мы, так и жены наши, все в руце создателя: у него власы главы нашея изочтены суть.



Бригадирша. Ведь вот, Игнатий Андреевич! ты меня часто ругаешь, что я то и дело деньги да деньги считаю. Как же это? Сам господь волоски наши считать изволит, а мы, рабы его, и деньги ^читать ленимся, — деньги, которые так редки, что целый парик

1 Журнал «Трутень». 3-е изд. СПб., 1865, с. 255.

— 165 -


изочтенных волосов насилу алтын за тридцать достать можно».

После другой такой же сцены непонимания (д. II, явл. 3) брига­дирша признается: «Я церковного-то языка столько же мало смыш-лю, как и французского».

С той же комической нарочитостью язык офранцузившихся пети­метров и щеголих противопоставляется просторечию старого поколе­ния дворян:

«Сын. Моп рёге! не горячитесь.



Бригадир. Что не горячитесь?

Сын. Моп рёге! Я говорю: не горячитесь.



Бригадир. Да первого-то слова, черт те знает, я не разумею.

С ы н. Ха, ха, ха, ха, теперь я стал виноват в том, что вы по-французски не знаете»1.

Русская сатирическая и комедийная традиция XVIII в. очень яр­ко, хотя и криво, отражает это смешение языков. С особенной охотой она рисует искаженные профили салонных стилей, русско-француз­ский жаргон щеголей и щеголих2. Но этот язык обеднен в литера­турных пародиях, и новиковский «Опыт модного словаря щегольского наречия»3 содержит лишь комические обрывки щегольской лексики и фразеологии. На самом же деле к более полным и содержательным проявлениям этой светской русско-французской речи .нередко был близок складывавшийся литературный язык европеизирующейся ин­теллигенции.

§ 2. ПРОЦЕСС ПРИСПОСОБЛЕНИЯ РУССКОЙ

ЛИТЕРАТУРНОЙ РЕЧИ К ВЫРАЖЕНИЮ

ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКИХ ПОНЯТИЙ

Стиль переводной словесности и творчество национально-языковых форм в тесном контакте с семантическими системами западноевропей­ских языков — вот те литературные силы, которые приходят на по­мощь быту и с ним вступают во взаимодействие. Для истории рус­ского литературного языка представляет громадный интерес история переводов с иностранных языков на русский. Процесс европеизации русского литературного языка в половине XVIII в. продвигается вглубь. В структуре национального русского языка осознаются мор­фологические и семантические соответствия формам выражения за­падноевропейских языков. Лексические заимствования сокращаются. Дело идет не столько о частном заимствовании слов и понятий, сколько об общем сближении семантической системы русского лите­ратурного языка с смысловым строем западноевропейских языков. Тредиаковский в предисловии «К читателю» в своих «Сочинениях и переводах» 1752 г. предлагает «главнейшие критерии, то есть нелож­ные знаки доброго переводу стихами с стихов»: «Надобно, чтобы

1 Ср, такие же сцены в действии III, явлении 1; в действии III, явлении 3
(в конце).

2 См.: Покровский В. И. Щеголи в сатирической литературе XVIII в. (М.,
1903) и Щеголихи в сатирической литературе XVIII в. (М., 1903).

3 См.: Живописец, 1772, л. 10.

166 —

переводчик изобразил весь разум, содержащийся в каждом стихе; чтоб не опустил силы, находящияся в каждом же; чтоб то же самое дал движение переводному своему, какое и в подлинном; чтоб сочи­нил оный в подобной же ясности и способности; чтоб слова были свойственны мыслям; чтобы они не были барбарисмом опорочены; чтоб грамматическое сочинение было исправное, без солецизмов, и как между идеями, так и между словами без прекословии...»*1. Впрочем, наплыв западноевропейских слов, даже таких, для которых уже бы­ли русские или церковнославянские соответствия и эквиваленты, еще продолжается.

В «Записках» Семена Порошина ' (1764—1766) находим постоян­ное употребление таких словарных заимствований, которые к началу XIX в. становятся менее обычными, например: «она танцует без кадансу» (127); «сентиментов в ней хороших очень много» (246); «генерал-адмирал президировал» (278); «прямой был конфиянс» (confiance — доверие) (304); «говорили... о сюбордшшции»; «рецити­ровали (читали вслух) последнюю его штрофу» (309); «имажиниро-вал (рисовал в воображении) небылицы» (333); «говорили... про агременты (agrement — удовольствие) жизни в чужих карях» (343); «всякой... столько резонабелен» (рассудителен) (432); «объект наше­го махания (т.е. ухаживания, влюбленности) был дежурный»; «мно­гие происходили минодерии» (minauderie — жеманство) (480); и очень мн. др. Однако с середины XVIII в. растет протест против механи­ческого копирования западноевропейских языков. Характерны бесе­ды на тему об отношении русского языка к французскому между Порошиным и его воспитанником, будущим императором Павлом I: «Иные русские в разговорах своих мешают столько слов француз­ских, что кажется будто говорят французы и между французских слов употребляют русские. Также говорили, что иные столь мало­сильны в своем языке, что все с чужестранного от слова до слова переводят и в речах и в письме, например: «Vous aves trop de penetra­tion pour ne pas l'entrevoir» — вы очень много имеете проницания, что­бы этова не видеть; «on pretend qu'il n'est patir que ces jours-ci» требуют, что он не поехал, как только на сих днях» и т. п.2

