Скачать 10.92 Mb.


страница13/35
Дата22.01.2019
Размер10.92 Mb.
ТипУчебник

Скачать 10.92 Mb.

Издание третье


1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   35

7*

— 179 -


(ср. влияние вместо натечение). Например: расположение — disposi­tion; положение position; влияние — influence; сосредоточить — concentrer; трогательный — touchant; утонченный — raffine; письмен­ность — litterature; развлечение — distraction; впечатление — impression; наклонность — inclination; расстояние — distance; предрассудок — prejuge; насекомое — insecte; развитие — developpement; переворот—• involution; присутствие духа — presence d esprit; обстоятельство — circonstance; развлекать — distraire; рассеянный—distrait, dissipe; под­разделение— subdivision и мн. др. под.; ср. благодеяние — латинск. beneficium, франц. bienfait, нем. Wohltat; благосостояние — bien-etre, нем. Wohlsein и т. д.1;. ср. кальки в научной терминологии вроде: не­проницаемость — l'impenetrabilitc; вменяемость — l'imputabilite *; равно­весие— equilibre, от латинск. aequilibrium, нем. Gleichgewicht.

Любопытны суждения консервативного филолога начала XIX в. об этих кальках французских слов и понятий; «Скажите кому-нибудь из русских любомудрие, обзор, небосклон, даже и без всякой связи с целой речью, он поймет вас: но чтобы попять трогательные сцены и ваши перевороты, то для сего непременно потребно знание языка французского. При слове небосклон я тотчас воображу склоняюще­еся небо, но при слове переворот, я ничего ясного не могу себе пред­ставить: ибо глагол переворотить, откуда произвели и переворот, слу­жит к выражению весьма низких понятий и употребляется в весьма ограниченном и тесном знаменовании»3.

3. Вместе с лексическими кальками возникали кальки фразеоло­гические. Буквальный перевод приводил к образованию таких рус­ских фраз, в которых связи и отношения слов не выводились из норм русской речи, а являлись лишь копией, воспроизведением соответ­ствующих конструкций французского языка. В Elements de langue russe par Charpentier 4 (1768), во французском учебнике русского языка XVIII в., указываются, например, такие случаи фразеологи­ческих совпадений между русским и французским языком: prendre resolution — принять решение (283); ср. принять, брать участие.— prendre part; dans le nombre — в числе кого-нибудь (быть)5 (299); avec le temps — со временем (283); faire honneur — делать честь (299); faire honner—делать честь (299); avoir un peu patience — иметь немножко терпения; (318); regner sur son visage — царить на его (чьем-нибудь) лице (о чувстве (342) и т. п.; в «Бригадире» Фонвизи­на: остатки дней наших — les restes de nos jours; or всего сердца — de tout mon coeur; взять .меры — prendre les mesures и т. п.

А. Т. Болотов в своей рецензии на перевод с французского сочи-



1 См.: Unbegaun В. Le caique dans les langues slaves litteraires.— Revue
des etudes slaves, t. XII, fasc. 1 et 2; ср. также: Sandjeld K- Notes sur les cai­
ques linguistiques. — Festschrift Wilh. Thomson, 1912.

2 Сухомлинов М. И. История Российской Академии. СПб., 1875, вып. 2,
с. 131.

3 Станевич Е. И. Рассуждения о русском языке, ч. 2, с. 5.

4 Далее в скобках указаны страницы этого издания.

6 Ср. протест Шишкова против перевода ses leltres sont au nombre de quarante — его письма в числе сорока.— В кн.: Шишков А. С. Собр. соч. и пе­реводов. СПб., 1824, ч 3, с. 225.

— 180 —


нения «Луиза, или хижина среди мхов» (1790), сделанный П. Белави-ным, писал о слоге этого перевода: «Того сказать не можно, чтоб не было в нем никаких несовершенств, а особливо в рассуждении изоб­ражения некоторых речений и фраз, которые переведены слишком буквально и на французском языке хороши, а на русском еще не очень обыкновенны и слишком еще новы, как, например, прижимать к сердцу или святой ангел и прочее тому подобное» '.

Однако было бы ошибочно сводить все фразеологическое твор­чество второй половины XVIII — начала XIX в. только к таким простым французским идиомам и фразам, которые укрепились в рус­ском литературном языке и сохранились в большом количестве вплоть до современной эпохи. Например: diable m'emporte — черт по­бери; pur sang — чистокровный; faiie la cour — строить куры; 1е jeu п'еп vaut pas la chandelle — игра не стоит свеч; avaler la pilule — про­глотить пилюлю; bruler la chandelle par les deux bouts —жечь свечу с двух концов; come d'abondance — рог изобилия: faire une scene a quelq'un — сделать сцену кому-нибудь; bon ton — хороший тон; bro-uiller les cartes — смешать чьи-нибудь карты [переносно]; rendre les derniere devoirs aux morts — отдать последний долг успопшему; porter germes de destruction — носить в себе семена разрушения; le livre de la nature — книга природы; a vol d'oiseau — с птичьего полета; rompre la glace — сломать лед [переносно]; une main lave I'autre — рука руку моет; un front d'arain — медный лоб; etre sur les epines — быть как на иголках: ne pasetre dans assiette — не. в своей тарелке; pecher en eau trouble — ловить рыбу в мутной воде; voir tout en noir — видеть все в черном свете и ми. др.2

Русско-французская фразеология в стилях XVIII в. имела своеоб­разные особенности. Она носила отпечаток того манерного, перифра­стического, богатого метафорами, риторически изукрашенного языка, который был так характерен для французского общества и француз­ской поэзии той эпохи3. Там был создан искусственный, жеманно-изысканный стиль выражения, далекий от простоты бытовых пред­метных обозначений. Вместо солнце (soleil) говорили светило дня, дневное светило (le flambeau du jour), вместо глаза (les yeux) — зер­кала, зерцала души (les miroirs de l'ame) или рай души (le paradis de l'ame); нос (le nez) назывался вратами мозга (la porte du cerveau), рубашка (la chemise) обозначалась фразой — вечная подруга мертвых

1 Цнт по: Морозов И. Из неизданного литературного наследия Болотова.—
В кн.: Литературное иаследстЕО. М, 1933, № 9—10, с. 203—204.

2 Ср. avoir une dent conlre quelqu'un — иметь зуб против кого-нибудь; trava-
iller comme un boeuf — работать как вол; mener quelqu'un par le bes — водить
кого-нибудь за
нос; batlr en i'air — строить на воздухе; au premier aspect — на
первый взгляд;
appeler des choses par leur nom — называть вещи их именами:
eehapper comme une anguille — выскользнуть как угорь; ancre de sa-
lut якорь спасения; parler, raisonner en I'air говорить, рассуждать на ве­
тер; cela est dans I'air — эго носится в воздухе; c'est affaire de gout —дело вку­
са; etre sur le bord de l'abime — на краю пропасти; une question de vie et de
mort — вопрос жизни и смерти; arriere pensee—задняя мысль и т. п.

3 См.: Nyrop Kr. Grammaire historique de la lanque francaise. I. Chap. IV,
pp. 56—57.

— 181 --


и живых (la compagne perpetuelle des morts et des vivants); сапожник именовался смиренный ремесленник (I'humble artisan); саблю заменяла губительная сталь (lacier destructeur) и т. п. '

Шишков описывает фразеологию нового стиля такими чертами: «Старые писатели сказали бы: в этом городе, или стране, повсюду наблюдается порядок и спокойствие, а нынешние говорят: все, что вы в этом городе видите, носит на себе (как будто какое платье) отпечаток порядка и спокойствия. Выражение сие переведено с фран­цузского porter l'empreinte» 2.