С заимствованиями начинается борьба во имя национальных форм литературного выражения. Задачей писателя и переводчика становит­ся разрешение проблемы внутренних соотношений между русским языком и западноевропейскими языками. Очень интересный матери­ал для понимания тех путей, по которым шла русская литература в решении этой задачи, можно извлечь из наблюдений над перевод­ческой деятельностью Тредиаковского, особенно в последний период его жизни. Тредиаковский стремился «по возможности все понятия передавать русскими или церковнославянскими словами». В «Сокра­щении философии канцлеря Бакона»3 В. К. Тредиаковский употре-



1 В скобках указаны страницы «Записок» по второму изданию (СПб., 1881).

2 Порошин С. А. Записки, с. 13.

3 1760 г., перевод трактата Alexandre Deleyere "Analyse de la Philosophie
du Chancelier Fransois Bacon", 1755.

— 167 —


бил «111 иностранных слов, из которых 57 вошли в русский язык еще в Петровскую эпоху. Относительно остальных 54... можно пола­гать, что большинство из них... вошло в употребление до появления «Сокращения». Кроме того, «95 слов, которые современный наш пе­реводчик почти во всех случаях передал бы иностранными словами, Тредиаковский передал русскими словами, и только 5 из них попа­даются в «Сокращении» в передаче иностранными словами». Как трудно было подыскивать русские или церковнославянские эквива­ленты для французских слов (для «европеизмов»), и как еще неус­тойчива, не разработана была система отвлеченных понятий в рус­ском литературном языке, показывают многочисленные примеры передачи одного понятия несколькими словами, иногда ничего обще­го между собой не имеющими, и, наоборот, обозначения одним сло­вом различных понятий. Например, harmonie передается через согла­сие, сличное сочетание, сличие; instinct — через побудок, тайное по­буждение; manie неистовство, шалость, сумасбродство; pathetique сладостное и умилительное, пристрастное... Существительное incohe­rence передается через неразнственностъ и равность, а прилагательное indifferent через не пекущийся. Понятия symphonie и harmonie г.е раз­личены и обозначены словом согласие. Не различаются также revo­lution и revers, и для обозначения их употребляется слово преобразо­вание. Кроме того, для обозначения revers употребляются еще два слова: преобращение и противность. Изобраэование и образование передают imagination.

Передача западноевропейских понятий осуществляется тремя ос­новными приемами.



1, Метод описания значений, метод определения
понятия, выражаемого французским словом. При
отсутствии в русском литературном языке соответствующего слова
и понятия значение французского слова передается посредством фра­
зы, посредством целой словарной характеристики: geste — телесное
мановение;
concert — щебетание согласное; ressource — обилие в спо­
собах;
chaos — дебрь смеси; fanatisme — ревнительное неистовство;
cabinet — уединенная хижина; echo — отзывающийся голос, chef
d'oeuvre — верховная преизрядность; ceremonial — чин обряда; enthou-
siasme — жар исступления; periode— урочный круг; police — полити­
ческое учреждение;
proportion — сличный размер и т. д.

Любопытно, что большая часть таких описательных обозначений сочетается с приемом калькирования, буквального перевода француз­ского слова. Подставленные под французскую лексему русские слова включаются в формулу описания.

Например, abstraction — отвлечение от вещества; abstrait — отвле­ченный от вещественности; acteur—действующее лицо на театре; laboratoire — работная храмина; objet — подверженная вещь; une robe trainante (платье со шлейфом) — влекущаяся воскрилием одежда; organisation — члененное составление и т.д.

2. Метод калькирования, морфологически точ­
ной съемка или морфологического отражения
французского слова. В тех случаях, когда французские лексе-

— 168 —


мы не находили себе непосредственного соответствия в системе жи­вых слов русского литературного языка, переводчикам приходилось осмыслять морфологический состав иностранных слов и, переводя их — морфему за морфемой, создавать русские «снимки» с них, мор­фологические копии их из русского или (что было в первой половине XVIII в. чаще) из церковнославянского языкового материала.

Например, im-pu!sion — по-толкновение; in-difference—неразнствен-ностъ; realite — вещность; reflexion (отражение)—восклонение; inver­sion (изменение порядка) — извращение; imagination — образование, изобразозание; influence — натечение; conjoncture — сопряжение, pre­juge — предрассуждение '; divisibilite — разделенностъ; cpanouissement разлияние лица (выражение лица); activite — действен­ность; generalisation — повсемествование; inertie — недействие; neutra-lite — посредность и мн. др.

В приемах перевода французских понятий характерна для Тре-диаковского ориентация на лексику и семантику церковнославянско­го языка. Например, dissolution (растворение)—разрежение; dissipa­tion — (рассеяние) — расточение; possession — стяжание; revers — пре-обращение; loix penale — казнителъный устав и т. п.

Любопытно также приспособление к «европейским» понятиям калькированных грецизмов: sympathie — сострастие; symphonie — со­гласие и т. д.