«Мы не смели вводить в сочинения наши таких переутонченных мыслей, каковы суть: стеснить время в один крылатый миг, или мо­лодая горячность скользит по жизни»3.

Простое выражение: она имела власы кудрявые похоже ли на то, что волосы у нея льются с чела и свиваются с какими-то другими кудрявыми волосами 4. Ср. переносные значения французского couler [литься] и фразеологические контексты этого слова.

По мнению сторонников «старого слога», писатели русско-фран­цузской школы «почти каждому слову дают... не то значение, какое оно прежде имело, и каждой речи не тот состав, какой свойственен грубому нашему языку». Отсюда, по их мнению, «рождается сия тон­кость мыслей, сия нежность и красота слога, как например, следую­щая или сему подобная: бросать убегающий взор на распростертую картину нравственного мира»5.

Особенно любопытны приводимые Шишковым фразовые парал­лели старого и нового слога:



Старый слог Новый слог

Как приятно смотреть на твою Коль наставительно взирать на

молодость! тебя в раскрывающейся весне

твоей!
Луна светит. Бледная Геката отражает туск-

лые отсветки.
Окна заиндевели. Свирепая старица разрисовала

стекла.
Любуемся его выражениями. Интересуемся назидательностью

его смысла.
Око далеко отличает прости- Многоездный тракт в пыли яв-

рающуюся по зеленому лугу ляет контраст зрению.

пыльную дорогу.
Деревенским девкам навстречу Пестрые толпы сельских ореад

идут цыганки. сретаются с смуглыми ватага-



ми пресмыкающихся фарао-нит.

1 Ср. такие перифразы: I'animal traitre et doux, des souris destructeur (кош­
ка), I'aquatique animal, sauveur de Capitole (tycb) и т. д.

2 Шишков А. С. Собр. соч. и переводов. СПб., 1828, ч. 12, с. 193—194.

3 Там же, с. 103.

4 Шишков А. С. Собр. сеч. и Переводов. СПб., 1825, ч. 4, с. 371—372.

5 Шишков А. С. Собр соч. и переводов. СПб., 1828, ч. 12, с. 68—69.

- 182 -


Жалкая старушка, у которой на Трогательный предмет состра-

лице были написаны уныние дания, которого уныло задум-

и горесть. чивая физиономия означала

гипохондрию.
Какой благорастворенный воз- Что я обоняю в развитии кра-

дух! сот вожделеннейшего периода!

Когда я любил путешествовать. Когда путешествие сделалось



потребностью души моей '.

(Карамзин)2

Шишков настойчиво подчеркивает «излишнюю кудрявость мыс­лей» в языке европейцев. «Чем короче какая мысль может быть вы­ражена, тем лучше. Излишность слов, не прибавляя никакой силы, распространяет и безобразит слог». Характерны такие размышления Е. И. Станевича по вопросу о фразеологических кальках с француз­ского языка: «Какой живописец осмелился бы попытаться по прави­лам Вольтера изобразить на картине: les mains avides de sang qui vo-lent a des parricides, des yeux qu'on voit venir de toutes parts, des mains qui promettent?.. Les mains qui volent (руки, которые летят) — у нас: не руки, а ноги летят у него [так скоро он идет]. Другие две метафоры: des yeux qu'on voit venir de toutes parts, очи отвеюду при­текающие [появляющиеся] и des mains qui promettent, руки обещаю-щие, также нашему языку не свойственны. Равным образом русской не может сказать: Time will melt her frozen thoughts — время растопит ее замерзшие мысли вместо время смягчит суровость ее мыслей. На­против того, un dieu qui met un frein a la- fureur des flots — бог, обуз­дывающий [налагающий узду] свирепость волн, как у французов, так и у нас с пользою употреблено быть может»3.

На почве этой русско-французской системы фразовых сочетаний возник новый литературный стиль со своеобразными формами мета-форизации, со специфическими условными типами перифраз, не под­дающихся непосредственной этимологизации и прямому предметному осмыслению, с манерною изысканностью приемов экспрессивного выражения4. Устойчивая система литературной фразеологии, услов­ной и пышной, состоящей из перифраз и метафор, была характерна для салонного риторического стиля. Она заменяла простую номина-

' Шишков А. С. Рассуждение о старом и новом слоге Российского языка. СПб., 1803, с. 57-58.



2 Комментарий Шишкова: «Свойственно ли по-русски говорить: потребность
Души моей,
и можно ли путешестзие называть потребностью, надобностью или
нуждою души?.. Здесь речь сия расположена точно по французскому складу:
quand le voyage est devenu necessaire a mon 2me» (Там же, с. 176).

3 Станевич Е. И. Рассуждение о русском языке, ч. 2, с.109—110.

4 Ср. замечания Шишкова о выражениях:... сосн густых, согбенных времени
рукою, над глухо воющей рекою...
(Ср. у Пушкина в стихотворении «Осеннее
утро», 1816 г.: Уж осени холодною рукою Главы берез и лип обнажены). Когда
сосны рукою времени сгибаются? Прилично ли говорить о реке: глухо-воющая
река?
Ср. еще пример «нелепых» выражений: нежное сердце, которое тонко спит
под дымкою прозрачной. (Рассуждение о старом и новом слоге российского язы­
ка, с, 61).

— 183 -


цию идей и вещей и делала излишним обращение к церковнокнижно-му языку, сила которого заключалась в богатой фразеологии, упоря­доченной риториками ломоносовской школы. Эта была обширная об' ласть фразеологических иносказаний, через которые трудно было пробраться к точному предметно-бытовому значению слов. Ср., на­пример, в «Письмах русского путешественника» Карамзина (по изд.: Карамзин И. М. Соч. СПб., 1848, т. 2).

«Магазин человеческой памяти»; «Образ милой саксонки остался в моих мыслях, к украшению картинной галереи моего воображения»; «Роскошная природа... в пенящейся чаше подает смертному нектар вдохновения и сладкой радости» [183]; «Простите радостному исступ­лению нежных родителей, которые трепетали о жизни милых детей своих» [примечание: Слово в слово с французского; но галлицизмы такого рода простительны»] [198]; «Не знают сего прекрасного сред­ства убивать время [простите мне этот галлицизм] [241]; «...во всех приятных сценах моей юности» [246]; «Натура и поэзия в вечном без­молвии будут лить слезы на урну незабвенного Геспера» [252]; «ру­ка времени, все разрушающая» [252]; «Печальный флер зимы лежал на природе» [366]); «нимфы радости» [т. е. проститутки] [442]; «Зефи­ры опахала ее не принимают уже сильфов» [743]; «А вы наслаждай­тесь ясным вечером своей жизни! сказал я, вспомнив ла-Фонтена стих: sa fin [т. е. конец мудрого] est le soir d'un beau jour» [131] и т. п.

4, Воздействие французского языка изменяло синтаксические формы слова, формы управления. Происходило разрушение связей между этимологическим строем слов и их синтаксическими свойства­ми. «Например: переводят влияние, и несмотря на то, что глагол вливать требует предлога в: вливать вино в бочку, вливает в сердце ей любовь, располагают ново-выдуманное слово по французской грамматике, ставя его по свойству их языка с предлогом на»: faire l'iniluence sur les esprits — делать влияние на разумы» '. Любопытно, что окончательному торжеству французской конструкции — влияние на кого-нибудь, на что-нибудь предшествовал период борьбы. Ср. конструкцию: влияние в кого-нибудь, во что-нибудь, например в пе­реводе акад. Севергина [1803—1807]2: Повсюду, где бедные имеют влияние в общие рассуждения; у А. А. Барсова: путь открылся вли­янию в общие дела европейские3 и т. д. Ср. сколки с французского синтаксиса в переводах акад. Лепехина: tant la mort est prompte a remplir ces places — столь поспешна смерть к наполнению сих .мест4; в переводах самого А. С. Шишкова: «Словоизвращение, подающее средство все части речи приводить в благоустройство и согласие... всегда ухо привязывать к воображению, без того, чтобы сие искус­ственное составление приняло хотя мапейшую темноту в разуме» (ср.