3. Прием семантического приноравливания об­щеизвестного русского или церковнославянского слова к непосредственной передаче значений чу­жого слова. Перевод русскими словами: charlatanerie — цыганство; charlatan.— обманщик; idole— богинька; nerf — становая жила; arte-ге — духовая жила; relation — отписка; reputation — слава; sculpture — резьба; raideur de Tame душевная жестота; epineux узловатый (вопрос) и др. под.

Но гораздо чаще до 50—60-х годов XVIII в. выступают церков­нославянизмы в роли выразителей европейских понятий: intrigue — ухищрение; lustre — паникадило; naturaliste — естествословствующий; prestige — обольщение; те (нежность) — благоутробие и благосердие; atlrait (привлекательность)—добро значностъ; levaine (закваска) — квас; emportement (увлечение) — разъярение и т.п.

Деятельность переводчиков подготовляет процесс формирования русской национальной-литературной речи, сближенной с «европей­ской системой» (Пушкин).



1 По-видимому, предрассудок и предрассуждение для передачи французского prejuge введены А. П. Сумароковым. Тредиаковский писал об этом: «Словом предрассудок ч предрассуждение автор переводит французское prejuge вновь. По нашему сие слово значит: давно затверделое и ложное мнение». (Тредиаков-ский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихотворении, поныне на свет изданном от автора двух од, двух трагедий и двух эпистол, писанное от приятеля к приятелю.— В кн.: Куник А. А. Сборник материалов для истории Академии наук в XVIII в. СПб., 1865, ч. 2, с. 490).

169 —

§ 3. РАСПРОСТРАНЕНИЕ ГАЛЛИЦИЗМОВ В СИНТАКСИСЕ И СЕМАНТИКЕ

Приспособление литературно-книжной и разговорной систем вы­ражения к передаче понятий западноевропейских языков, естественно, вело к изменению соотношений между церковнославянскими и рус­скими элементами в составе русского литературного языка. Фран­цузский язык — язык «светского обращения». Его воздействие было связано с ограничением функций церковнокнижного языка. В этом отношении особенно значительной с половины XVIII в. была роль художественной литературы. Писатели, испытывая влияние Запада, отходили от церковнокнижной языковой культуры и в работе над формами русской литературной речи брали за образец стили фран­цузской литературы. На этой почве происходило сближение с семан­тикой французского языка таких стилей русской литературной речи, которые были близки к общественно-бытовому языку интеллигенции.

Иллюстрации можно извлечь из сочинений А. П. Сумарокова. Язык Сумарокова и в области синтаксиса и в области лексики стре­мится сочетать формы живого русского языка с «европеизмами». В сфере синтаксиса Сумароков ограничивает свободу расстановки слов — применительно к французскому языку. Мишенью иападок Су­марокова в этом направлении был Тредиаковский, допускавший в стиховом языке ничем не ограниченную свободу словорасположения и писавший языком, похожим на запутанный крючкотворский стиль канцелярского документа. Например:

Добродетель за твою милость с нами бога... И людей двор весь полки что сей окружает? Сила коль врагов твоя всех збивает с поля... По достоинству от всех, и по долгу чтим был, Веселящеся его которы встречают.

Ср. начало «Поздравления барону Корфу» (1734):

Здесия, достойный муж, что Тн поздравляет Вящия и день от дня чести толь желает (Честь велика ни могла бы коль та быть собою, Будет, дается как тебе, вящая Тобою) Есть Российска муза, всем и млада и нова, А по долгу Ти служить с прочими готова '.

С. М. Бонди приводит примеры «многочисленных и ничем не ог­раниченных инверсий» из языка Тредиаковского: «Он помещает союзы и, или после присоединяемого ими слова: «Тот пришед в дом, кушать и садится»; «Презираю вашу битву — лестных и сетей ловит­ву»; «В ночь или бывает рыб ловец». Он отставляет предлог от от­носящегося к нему слова: «Вне рассудок правоты»; он отделяет оп­ределения от определяемых, скопляя в одной части предложения существительные, а в другой их определения: «Дух в смятении мой зельном» и т. д. Ср..: «Свой палат дом лучше для него»; «То с вол-



1 Тредиаковский В. К. Разные стихотворения. 1734—1737.— В кн.: Ку-ник А. А. Сборник материалов для истории Академии наук в XVIII в. СПб., 1865., ч. 1, с. 75-85, 4.

— 170 —


ками смотрит псовы драки», «Будеж правит весь толь постоянна — Дом жена благословенный с ним» и т. д.1 Этому синтаксическому беспорядку Сумароков противопоставляет французско-европейский порядок словорасположения.

Правда, и Сумарокову нередко приходилось, особенно в стихах, допускать отступления от того «европейского» порядка слов, который он считал нормальным. Например:

Но в деле есть ли нет свидетельства когда...

(«Хорев», первонач. вариант, д. II, явл. 3.)

Не приклони к их ухо слову.

(«Ода парафрастическая» пс. 143. Полн. собр. всех соч. в стихах и прозе. СПб., 1787. ч. 1, с. 208.)