1 Шишков А. С. Рассуждение о старом и новом слоге российского языка,
с. 24.

2 Сухомлинов М. И. История Российской академии. СПб., 1878, вып. 4,
с. 135.

3 Там же, с. 237.

4 Там же, вып. 2, с. 560.

— 184 —


во французском тексте: sans que toute cette composition artificielle laissat le moindre nuage dans l'esprit)1; «Наше согласие не есть дар языка, но труд дарования (I'ouvrage du talent)» и др. под.

Изменение синтактики слова могло выражаться также в появлении форм управления падежами у таких имен, которые раньше в русском языке не имели дополнений. Таково, например, широкое распростра­нение род. определит, пад. у имен существительных. Слово предмет, приспособив свои значения к французскому objet, стало сочетаться с род. пад. дополнения. Отсюда возникли, по словам А. С. Шишкова, такие «несвойственные языку нашему выражения», как: пред­мет кровопролития, предмет ссор, предмет любви и т. п. Слово чув­ство, получив под влиянием франц. sentiment значение «сознание, по­нимание, восприимчивость к чему» (ср. sentiment du ridicule и т. п.), вступает в такие фразеологические сочетания с род. пад.: чувство изящного, чувство истины, чувство целого. Например, у Карамзина: «имеет природное нежное чувство изящного» [II, 81]; «не имеют чув­ства истины» [II, 113J; «занимаясь частями, теряем чувство целого» [11, 672] и др. под.

Этот процесс синтаксического реформирования русского литера­турного языка на французский лад наглядно отражается в приемах «олитературиванья» летописной фразеологии у Карамзина, особенно в первых томах «Истории государства Российского» *'. Например: «Наконец, сделавшись ревностной христианкой, Ольга — по выраже­нию Нестора, денница и луна спасения — служила убедительным при­мером для Владимира и предуготовила торжество истинной веры в нашем отечестве» [I, гл. VIIJ. Склонность к родительному определи­тельному вызвала фразу: луна спасения. Между тем в летописи соот­ветствующее место читается так: «Си бысть предтекущия крестьян-стеи земли аки деньница пред солнцемь и аки зоря пред светом, си бо сьяше аки луна в нощи»2. Ф. И. Буслаев, отмечая «злоупотреб­ление родительным существительного вместо определяющего прила­гательного» в литературных стилях начала XIX в., приводит харак­терный пример из «Истории государства Российского» Карамзина: «Народ в исступлении ярости, умертвил отца и сына [Федора и Иоанна], которые были таким образом первыми и последними муче­никами христианства в языческом Киеве». Ф. И. Буслаев комменти­рует: «Двусмыслие оттого, что этот родительный [мученик христиан­ства] можно почесть и родительным лица действующего, т. е. хрис­тианство мучило,— и родительным определения, т. е. христианские мученики»3. Ср. в языке Пушкина такие примеры: «Лицейской жиз­ни милый брат» [«Кюхельбекеру»]; «Позволь в листах воспоминанья Оставить им минутный след» [«В альбом А. Н. Зубову»]; «О сын угрюмой ночи» [«Эвлегэ»]; «сын шумного потока» [«Кольна»]; «воин мести» [«К принцу Оранскому»] и т. п.

1 См. рецензию Дашкова на «Перевод двух статей из Лагарма» А. С. Шиш­
кова.—Цветник, 1810. ч. 8, с. 446—447.

2 Ср.: Буслаев Ф. И. О преподавании отечественного языка. М., 1844, ч. 1,
с 263.

" Буслаев Ф. И. О преподавании отечественного языка, ч. 2, с. 145.

— 185 —


Точно так же менялись под воздействием французского синтак­сиса конструкции с глаголами, например: предшествуемый — форма страдательного залога от непереходного глагола, возникшая как пере­вод франц. precede. Шишков отводил во множестве такие галлициз­мы в глагольных конструкциях: «Когда сей наружный мир будет дос­тигнут. Достигать до чего, доходить до чего, доплывать до чего; при сих глаголах несвойственно говорить: будет достигнут, будет дойден, будет доплыт»1. Ср. atteindre le but [достигнуть цели], atteindre l'age de quatre-vingts ans [достигнуть сорокалетнего возраста] и др. под. «Корпус потребован к сдаче, приятель мой потребован к гулянью, слуга мой потребован к причесанию соседа — нее это не по-русски»2. Ср. в «Трутне» [1769]: ежели хорошо услужен быть хочет [41]; ср. франц. servir; в «Истории государства Российского» Карамзина: если ты уступишь мне Эстонию, угрожаемую Сигиэмундовым властолюби­ем [XI, 34[; ср. франц. menacer [у Пушкина: угрожаемого каким-то бедствием]; у Озерова: но алчные тираны, едва возникшие, наш угро­жают край (Озеров В. А. Соч. СПб., 1846, с. 136). Ср. у Пушкина: стихотворений, знаемых всеми наизусть и столь неудачно поминутно подражаемых [imitces]; механизму стиха г-на Катенина, слишком пре-небрегаемому лучшими нашими стихотворцами [neglige] и др. под. В переводах Н. И. Болтина: он хвастался иметь перо золотое — qu'il se vantait d'avoir une plume dor; клеветать все веры — calomnier toutes les sectes3; в переводах акад. Лепехина: любят видеть человека — on aime avoir un homme; нельзя сделать шага без того чтобы...— on ne peut faire un pas sans4 и т. д. Ср. у Пушкина в «Полтаве» отслоения таких французских конструкций:

Отмстить поруганную дочь (vengcr sa fille)

We он ли помощь Станиславу



С негодованьем отказал (refuser son assistance)...5

Ср. у Карамзина в «Письмах русского путешественника: «отказы­вая себе все, кроме самого необходимого [II, 781]. Вместе с тем фран­цузское влияние содействует стремительному росту предложно-анали-гических конструкций как в глагольных, так и в именных синтагмах.

5. Под влиянием западноевропейских языков, французского, а в начале XIX в. и английского, устанавливается порядок слов в пред­ложении, соответствующий синтаксическим тенденциям самого рус­ского языка. На смену латино-немецкой конструкции, по словам С. П. Шевырева, пришла «легкая, ясная, новоевропейская фраза». В этой синтаксической реформе литературного языка основная роль

1 Шишков А. С. Рассуждение о старом и новом слоге российского языка,
с. 185—186.

2 Там же, с. 189.

3 Сухомлинов М. И. История Российской академии. СПб., 1880, вып. 5,
с. 262.

4 Сухомлинов М. И. История Российской академии. СПб., 1880, вып. 2,
с.' 554.

5 Корш Ф. Е Разбор вопроса о подлинности окончания «Русалки».—
ИОРЯС, 1898, т. 3, кн. 3, 1898; СПб., 1899, т. 4, ки. 1—2.

— 186 —


принадлежала Н. М. Карамзину. Вводится как норма такой порядок слов: 1) подлежащее впереди сказуемого и дополнений; 2) имя при­лагательное перед существительным, наречие перед глаголом '; слова, обозначающие свойство, употребляемые для замены прилагательных и наречий, ставятся на их места, например: природа щедрою рукою рассыпает благие дары [пример И. И. Давыдова]; 3) в сложном предложении слова и члены управляющие помещаются возле управ­ляемых; 4) среди дополнений, зависящих от глагола,— впереди дат. или твор. пад., после всех — вин. пад.; 5) слова на вопрос: «где?», «когда?», т. е. слова, рисующие обстоятельства действия, ставятся перед глаголом; предложные обстоятельственные конструкции, зави­симые от сказуемого, следуют за ним; например: Сократ уже в пос­ледний раз, на праге смерти беседовал о вечности; 6) все приложе­ния должны находиться после главных понятий; 7) «слова, которые потребно определить должно ставить впереди слов определяющих»— например, род. пад. всегда после управляющего слова (житель лесов, кот в сапогах). Этот порядок слов признается нормальным для сис­темы литературного языка2. Чтобы оценить значение этой реформы, надо сопоставить три синтаксические группы — два ломоносовских периода: 1) «Уже мы, римляне, Катилину, столь дерзновенно насиль-ствовавшего, на злодеяния покушавшегося, погибелью отечеству угро­жавшего, из града нашего изгнали» [период латинский]; 2) «Благопо­лучна Россия, что единым языком едину веру исповедует, и единою благочествивейшею самодержицею управляется, великий в ней при­мер к утверждению в православии видит» [период немецкий],— и пе­риод новый, карамзинский: «Юная кровь, разгоряченная ночными сновидениями, красила нежные щеки ее алейшим румянцем; солнеч­ные лучи играли на белом ее лице, и проницая сквозь черные пушис-

1 Но прилагательное следует за именем существительным в сказуемом: Фила-лст был человек благородный по душе своей: так же и прилагательное притяжа­тельное, заменяющее род. пад. существительного: Век Екатеринин и Александров (Давыдов И. И. Опыт о порядке слов. — В кн.: Тр. Общества любителей россий­ской словрс. М., 1816, ч. 5, с. 122). Н. И. Греч в «Чтениях о русском языке» (СПб., 1840, ч. 2, с. 251—252) дополняет перечень случаев постановки имени прилагательного после существительного следующими условиями: 1) когда ис­числяется несколько из многих качеств существительного, а об остальных как бы умалчивается; например: он челоьек честный, умный; от этого происходит, что выражение добрый человек есть хвала, а человек добрый — косвенное пори­цание, ибо после оного ожидаем исчисления других качеств, может быть, унич­тожающих первое; 2) когда при имени прилагательном находятся дополнения, например: Петр был государь великий и на поле битвы и среди мира; 3) когда прилагательное не столько означает качество, сколько ограничивает объем его и заменяет придаточное ограничительное предложение, например: человек непросве­щенный знает только место своего жительства; 4) когда прилагательное с сущест­вительным находится в самом конце предложения, и надобно обратить большее внимание на прилагательное, например: у меня шуба медвежья; я люблю детей прилежных; 5) после имен собственных или означающих звание и тому подобное, когда прилагательное составляет существенную, отличительную часть наименова­ния или титула, например: Сципион Африканский.

Любопытно сопоставить с этими нормами отчасти близкие к ним правила о порядке слов в «Славеиской грамматике» Мелетия Смотрицкого (М., 1648,

с 328-330).

- 187 -


тые ресницы, сияли в глазах ее светлее, нежели на золоте» [«Наталья, боярская дочь»].

С этим литературным словорасположением не вполне согласуется «естественный порядок слов», присущий разговорному языку «прос­того народа». По мнению И. И. Давыдова,*2 отражающему, конечно, общее убеждение литературно образованных людей начала XIX в., для простонародного языка [если оставить в стороне эллипсис] обыч- ' ным является сначала указание предмета, определяемого действием, затем действия и, наконец, действующего предмета 1. Таким образом, констатируется резкое различие в порядке слов между литературным языком и устным просторечием. Конечно, установившаяся норма ли­тературного словорасположения не только не противоречила духу русского языка, но, напротив, ярко отражала основные тенденции русского национального стиля в отношении порядка слов 2. Влияние западноевропейских языков (преимущественно французского) лишь содействовало осознанию этих тенденций и включению их в строго определенные нормы. Любопытен, например, упрек, адресо­ванный «европеистом» Дашковым «славянофилу» А. С. Шишкову, что тот «чрезмерно опирается на дозволенную нам перестановку слов» (Цветник, 1810, № 11, ч. 8, с. 232). Вместе с тем нормальный порядок слов в литературном языке допускает отступления, стилис­тически мотивированные и создающие экспрессивное разнообразие «словотечения». Карамзин в статье «О русской грамматике француза Модрю» писал: «Мне кажется, что для переставок в русском языке есть закон: каждая дает фразе особый смысл; и где надобно сказать: солнце плодотворит землю, там землю плодотворит солнце или: плодо-творит солнце землю будет ошибкой. Лучший, то есть истинный, по­рядок всегда один для расположения слов; русская грамматика не определяет его: тем хуже для дурных писателей» *3. Особенно резкие отступления от прямой расстановки слов наблюдаются при оратор-: ском порядке слов. Е. Станевич так писал о соотношении француз-: ского «связанного» и русского свободного словорасположения: «Из всех новейших наречий французское более других отличается легким и ясным течением речи, составляя и располагая ее по естественному порядку понятий: ибо французы наперед поставляют лице или предмет речи, потом глагол, означающий действие, и наконец причину сего действия, т. е. вещь или дело. Как ни изряден сей порядок для умствования, но по собственному же их признанию, он имеет тот недостаток, что противуречит чувствам, которые требуют поставления впереди вещи, коей всего прежде поражаются. По сей причине французской язык может быть удобнее в разговорах, но за, то он не имеет той живости и того жару, какой потребен в описани­ях сильных, где говорят страсти, ниспровергающие упомянутый по­рядок»3. В соответствии с этими замечаниями И. И. Давыдов учил:



1 См.: Давыдов И. И. Опыт о порядке слов. В кн.: Труды Общества люби­телей российской словесности. М., 1819, ч. 14, с. 12—17.

8 См.: Булаховский Л. А. Исторический комментарий к литературному рус­скому языку. Харьков. В отделе синтаксиса § 19. Порядок с\ов, с. 273—233. ■

3 Станевич Е. И. Рассуждение о русском языке, ч. 2, с. 73.

— 188 —


«Логика приносить красноречию жертву, когда рассудок покоряется сильному чувству. В этом случае расположение не имеет правил, кро­ме сердечных движений; каждая часть речи может занимать первое место, если она вьфажает главное чувство»'. В патетической речи логический принцип размещения слов осложняется целями эмоцио­нального воздействия. На первое место выдвигается «главный», наи­более эмоциональный предмет. Например: Раздался звук вечевого колокола, и вздрогнули все сердца в Новгороде. Кроме того, здесь имеют большое значение требования благозвучия и ритмическая ка­денция 2. Однако излишняя ритмизация прозы запрещается: «Всякий знает, что поэзия прозаическая неприятна». Метрические закономер­ности в прозе невьшосимы.

Так на почве французской культуры речи в стилях русского ли­тературного языка происходит рационализация национального сло-ворасположения.

6. В области синтаксиса предложений прежде всего происходит под влиянием французского языка разрушение той сложной периоди­ческой речи, которая, с одной стороны, была связана с формами по­строения латино-немецкого периода, с другой стороны, носила явный отпечаток канцелярского, официального слога. В «Сокращенном кур­се российского слова» В. И. Псдшивалова (1796) говорилось, что «промежутки от одной точки до другой в старину бывали очень ве­лики, так что периода одним духом весьма часто выговаривать было не можно; но ныне употребляются по большей части пункты коро­тенькие, по причине трудного понимания длинных. Слов 8, 10 и 15 в периоде, так и довольно». Прежде, при долгих периодах «союзы бы­ли необходимы; но ныне опущение их, т. е. союзов соединительных, особливую составляет приятность; а особливо стиль французской, от всех ныне принимаемой, не мало заимствует от сего красы своей» 3. Исключение ряда союзов и частиц (например, ибо, дабы, зоне, поне­же, поелику, в силу, колико и др.) изменяло логику синтаксического движения. «Вестник Европы» заявлял:

Понеже, в силу, посликц Творят довольно в свете зла4.