Но чаще в языке Сумарокова принцип «правильного» словорас­положения торжествовал. Тредиаковский осуждал это правило: «Гос­подин автор изволит смеяться над теми, кои иногда в стихах пре­лагают части слова, будто б наш язык так же был связан тем, как Французской и Немецкой»2.

У Сумарокова встречаются и прямые галлицизмы в конструкци­ях, обличаемые Тредиаковским: «Еще стократ щасливы боле написа­но не по русски вместо еще стократ щасливее, или щасливейшии»3.

О, Боже, восхотев прославить

Императрицу ради нас...

Тебе судьбы суть все подвластны...

Деепричастие восхотев вместо причастия восхотевши или восхотев' ший неправо, как то всем знающим чувствительно»4 и т. п.

И Ломоносов протестовал против несогласованного употребления деепричастий: «Весьма погрешают те, которые по свойству чужих языков деепричастия от глаголов личных лицами разделяют. Ибо деепричастие должно в лице согласоваться с главным глаголом лич­ным, на котором всей речи состоит сила: идучи в школу, встретился я с приятелем; написав я грамотку, посылаю за море. Но многие в противность сему пишут: идучи я в школу, встретился со мной прия­тель; написав я грамотку, он приехал с моря; будучи я удостоверен о вашем к себе дружестве, вы можете уповать на мое к вам усердие; что весьма неправильно и досадно слуху, чувствующему правое Рос­сийское сочинение» (Российская грамматика, § 532). Из писателей XVIII в. такие французские обороты часто употреблял Фонвизин: «Не имея третий месяц никакого об вас известия, нетерпение наше было несказанное» (по изд.: Фонвизин Д. И. Соч. СПб., 1846, с. 433);



1 Бонди С. М. Тредиаковский. Ломоносов. Сумароков. — В кн.: Тредиаков-
ский В. К.
Стихотворения. Л., 1935, с. 63—64.

2 Тредиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихо­
творении, поныне изданном на свет от автора двух од, двух трагедий и двух
эпистол, писанное от приятеля к прителю, с. 448.

3 Там же.

4 Там же, с. 470.

- 171 —


«Приехав в Белев, по счастию попалась нам хорошая квартира» (525) и т. п.

Но независимо от этих частных нарушений установившейся син­таксической системы, писатели сумароковской школы' стремятся сбли­зить строй русской литературной речи одновременно и с французским синтаксисом и с конструкциями живого разговорного языка, создать фразу возможно короткую, непринужденную. Избегаются не только условноторжественные, славянские обороты, но и поэтические инвер­сии вообще. С точки зрения блюстителей традиции высокого слога Сумароков не учился «периодологии», не слыхал «о разности перио­дов, об их членах и об их существенных частях», и не сочинил «ни одного еще поныне правильного периода»1.

Однако в области синтаксиса воздействие французского языка умерялось и регулироэалось влиянием живой русской■ разгоаорной речи. Более яркие отражения французского влияния можно найти в семантике сумароковского языка. Некоторые из семантических гал­лицизмов обличались и комментировались Тредиаковским. Напри­мер:

Дела, что небеса пронзают, Леса и гордые валы.

Автор «изволит ли знать, — спрашивал Тредиаковский,—что = глагол пронзаю есть тож что и прободаю} Итак, что то у нас за ра-> зум, когда дела прободают небо, лес и гордую волну?.. Но скажут,': что он взял пронзаю за французское регсег: однако метафора сия у французов употребительна, а у нас она странна и дика, еще никакия пошлыя (т. е. употребительной) в сем разуме (смысле) не означает. идеи»2.

Тредиаковский предлагает исправить стихи так: i

Дела, что в небо проникают, В леса, и в гордые валы.

«Глагол проникаю есть точно то, что у французов penetrer».



«Тронуть его, вместо привести в жалость, за французское toucher толь странно и смешно, что невозможно словом изобразить. Вы мо­жете тотчас почувствовать неблагопристойность сего слова на нашем языке из околичности: «... И на супружню смерть не тронута взира­ла» (Гамлет, д. II, явл. 2). Кто ил наших не примет сего стиха в следующем разуме, именно ж, что у Гертруды супруг скончался, не познав ее никогда, в рассуждении брачного права и супруговы должности? Однако автор мыслил не то: ему хотелось изобразить, что она нимало не печалилась об его смерти»3.

1 Тредиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихо­
творении, поныне изданном на свет от автора двух од, Двух трагедий и двух
эпистол, писанное от приятеля к приятелю, с. 462.

2 Тредиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихо­
творении, поныне изданном на свет от автора двух од, двух трагедий и двух
эпистол, писанное от приятеля к приятелю, с. 455—456,

3 Там же, с. 476—477.

- 172 -


Ср. пародию Ломоносова на этот сумароковский стих:

Женился Стил, старик без мочи,

На Стелле, что в пятнадцать лет,

И не дождавшись первой ночи,

Закашлявшись оставил свет.

Тут Стелла бедная вздыхала,

Что на супружню смерть нетронута взирала ',

Все это с достаточной четкостью рисует борьбу русского общества за европеизацию русского литературного языка и участие в этом процессе разных социальных групп. Русский писатель из высшего общества с середины XVIII в. всегда ориентировался в той или иной степени на стили западноевропейских языков и литератур. Можно вспомнить языковую деятельность Фонвизина.