«Вследствие чего, дабы и пр.,— писал «Московский журнал» в раз­боре перевода «Неистового Рсланда»,— это слишком по-приказ­ному»5.

Исключение архаических союзов и частиц обновило синтаксичес­кий строй. Под влиянием французского языка укрепляется присоеди­нительное сочетание причастия или имени прилагательного (в обо-



1 Труды Общества любителей российской словесности. М., 1816, ч. 5, с. 118.

2 См.: Давыдов И. И. Опыт о прядке слов. — В кн.: Труды Общества лю­
бителей российской словесности. М., 1817, ч. 9, с. 58.

3 Подшивалов В. И. Сокращенный курс российского слога. М., 1796, с. 20;
ср.: Грот Я. К. Карамзин в истории русского литературного языка.— В кн.:
Грот Я. К. Филологические разыскания. СПб., 1899, с. 63 и след.

4 Вестник Европы, 1802, № 3, с. 22.

5 Московский журнал, ч. 2, с. 324.

— 189 —


собленном употреблении) с относительным придаточным предложени­ем (которое обычно начинается словами который или кой, реже — где, куда и т. п.). Например, у Карамзина в «Письмах русского пу­тешественника»: «Потом ввели всех в богатую залу, обитую черным сукном, и в которой окна были затворены» (II, 135); ср.: «Так на­зываемый итальянский театр, но где играют одне французские мело­драмы, есть мой любимый спектакль» (II, 480); у Батюшкова: «По­смотрите, как говорит о беспечном сне Лафонтен, жертвовавший ему половиною жизни своей, и которого добродушие вошло в пословицу» (Соч. М. — Л, 1934, с. 359); «Вопрос важный, достойный внимания мудрецов и которого решить не смею» (I, 230) и др. под.; у Жуков­ского (по изд.: Жуковский В. А. Стихотворения. СПб., 1849—1857, т. 1 —13): «Спустились во глубину долины по лесистой горе, называ­емой die heiligen Hallen и которая как необъятный разрушительный амфитеатр...» (VII, 204); у Пушкина (по изд.: Пушкин А. С. Соч. СПб., 1838—1841, т. 1 —11): «По Спасскому монастырю, занимаю­щему его правый угол, и коего ветхие стены едва держались» (V, 115); «Две маленькие пушечки, найденные в Яссах на дворе госпо­даря, и из которых бывало палили» (VII, 249); «Движение дерзкое и которое чуть было не увенчалось бедственным успехом» (VII, 160); «...женат на вдове, женщине хорошей дворянской фамилии, и которая для него переменила свое вероисповедание» (XI, 252); «...был утвержден стол необыкновенной длины, и за которым насчи­тал я до ста десяти кувертов» (XI, 264. Ср. также: VIII, 248; XI,

275, 281, 304, 314, 337, 346).

Старые союзы приобретали под влиянием западноевропейских языков новые значения. Например, еще Ф. И. Буслаев ' отметил но­вые синтаксические функции союза чтобы и новые конструкции с ним, возникшие в русском литературном языке конца XVIII— на­чала XIX в.


  1. Чтобы с инфинитивом в двух оборотах: а) после вопросительного местоимения кто, ч т о ( для выражения франц. pour) — например, у Жуковско­го: «А ты кто, чтоб меня Так дерзостно позорить?... И кто же ты, чтоб петлей мне грозить? И кто твой Туе, чтоб руку иа Рустема Поднять в повиновенье Бе­зумной ярости твоей? (VI, 86); по-французски: «et toi qui es-tu, pour m'outra-ger si hardiment? et qui es-tu pour me menacer dc la corde? et qu'est que ton Touss, pour lever la main» и т. д.; ср. у В. А. Озерова в трагедии «Ярополк и Олег»: «Кто я, чтобы желал когда твоей державы, Чтобы изменою я трон хотел обресть» (Олег, действие II, явл. 2); б) после наречия слишком (trop), обозначающего степень качества и состояния или какого-нибудь предметного свойства тоже в соответствии с франц. pour (слишком — чтобы) — например, у Пушкина: «Я слишком был счастлив, чгоб хранить в сердце чувство неприязнен­ное (VII, 116; франц.: «j'etais trop heureux pour conserver dans mon coeur un sentiment d'inimtie»); «Сильвио был слишком умен н опытен, чтобы этого не за­метить» (VIII, 22; — «Silvio avait trop d'esprit — pour ne pas le remarquer»);

  2. Чтобы с сослагательным наклонением для обозначения пред­положения после глаголов слушать, думать, допустить и т. п. в соответствии с франц. que—например, у Карамзина в «Письмах русского путешественника»: «Ле-Брюн не мог равнодушно слышать, чтобы говорили о Ле-Сюеровых карти-

См.: Буслаев Ф. И. Опыт исторической грамматики. М., 1858, ч. 2, с. 383.

— 190 -


нах» (II, 574; франц.: «Le Brun nc pouvait entendre de sang froid qu'on parlat des tableaux de Lesueur»)1. Кроме того, под влиянием западноевропейских язы­ков широко развиваются в русском литературном языке описательные обороты с союзом чтобы (при иифинитнве или сослагательном наклонении) вместо прос­тых инфинитивных зависимых конструкций. У Жуковского: «Пошел он к королю и приказал, чтобы о нем немедля доложили» (VI, 286; нем.: und befahl, dass man ihn unverzuglich anmelden solle); «Дай мне мешок да сапоги, чтоб мог я ходить за дичью по болоту» (VI, 284; нем.: gib mir die Jagdtasche und die Stiefel, damit ich im Sumpfe jagen kann); ср. также: «Если ваша питомица под­линно дочь иам, то должно, чтоб были три родимых пятна» (V, 224); «Позволь­те мне, чтоб я умыл вам рукн и лицо» (VI, 320): нем.: erlauben sie mir, dass ich ihnen Hande und Gesichl wasche.

Сокращение общего количества союзов возмещалось сложными формами синтаксической симметрии. Бессоюзные конструкции разно­образились прихотливыми приемами смысловой связи, неожиданнос­тями соседства. Согласно канону салонно-дворянских стилей, автор должен «ко всему привязывать остромную мысль... или обыкновен­ную мысль, обыкновенное чувство украшать выражением, показывать оттенки... находить неприметные аналогии, сходства, играть идеями»2. Гоголь очень метко охарактеризовал изменение в системе литератур­ного языка, произведенное литературными стилями конца XVIII в.: «Поэзия наша по выходе из церкви очутилась вдруг на бале... Рус­ский язык получил вдруг свободу и легкость перелетать от предмета к предмету, -— легкость, незнаемую Державину»3.

Так в салонно-светских стилях, которые становились в конце XVIII в. организующим центром всей системы русского литератур­ного языка, структурной основой синтаксиса и семантики был фран­цузский литературный язык.