Рост культурно-общественного значения интеллигенции ускорял сближение книжного языка с живой разговорной речью и формиро­вание светских литературных стилей по типу западноевропейской языковой системы. Суживалась сфера применения языковых и сти­листических форм, выработанных в союзе с церковнокнижной тради­цией. К концу XVIII в. процесс европеизации русского литератур­ного языка, осуществлявшийся преимущественно при посредстве французской литературы, достиг высшей степени развития. Глава и вождь нового литературного течения Н. М. Карамзин признавался Г. П. Каменеву*1, что, работая над созданием «нового слога Россий­ского языка», он «имел в голове некоторых иностранных авторов: сначала подражал им, но потом писал уже своим, ни от кого не за­имствованным слогом»2. Характерны такие суждения современников о состоянии русского литературного языка во второй половине XVIII в. и о перспективах его дальнейшего развития (см.: Опыт трудов Вольного российского собрания, 1776, т. 3, с. 1): «Он (т.е. язык Российский) требует многих исправлений, и хотя он изобилен, однако он должен быть распространен; много слов ему не достает; но всего больше нужно оный установить. Мы еще колеблемся в раз­ных грамматических правилах, и есть множество слов в нашем языке, которые не имеют определенного смысла. Мы не имеем метафизиче­ского языка, без которого о многих материях писать не возможно... Чтоб поправить наш язык, надлежит утвердить грамматические пра­вила, кои не утверждены, или от коих многие удалились, и исклю­чить из него все то, что ему несвойственно; чтоб распространить оный, должно изобресть многие слова, или занять их из чуже­странных языков; чтоб оный установить, должно иметь лек­сиконы, определяющие смысл слов, и другие сочинения, где сила их должна необходимо быть с точностью означена. Весьма проти-

1 Ср. пародическое использование галлицизма трогать в пьесе А. А. Ш а-
ховского «Новый Стерн», направленной против Карамзина и его школы: в
ответ на слова сентиментального героя пьесы (графа): «Добрая женщина, ты ме­
ня трогаешь»
— старуха-крестьянка, к которой обращена речь, восклицает: «Что
ты, барин, перекрестись, я до тебя и не дотронулась».

2 Цит. по: Второе Н. Г. П. Каменев.— Альманах «Вчера и сегодня». СПб.,
1845, кн. 1, с. 58.

- 173 -


вен распространению, а некоторым образом и установ­лению нашего языка обычай, введенный с некоторого вре­мени, откидывать все чужестранные слова, кои уже в общем употреблении, и, естьли так осмелюсь сказать, натурализованы были, и изображать оные Российскими словами, которых никто не разумеет, или по крайней мере не столь ясное понятие с ними сопрягает, как с первыми. Мы видим, что нет народа, у коего науки и художества сколько-нибудь цветут, который бы не заимствовал от других языков».

§ 4. РОЛЬ ДВОРЯНСКОГО САЛОНА

В УСТАНОВЛЕНИИ НОРМ «СВЕТСКИХ» СТИЛЕЙ

РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XVIII в.

Общественно-бытовой лабораторией, в которой вырабатывались нормы и принципы этого нового европеизированного светского слога, ■ был дворянский салон. К. Н. Батюшков так характеризовал эту связь литературных стилей конца XVIII—начала XIX в. с языком светского салона: «Большая часть писателей... провели жизнь свою посреди общества Екатеринина века, столь благоприятного наукам и словесности; там заимствовали они эту людкость и вежливость, это благородство, которого отпечаток мы видим в их творениях; в луч­шем обществе научились они угадывать тайную игру страстей, наблю­дать нравы, сохранять все условия и отношения светские и говорить ясно, легко и приятно»1. П. Макаров, один из последователей Карам­зина, высказываясь против языковой реформы Ломоносова, который «не мог поравнять нашей словесности с французскою, ни даже с итальянскою, ни даже с английскою, не мог поравнять наших поня­тий с понятиями других народов», заявлял: «Уже в царствование Екатерины... мы переняли от чужестранцев науки, художества, обы­чаи, забавы, обхождение; стали думать, как все другие народы (ибо чем народы просвещеннее, тем они сходнее), — и язык Ломоносова так же сделался недостаточным, как просвещение Россиян при Елиза­вете недостаточно для славного века Екатерины»2.

Эти социальные причины создают отрыв «верхов» русского обще­ства от старой церковнокнижной, «славянской» системы литератур­ного языка. П. Макаров констатирует, что «книжный язык сделался некоторым родом «священного таинства». «Есть ли язык книжный отделится; есть ли он не последует за переменами в обычаях, в нра­вах и понятиях, то весьма скоро сделается темным»3. Н. М. Карам­зин в статье «Отчего в России мало авторских талантов»*1 называл прежние русские книги «бездуцшым собранием только материального или словесного богатства русского языка». «Писатели не хотели обогатить слов тонкими идеями, не показали, как надобно выражать

1 Батюшков К. Н. Соч. СПб., 1885—1887, т. 2, с. 243.

2 Макаров П. Соч. и переводы. М„ 1817, т. 1, ч. 2, с. 21.
8 Там же, с. 41.