§ 6. СТИЛИСТИЧЕСКИЕ НОРМЫ САЛОННО-ЛИТЕРАТУРНОЙ РЕЧИ

Идеалом речевой культуры высшего русского общества XVIII в. был французский салон предреволюционной эпохи4. Во Франции в XVIII в. «не выходило книги, написанной не для светских людей, даже не для светских женщин... Сочинения исходили из салона и, прежде чем публике, сообщались ему... Характер общества делал за­писных философов светскими людьми... Публика обязывала такого человека быть писателем еще более, чем философом, заботиться о способе выражения столько же, сколько о мысли... Ему нельзя было быть человеком кабинетным... В вопросах стиля (en fait de parole) — все знатоки, даже записные. Математик Даламбер обнародывает

1 Ср. многочисленные примеры синтаксических галлицизмов в «Сыне оте­
чества» (1825, № 14, отдел «Антикритика», с. 11 —16).

2 Аониды, 1797, ч. 2.

3 Гогопь Н. В. В чем же, наконец, существо русской поэзин и в чем ее осо­
бенность? — В кн.: Гоголь п. В. Выбранные места из переписки с друзьями.
СПб., 1847, с. 210—211.

В статье «Предпочтение природного языка» М. Н. Муравьев так характе­ризовал «сияние» французского языка «в столетие Людовика XIV»: «Не было Придворного человека, благородной женщины, которые ие умели бы изъясняться

— 191 —

трактат о красноречии; натуралист Бюффон произносит речь о слоге; законовед Монтескье составляет сочинение о вкусе; психолог Кон-дильяк пишет книгу об искусстве писать. Литературный язык преоб­разуется под влиянием «светского употребления слов и хорошего вкуса». Словарь облегчается от излишней тяжести. Из пего исключа­ется большинство слов, которые хоть краем соприкасаются с сферой какой-нибудь специальности. Из него выбрасываются «чересчур ла­тинские и чересчур греческие выражения», термины школы, науки, ремесла и хозяйства, все, что не может считаться у места в обыкно­венном светском разговоре. Из него выкидываются слова областно­го, провинциального происхождения, домашние или простонародные, словом, все то, что могло бы шокировать «светскую даму» '. Конеч­но, в живом историческом процессе эволюции французского языка картина соотношения, борьбы и взаимодействия разных социальных стилей была сложнее и противоречивее 2. Но именно эти пуристские заветы блюстителей благородства и чистоты литературного салонного стиля привлекали русских дворян-европейцев3. И. И. Дмитриев в статье «О русских комедиях» писал: ...«Какая... нужда знатнейшей части публики: боярыне, боярину, первостатейному откупщику или заводчику, — какая польза им знать, что происходит в трактирах, на сельских ярмарках и в хижине однодворцев, которые известны толь­ко их старостам и управителям? У них свои обыкновения, свои пред­рассудки и свои пороки» 4.



Живая народная речь вовлекалась в сферу этого изысканного! языка в ничтожном количестве и со строгим отбором. «Нагая прос­тота» выражения казалась неэстетичпой и даже «непристойной». Нормы стилистической оценки определялись бытовым и идейным

с приятностью и не полагали в числе отличий своих преимущество хорошо гово­рить и писать на природном языке. Многие дамы, украшение пола своего, влия­ли природные и неподражаемые приятности разума своею в сочинения, повиди-мому легкие и нетщательные, но к которым не может подделаться никакое искусство: госпожа Севинье, Лафает и другие. Уединенной ученой ие может пе­ренять сих нежных оборотов языка, введенных употреблением общества. Приле­жание и рассеяние попеременно способствовали к обогащению языка столь мно­гими приятностями, что он внесен почти в число классических языков Европы, ие перестав быть, как древние, живым языком народным». (Муравьев М. Н. Поли. собр. соч. СПб, 1820, ч. 1, с. 165).

' См.: Лафарг Поль. Язык и революция. Пер. с франц. Л., 1930; Taine. Les origines de la Franse contemporaine. L'ancien regime, II, p. 231—234; Vaugelas. Remarques sur la languc francaise, ed. Chassang Paris, 1880. Потсбня A. A. Из записок по теории словесности. Гл. «Середннность языкознания». Харьков,

1930, с. 633—634.



2 См., например, Fergus. La langiie francaise avant et apres la Revolution.—
Nouvelle Revue, 1888, т. 51, с. 385—406, 644—669; Gohin F. Les transformations
de la langiie francaise pendant la'deuxieme moitie du XV11I siecle (1740—1779).
Paris, 1903; Brunot F. Histoirc de la langiie francaise, и др. работы но истории
французского языка XVIII в.

3 Ср. ссылку Карамзина на французских писателей («Отчего в России мало
авторских талантов?»): «Все французские писатели, служащие образцом тонкости
и приятности в слоге, переправляли так сказать, школьную свою реторику в све­
те, наблюдая, что ему нравится и почему» (Карамзин Н. М. Соч. СПб., 1848,

т. 3, с. 530).



4 Вестник Европы, 1802, № 7.

- 192 —


назначением предмета, его положением в системе других предметов,. «высотой» или «низостью» идеи. «То, что не сообщает нам дурной идеи, не есть низко». «Один мужик говорит пичужечка и парень: первое приятно, второе отвратительно,— пишет Карамзин.— При пер­вом слове воображаю красный летний день, зеленое дерево на цвету­щем лугу, птичье гнездо, порхающую малиновку или пеночку, и покойного селянина, который с тихим удовольствием смотрит на при­роду и говорит: «Вот гнездо, вот пичужечка»! При втором слове яв­ляется моим мыслям дебелый мужик, который чешется неблагопри­стойным образом или утирает рукавом мокрые усы свои, говоря: «Ай, парень! Что за квас!» Надобно признаться, что тут нет ничего-интересного для души нашей». «Имя пичужечка,— продолжает Ка­рамзин,— для меня отменно приятно потому, что я слыхал его в чис­том поле от добрых поселян. Оно возбуждает в душе нашей две лю­безных идеи: о свободе и сельской простоте»1.

Таким образом, оценка литературного достоинства слова, «свет­ская доброкачественность» слова обусловлены всем социально-быто­вым контекстом его употребления, картиной ассоциированных с ним предметов. В сюжетную структуру слова входят не только «значе­ние», но и социально-бытовое содержание слова, его обстановка и ши­рокий круг его соседства, его предметных и идейных связей. В зави­симости от этого была и экспрессия слова, его «тон», как говорил Карамзин. Литературному языку была задана как норма его экспрес­сивных возможностей строго определенная плоскость «тональностей» (если можно так выразиться), связанная с идеальным образом чув­ствительного, галантного и просвещенного «человека».

Понятно, что все слова и фразы, которые относились к слогу «грубому, сухому и надутому», т. е. выражения «простонародные», низкие, официально-канцелярские, специальные, профессиональные, церковнославянские, в этом салонном стиле были запрещены. Любо­пытны презрительные замечания И. И, Дмитриева о запутанном, вар­варском слоге наших толстых экстрактов и апелляционных челобитен» («Взгляд на мою жизнь»). Язык салона и возникавшие на почве его стили литературы были далеки от многообразия бытовых вариа­ций речи. Рецензии и статьи о слоге в журналах конца XVIII —на­чала XIX в. ярко рисуют стилистические нормы этого салонно-лите-ратурного языка. «Господин переводчик весьма старался примениться к языку, употребительному в обыкновенном разговоре. Только над­лежало бы ему подражать людям, которые говорят хорошо, а не тем, которые говорят дурно. Выражения простонародные не должны пи­сателям служить правилом»2. В рецензии «Цветника» на сочинение: Н. Страхова «Мои Петербургские сумерки» (Ч. I и II, 1810) чита­ем: «Иногда г. Сочинитель употребляет низкие слова и выражения, которые нельзя даже употреблять в хорошем разговоре; например он сравнивает сердце несчастного с раскаленною сковородою (Ч. I,

1 Карамзин Н. М. Письма к И. И. Дмитриеву. СПб., 1866, с. 39. Письмо
от 22 нюня 1793 г.