— 174 -


приятно некоторые, даже обыкновенные мысли». Карамзин набрасы­вает программу работ по созданию новой системы русского литера­турного языка, которая удовлетворяла бы требованиям развитого общественного лингвистического вкуса и соответствовала бы духу и стилю европейской цивилизации. «Русский кандидат авторства, не­довольный книгами, должен закрыть их и слушать вокруг себя раз­говоры, чтобы совершеннее узнагь язык. Тут новая беда: в лучших домах говорят у нас более по-французски. Многие женщины... пле­няют нас нерусскими фразами». По мнению Карамзина, писатель должен, полагаясь на свой вкус, культуру и знание европейских язы­ков, преимущественно французского, сам создавать нормы литера­турного языка и притом такого, который мог бы влиться в разговор­ную речь, обогатить ее новыми формами выражения. Ведь «француз­ский язык весь в книгах (со всеми красками и тенями, как в живо­писных картинах), а русский только отчасти: французы пишут, как говорят, а русские обо многих предметах должны еще говорить так, как напишет человек с талантом». «Что ж остается делать автору? вы­думывать, сочинять выражения: угадывать лучший выбор слов; давать старым некоторый новый смысл, — предлагать их в новой связи, но столь искусно, чтобы обмануть читателей и скрыть от них необыкно­венность выражения». Мысль о необходимости творческого преобра­зования русского литературного языка по типу и образцу западно­европейских языков стала аксиомой русской литературы конца XVIII — начала XIX в. «В отношении к обычаям и понятиям, мы теперь совсем не тот народ, который составляли наши предки;следо­вательно, хотим сочинять фразы и производить слова по своим поня­тиям, умствуя, как французы, как немцы, как все иноземные просве­щенные народы» (П. Макаров). Дворянин-европеец, наблюдая, что по-русски говорят только «на площади, на бирже, по деревням», видел путь для создания национального русского языка в речевой практике «высшего» общества, искал «верных средств усовершенст­вования языка» в сближении русской литературной речи с западно­европейскими языками (ср. указания Е. И. Станевича в его «Рассуж­дении о русском языке», СПб, 1808, ч. I—II)1. Карамзин настойчиво подчеркивал мысль о необходимости включения русского литератур­ного языка в систему европейской цивилизации: «Петр Великий, могущей рукою своею преобразив отечество, сделал нас подобными другим европейцам. Жалобы бесполезны. Связь между умами древ­них и новейших Россиян прервалась навеки. Мы не хотим подражать иноземцам, но пишем, как они пишут: ибо живем, как они живут... Красоты особенные, составляющие характер словесности народ­ной, уступают красотам общим; первые изменяются, вторые веч­ны. Хорошо писать для Россиян: еще лучше писать для всех людей» (Академическая речь 5 декабря 1818 г.)*2.

1 Необходимо вспомнить; что «подражание легкости и щеголеватости рече­ний изрядной компании» было лозунгом литературной деятельности Тредиаков-ского в 30—40-е годы XVIII в.; ср.: Будилович А. С. Об ученой деятельности Ломоносова по естествоведению и филологии.— ЖМНП, 1869, ч. 165, № 9, с. 78.

— 175 -


Этот западноевропейский космополитизм высшего русского обще­ства ставил знаки равенства между французским языком и западно­европейскими языками вообще, между галлицизмами и европеизмами. П. А. Вяземский в статье об И. И. Дмитриеве (1823) считает воз­можным новые обороты называть галлицизмами, «если слово галли­цизм принять в смысле европеизма, т. е. если принять язык француз­ский за язык, который преимущественнее может быть представителем общей образованности европейской»1. Европеизированные дворяне внедряли европеизмы и в литературный и в обиходный язык своей среды.

О бытовой речи Н. М. Карамзина в 1801 г. Г. П. Каменев писал: «Карамзин употребляет французских слов очень много; в десяти рус­ских верно есть одно французское; имажинация, сентименты, tour-ment, energie, epithete, экспрессия, экселлировать и пр. повторяется очень часто»2.

Однако уже во второй половине XVIII в. крепнет даже среди 'западнически настроенной русской интеллигенции убеждение в необ­ходимости замены галлицизмов литературного языка национальными русскими соответствиями или подобиями. Характерно в этом смысле замещение французских слов русскими или книжнославянскими в позднейших редакциях « Писем русского путешественника» Н. М. Ка­рамзина. Так, вояж заменено словом путешествие; визитация — ос­мотр, визит — посещение; партия за партиею — толпа за толпой; публиковать — объявить; интересный — занимательный; рекомендо­вать— представлять; литтералъчый — верный (список); мина — вы­ражение; балансирование — прыганье; момент — мгновение; инсек-гы — насекомые; фрагмент — отрывок; энтузиазм — жар и др. под.3 Во имя национальной самобытности борются с галлицизмами самые разнообразные группы интеллигенции.

Так, М. Попов *3, переведя первые две песни поэмы Дора «На феатральное провозглашение (Sur la declamation), в «предъизвеще-нии» заявляет о свом желании, «любя природный свой язык», заме­нять варваризмы русскими словами: буффон—кощун; компас — ок-ружлец; инстинкт — естественность, природное стремление; партер— помост; актер — действователь; суфлер — поправлятель, напомина-тель и т. д. В приложенном к «предъизвещению» списку «речений вновь переведенных» интересны еще такие примеры: cadence — равно-гласие; caractere — свойство; declamation — возглашение; esquisse — первоначертание; frivolite— пустословие, пустота; monotonie — одно-гласность; symetrie — соразмерность. Вместе с тем любопытны моти­вы, по которым М. Попов отказывается перевести третью (послед­нюю) песнь дидактической поэмы Дора: «Остановили меня многие речения, принадлежащие к сей материи, которым перевода на нашем языке еще нет, и без чистого выражения коих исчезли бы все красо-



1 Вяземский П. А. Поли. собр. соч. СПб., 1878, т. 1, с. 126.

2 Альманах «Вчера н сегодня», 1845, кч. 1, с. 49—50.

3 Сиповский В. В. Н. М. Карамзин — автор «Писем русского путешественни­
ка». СПб., 1899, с. 174—176.

— 176 —


ты сия песни. Я не думаю, чтобы кто поставил мне в вину, что я не осмелился ее перевесть, переделывая искусственные именования на свой салтык: ето бы был урод; оставить их не переведенными было бы еще гаже» (Попов М. Досуги или собр. соч. и переводов. СПб., 1772,~ч. 1, с. 211—212). В журнале М. Чулкова «И то и сио» (1769, неделя 26 и 27) был помещен словарик, предлагавший такие русские соответствия иностранным словам: аппетит — побуждение, желание, хотение; багаж — имение, пожитки; директор — правитель; инженер— искусной строитель крепостей и т. д.

Продолжением и развитием тех же национально-патриотических настроений и тенденций являются в начале XIX в. протесты против пристрастия к заимствованиям (т.е. главные образом к галлициз­мам) со стороны «Журнала Российской словесности» (1805, № 3, с. 141 —142): «Сколько я читал русских книг, в которых сочинители говорят: гармония, монотония, plaisir и пр., как будто согласие, еди­нообразно стъ, удовольствие не так выражают мысль, как француз­ские слова». «Северный Вестник» твердил то же (1804, ч. 1, с. 18— 19): «...сочинитель справедливо вооружается против чрезвычайной привязанности некоторых молодых наших писателей к французским словам и оборотам. Неопытность и мода наводнили книги наши бес­численными иностранными выражениями. Таковая, можно сказать, дерзость достойна самой строгой критики. Но строгость имеет худой успех, если основательность не составляет ее подпоры». Беницкий (издатель альманаха «Талия» 1807 г. и журнала «Цветник» 1809 г.) писал: «Правило не вносить в язык ничего чужого и любовь к оте­чественному должны же иметь пределы. Дело совсем не в том, чтобы как-нибудь, лишь бы перевести иностранное слово: нет, надобно что­бы перевод сей был не дик. ясен, вразумителен и критичен; надобно, чтобы переведенное слово было и равносильно подлинному и не про­тивно не только одному рассудку, но вкусу и слуху»1.

§ 5. ПРИЕМЫ И ПРИНЦИПЫ СМЕШЕНИЯ РУССКОГО ЯЗЫКА С ФРАНЦУЗСКИМ

Рост тенденций к перевоплощению западноевропейских понятий в национальные формы русского языка, к подыскиванию соответствий европеизмам в самом русском языке свидетельствует, что процесс европеизации русского языка к концу XVIII в. продвинулся еще далее в глубь грамматического и семантического строя. «Вместо изо­бражения мыслей своих по принятым издревле правилам и поняти­ям изображаем их по правилам и понятиям чужого языка»* — так описывает славянофил2 Шишков сущность этого процесса. В этом смешении русского языка с французским следует различать несколь­ко явлений.



1 Цит. по: Десницкий В. А. Радищевцы в общественности и литературе на­чала XIX в.— В кн.: Поэты-радищевцы. Вольное общество любителей словеснос­ти, наук и художеств. Л., 1935, с. 84.

Славянофилами, по терминологии той эпохи, называются защитники цер-ковнокнижной языковой культуры.

7—1081 — 177 ^т

1. При усвоении западноевропейских понятий, при переводе их на русский язык происходило семантическое приспособление русских слов к соответствующим французским. Это вело к слиянию круга значений русского слова с сферой значений французского. Смысловая структура слова резко менялась. Развивались отвлеченные, перенос­ные значения, не вытекавшие непосредственно из семантической сис­темы русского языка и находившие полное соответствие только в се­мантических свойствах французской речи. Например: упиться — s'enivrer, т. е. вполне насладиться чем-то; отсюда — упоение (enivre-ment), упоительный и т. п.; плоский — plat — в значении избитый', ба­нальный, плоское выражение, плоская физиономия и т. п.; черта — trait в разных значениях: черты лица, черта характера, черта веро­ломства, даже в смысле поступок: «эта не лучшая черта (поступок) моей жизни» (Пушкин); вкус — gout. Славянофил Шишков ком­ментирует: «Французы по бедности языка своего везде употребляют слово вкус: у них оно ко всему пригодно: к пище, к платью, к стихо­творству, к сапогам, к музыке, к наукам и к любви. Прилично ли нам... писать...: украшенный с тонким вкусом? Когда я читаю тон­кой, верной вкус, то не должен ли воображать, что есть также и тол­стой и неверной вкус) Обыкновенно отвечают на сие: как же писать? как сказать: un gout delicat, un gout fin? Я опять повторяю, что есть ли мы... станем токмо о том помышлять, каким бы образом перевесть такое-то или иное французское выражение... одним словом, есть ли мы... не перестанем думать по-французски, то мы на своем языке всег­да будем врать, врать и врать... Какая нужда нам вместо: она его любит, или он ей нравится, говорить: она имеет к нему вкус, для того толь­ко, что французы говорят: elle a du gout pour lui» (Шишков А. С. Рассуждение о старом и новом слоге российского языка, с. 204— 206).