2 Московский Меркурий, 1803, ч. 2.

- 193 —


с. 119). Сковорода вещь очень нужная и необходимая на поварне, но в словесности, особливо в сравнениях и уподоблениях, можно и без нее обойтитсь»1.

С такой же настойчивостью и ревностью изгоняются из этого ли­тературного языка славянские, книжные слова, которые «часто зат­мевают стиль и более изобличают педанта или школьника», и канце­ляризмы. Все, напоминающее приказной слог и церковную речь, из салонного языка устранялось. «Кажется, чувствую как бы новую сла­дость жизни,— говорит Изведа, но говорят ли так молодые женщи­ны? Как бы здесь очень противно». «Учинить, вместо сделать, нель­зя сказать в разговоре, а особливо молодой девице»2. «В следствие чего, дабы и пр.— это слишком по-приказу и очень противно в устах такой женщины, которая... была прекраснее Венеры». «Колико для тебя чувствительно и пр. Девушка, имеющая вкус, не может ни ска­зать, ни написать в письме колико». В предложении «Человек при самом уже рождении плачет и производит вопли» Карамзин осужда­ет церковнославянскую фразу — производить вопли»3.

Так, критерием стилистической оценки, законодателем норм лите­ратурности провозглашается вкус «светской женщины». Этот салон­ный вкус не мирится с канцеляризмами и церковнославянизмами. «Мы и без того имеем множество выгод пред всеми европейскими на- ; родами: наш русский язык сам по себе гораздо богатее, великолепнее всех прочих... Правда, что возвышенный слог не может у нас сущест­вовать без помощи славенского: но сия необходимость пользоваться ; мертвым для нас языком для подкрепления живого... требует боль­шой осторожности» (Цветник, 1810. Ч. 8, с. 262—263). Система идео­логии и мифологии церковного языка дворянам «европейцам» была чужда. Славянская речь за пределами общеевропейской библейской фразеологии представлялась им механически движущимся рядом об-. разов, выражений, «устарелых», «грубых» слов и конструкций, один из которых «европейцы» считали необходимым сдать в архив, а дру­гие приспособить к структуре «салонного» светского языка. «Слог церковных книг, — заявляет П. Макаров, — не имеет никакого сход­ства с тем, которого требуют от писателей светских... При том наши старинные книги не сообщают красок для роскошных будуаров Аспазий»4.

Конечно, стилистическое отрицание церковнославянизмов не озна­чало отказа от библейских образов. Ведь библейские образы и фразы вошли и в систему европейских языков. За библией сохранялось зна­чение поэтического и идеологического источника. Но библейские об­разы и мифы должны быть переведены на светский язык, приспособ-



1 Цветник, 1810, № 4, ч. 6, с. 122.

2 Приложения к статье Я. К, Грота «Карамзин в истории русского литера-'
турного языка» под названием «Замечания Карамзина о языке» из разборов его,
помещенных в «Московском журнале» (1791 —1792)».— В кн.: Грог Я. К. Фи­
лологические разыскания, с. 89—91.

3 Московский журнал, 1791, ч. 1, с. 232—233.

4 Макаров П. Соч. и переводы, т. 1, ч. 2, с. 25.

— 194 —


лены к его структуре. «Когда переведут священное писание на язык человеческий?»1—спрашивал К. Н. Батюшков.

Сама по себе система церковнославянского языка западникам ка­залась чужеродным организмом, скроенным по типу греческого язы­ка. Поэтому церковнославянские слова и фразы отвлекались писате-лями-«европейцами» от смыслового контекста церковнобиблейской идеологии и мифологии и расценивались с точки зрения норм свет­ского, салонно-литературного языка, очерченного строгим кругом экспрессивных оценок и элегантного вкуса. Исключались все церков-нокнижные формы, не соответствовавшие нормам «светского» вкуса.



«Персты и сокрушу производят какое-то дурное действие»2, — писал Карамзин Дмитриеву. «Отзыв для меня лучше, чем оплас»,— оценивал Карамзин. «.Все части учености возделываются там с успе­хом. Лучше бы было в сем смысле сказать по-русски обработывают-ся»3. Карамзин иронизирует над «големыми претолковниками, иже отревают все, еже есть русское, и блещаются блаженне сиянием сла-веномудрия»4. Пародический подбор «обветшалых» славянизмов под­черкивает, что в таком виде представлялась западникам основная сфера церковнославянского языка. Ломоносовский принцип смешения церковнославянской речи с простонародным языком отрицался. Для «европейцев» многообразие славяно-русских стилистических контек­стов было лишено выразительности. Оно возмещалось разнообразием экспрессивно-стилистических вариаций словоупотребления, но в стро­го очерченном кругу норм «светской» речи.

Вместе с тем изменялись в салонно-литературных стилях конца XVIII — начала XIX в. самые принципы предметного осмысления церковнославянизмов. Оторванные от своего контекста, славянизмы проецировались на семантическую систему бытового языка и подвер­гались «этимологизации» на основе его норм. В этом стиле из «ста­рых слов и фраз» «иные пришли совсем в забвение; другие, не взи­рая на богатство смысла своего, сделались для не привыкших к ним ушей странны и дики; третьи переменили совсем знаменование свое и употребляются не в тех смыслах, в каких с начала употреблялись»5. Шишков указывает много примеров такого забвения. «В безмолвной кУЩе сосн густых...», «Куща ничего не значит, как шалаш или хижи­на. Что ж такое: куща сосн»6 и т. д. Любопытно, что у Карамзина в «Моих безделках» (ч. 2, 1797) в стихотворении «Осень» была допу­щена такая же ошибка:

Пение в кущах умолкло.

Но, переиздавая свои сочинения, Карамзин, под влиянием критики Шишкова, исправил стих:



1 Батюшков К. Н. Соч., т. 3, с. 410. Можно вспомнить перевод В. А. Жу­
ковским Евангелия и Апокалипсиса на русский язык.

2 Карамзин Н. М. Письма к И. И. Дмитриеву, с. 42.

3 Московский журнал, 1791, ч. 3, с. 42.

4 Там же, 1791, ч. 4, с. 112.

Шишков А. С. Рассуждение о старом и новом слоге российского языка, с 46—47.

6 Там же, с. 61—62.

- 195 -


Пение в рощах умолкло.

(Карамзин Н. М. Соч. М., 1803, т. 1, с. 43.)

Протесты против «долгосложно-протяжно-парящих слов» свиде­тельствуют, что отрицательная оценка славянизмов зависела не толь­ко от значения слов, но и от их морфологической структуры. О сла­вянофиле П. Львове «Сатирический разговор в царстве мертвых» судил так:

Писал похвальные слова мужам великим

Надутым слогом, пухлым, диким.

Предлинные слова в шесть, семь слогов ковал '.

Писатели-«европейцы» подвергали ядовитым насмешкам язык од­ного из видных приверженцев Шишкова — кн. С. А. Ширинского-Шихматова, переполненный многосложными «славянизмами». Напри­мер, в поэме Ширинского-Шихматова «Петр Великий»: быстромол-нийное (слово); беспищные (скалы); Этна чревоболящая пожарами;; триобоюдное (острие); огнезарный (взор); небопарный (орел); во-[ достланная (равнина); солнцелучный (полдень); трисолнсчная (ела-1 ва) и др. под.