Но в начале XIX в. новые значения слова вкус и связанная с ни­ми фразеология настолько укоренились в русском литературном языке, что даже защитники церковнокпижной старины принуждены были до­казывать их национальную самобытность. Так, Е. И. Станевич заяв­лял: «Мы имели свой вкус за целые сотни лет до того вкуса, который получили к галлицизму, хотя предки наши, когда рассуждали о ве­щах до понятий относящихся, вместо сего употребляли чувство, но перемена сия произошла в самом яаыке так как и многие слова изме­нились у нас в свом знаменовании»1. Ту же точку зрения развивал Станевич и на употребление слова блистательный (ср. франц. biillant): «Слово блистательный так точно у нас, как и у французов brillant, употребляться может, с тою токмо разностию, что французы по своей бедности одно слово ко всему прилагают, а мы должны ста­вить по приличию. Например, француз скажет esprit brillant, и рус­ский, не слыхавший никогда французского слова brillant, может ска­зать тоже блистательный ум; но француз говорит и про лошадь cheval brillant, а русской сего сказать не может; для сего есть у него

1 Станевич Е. И. Способ рассматривать книги и судить о них. СПб., 1808, с. 19.

— 178 —


статная, казистая, пригожая, красивая, видная лошадь. И кажется, что блистательным мы можем называть приличнее и чаще умственно представляемые вещи, как-то: блистательные подвиги, мечты, надеж­ды, призраки и пр.» (там же, стр. 22).

Но Е. И. Станевич должен был констатировать, что множество слов и выражений в русском литературном языке ярко отражают французскую семантику. «Француз, говоря о вселенной, скажет tableau, и мы за ним говорим также картина, забыв свое природное зрелище, позорище; француз напишет tableau, когда хочет выразить превосходство красоты, а мы за ним пишем себе тоже: эгог человек, эта лошадь картина, а не хотим говорить по своему: какой красавец, какой благозрачной человек, какая статная лошадь» (26). Легко ука­зать много других примеров семантического «скрещения» русских слов с французскими.

Слово тонкий изменило свои значения под влиянием французского fin. Ср. выражения: тонкий вкус, тонкий ум, тонкий человек, тонкий слух, тонкая бестия и т. п. Ср. слова: утонченность, утонченный — raffine. Слово живой приспособилось к семантике французского vif; ср. значения этого слова в выражениях: живой ум (l'esprit vif), живое воображение (l'imagination vive), живой интерес (avec un vif interet), живые глаза (les yeux vifs), живая изгородь (haie viv) и т. п.1 Коли­чество русских слов, изменивших свои значения под влиянием фран­цузского языка в эту эпоху, трудно определить в точных цифрах. Но оно очень велико. Ср. в начале XIX в. постоянные семантические заимствования из французского языка, например: «Ты не можешь из­менить своей природе, как говорят французы» (письмо Д. В. Вене­витинова к С. А. Соболевскому, 1827 г. — В кн.: Литературное на­следство. М., 1934, № 16—18, с. 752). «Шеллингу обязан я моею те­перешнею привычкою все малейшие явления, случаи, мне встречаю­щиеся, родовать (так перевожу я французское слово: generaliser, ко­торого у нас по-русски до сих пор не было...») (Письмо кн. В. Ф. Одоевского к В. П. Титову от 16 июля 1823 г.)2 и др. под.

2. Соответствия и подобия иностранным словам еще в первой по­ловине XVIII в. составлялись посредством калькирования «европеиз­мов». В таких кальках русские морфемы, входившие в состав слова, были буквальным переводом морфологических элементов иноязычно­го слова. Происходила как бы точная съемка морфемы за морфемой.

Однако в первой половине XVIII в. кальки французских слов не­редко складывались из церковнославянских элементов. Во второй по­ловине XVIII в. протекал напряженный процесс отбора, преобразова­ния и восполнения таких слов. Церковнокнижные образования устранялись и замещались более «светскими» синонимами. Вместе с тем кальки получали более отвлеченную, семантическую окраску

Ср. значение слов жилка (художественная, артистическая жилка) с фран­цузским veine; след — trace; убивать—tuer (убить время); сдержанный—con­tent:, складка — pli (у Грибоедова: «век с англичанами, вся английская склад­ка») и т. п.

Цит. по: Сакулин П. Н. Из истории русского идеализма. Князь В. Ф. Одо­евский. М., 1913, т. 1, ч. 1. с. 132.

1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   35