Д. В, Дашков*1, защитник аристократических светских норм ли­тературного языка, приводил пародические примеры длиннейших славянских образований по типу древо благосенно-лиственное — вро­де: длинногустозакоптелая борода, христогробопоклоняемая страна и т. п.2

Отбор и запрет были только начальным этапом в работе западни­ков над церковнославянизмами. Далее наступал процесс фразеологи­ческого приспособления и переосмысления их. Для характеристики приемов салонного «переодевания» церковнославянизмов любопытен такой пример каламбурного употребления библейских символов у Ка­рамзина в письме к Дмитриеву: Как можно вымарать стихи свои? Они для меня всех дороже. Воля твоя: я воскрешу их, сниму с крес­та или крест с н«л»3.

Так церковнославянская лексика и фразеология, отобранная и приноровленная к стилистическим и жанровым вариациям языка выс­шего светского общества, теряла свою культовую и книжно-официаль­ную экспрессию и отрывалась от контекста церковной идеологии. В этом «очищенном» виде она вступала в разнообразные сочетания с формами бытовой фразеологии, смешиваясь с разговорной речью образованных слоев общества и с французским языком. Шишков жа­ловался: «Славянский язык презрен, никто в нем не упражняется, и даже самое духовенство, сильною рукой обычая влекомое, начинает уклоняться от него»4.

Таким образом, границы литературного языка для «европейцев» сужались. Обречен был на отмирание целый ряд жанров в высоком

' Современник, 1857, т. 63, № 5. Примечания к письмам Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву, с. 15

2 Цветник, 1810, № 11, ч. 8, с. 297—300.

3 Карамзин Н. М. Письма к И. И. Дмитриеву, с. 106.

4 Шишков А. С. Собр. соч. и переводов, ч. 12, с. 249.

196 —

и даже среднем славянском слоге. «Со времен Карамзина, — замеча­ет И. И. Дмитриев, — так называемый высокий, полуславянский слог и растянутый, вялый среднего рода стали мало-помалу выходить из употребления» («Взгляд на мою жизнь»)*2. Задача европеизирован­ных верхов общества заключалась в том, чтобы из фонда слов и вы­ражений, который составлял общее владение русского книжного и разговорного языка, с захватом смежных сфер литературы и просто­речия, создать формы общественного «красноречия», далекого от при­казных и церковных стилей, чуждого всякой «простонародности», ориентируясь на французский язык и на риторику «благородного» буржуазно-дворянского круга. Различие между стилями салонно-ли-тературного языка было обусловлено степенью риторической изощ­ренности. «Высокий слог должен отличаться не словами или фраза­ми, но содержанием, мыслями, чувствованиями, картинами, цветами поэзии»1, — писал П. Макаров, один из сторонников Карамзина.

§ 7. ЗНАЧЕНИЕ КАРАМЗИНА В ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

Создание «нового слога» русской литературной речи, который должен был органически сочетать национально-русские и общеевро­пейские формы выражения и решительно порвать с архаической тра­дицией церковнославянской письменности, было связано с именем Н. М. Карамзина. Карамзин стремился во всех литературных жанрах сблизить письменный язык с живой разговорной речью образован­ного общества. Однако, считая русский общественно-бытовой язык недостаточно обработанным, Карамзин надеялся поднять его идеоло­гический уровень и усилить его художественно-выразительные сред­ства с помощью западноевропейской культуры литературного слова. Он призывал писателей к заимствованию иностранных слов и оборо­тов или к образованию соответствующих русских для выражения новых идей и в своей литературной деятельности дал яркие и чаще всего удачные образцы словотворчества (ср., например, такие обра­зования, как влюбленность, промышленность, будущность, обществен­ность, человечный, общепоаезный, достижимый, усовершенствовать и др.). Стараясь привить русскому языку отвлеченные понятия и тонкие оттенки выражения мысли и чувства, выработанные западно­европейской культурой, Карамзин расширял круг значений соответ­ствующих русских или обрусевших церковнославянских слов (напри­мер образ — в применении к поэтическому творчеству; потребность, развитие, тонкости, отношения, положения и мн. др.). Освобождая русский литературный язык от излишнего груза церковнославянизмов и канцеляризмов (вроде: учинить, изрядство и т. п.), Карамзин ста­вил своей задачей образовать доступный широкому читательскому кругу один язык «для книг и для общества, чтобы писать, как гово­рят, и говорить, как пишут». Сторонник и последователь Карамзи­на— П Макаров так характеризовал стилистическую позицию новой



Макаров П. Соч. и переводы, т. 1, ч. 2, с. 40.

197 —

литературной школы: «Фокс и Мирабо говорили от лица и перед ли­цом народа, или перед его поверенными, таким языком, которым вся­кий, если умеет, может говорить в обществе; а языком Ломоносова мы не можем и не должны говорить, хотя бы умели: вышедшие из употребления слова покажутся странными; ни у кого не станет терпе­ния дослушать период до конца». Кроме того, старый книжный язык «сделался некоторым родом священного таинства, и везде там, где он был, словесность досталась в руки малого числа людей»1. Таким образом, Карамзин своеобразно разрешает задачу создания «языка общества». Реформированный им «новый слог Российского языка» не был достаточно демократичен. Он не включал в себя широкой и све­жей струи простонародного языка и очень ограничивал литератур­ные функции бытового просторечия. Он был несколько жеманен, ма­нерен и излишне элегантен, так как исходил из норм дворянского салонно-литературного вкуса2. Но работа, произведенная Карамзи­ным в области литературной фразеологии и синтаксиса, поистине грандиозна. Карамзин дал русскому литературному языку новое на­правление, по которому пошли такие замечательные русские писате­ли, как Батюшков, Жуковский, Вяземский, Баратынский. Даже язык Пушкина многим обязан был реформе Карамзина. Н. И. Греч в сво­их «Чтениях о русском языке» так описывал влияние карамзинского стиля на русскую литературу: «Слог его изумил всех читателей, по­действовал на них, как удар электрический... Карамзин... угадал и употребил русское словосочинение... Он увидел и доказал на деле, что русскому языку, основанному на собственных своих, а не на древних началах, свойственна конструкция новых языков, простая, прямая, логическая... Ломоносов создал язык. Карамзину мы обязаны слогом русским... С того времени стала возрастать русская литература и чис­лом производимых ею творений и числом читателей. Она... сделалась необходимостью всей нашей публики»3. Карамзин производит новую грамматическую реформу русского литературного языка, отменяющую устарелые нормы ломоносовской грамматики трех стилей. Карамзи­ным выдвигается лозунг борьбы с громоздкими, запутанными, без­звучными или патетически-ораторскими, торжественно-декламативны-ми конструкциями, которые отчасти были унаследованы от церковно­славянской традиции, отчасти укоренились под влиянием латино-не-мецкой ученой речи. Принцип произносимый речи, принцип легкого чтения литературного текста, принцип перевода стиха и прозы в звуча­ние, свободное от искусственных интонаций высокого слога, ложатся в основу новой стилистики. Проблема легкого логического членения речи, проблема естественной связи и последовательности мыслей бы­ла основной в карамзинской реформе синтаксиса. Выбрасывались архаические союзы, развивались новые значения у тех, которые упо-



1 Московский Меркурий, 1803, декабрь, с. 180—181. Критика на книгу иод
названием «Рассуждение о старом и новом слоге Российского языка»; ср. также:
Макаров П. Соч. и переводы, т. 1, ч. 2, с. 39—40.

2 См. ст.: Грот Я. К. Карамзин в истории русского литературного языка.—
В кн.: Грот Я. К. Филологические разыскания, с. 46—99.

3 Греч Н. И. Чтения о русском языке. СПб., 1840, ч. 1, с. 124—138.

— 198 —


треблялись в живой речи. Менялась1 структура «подчинения предло­жений». Сокращались объем, протяженность предложения.

Синтаксическая неорганизованность старого литературного языка особенно остро обнаруживалась в приемах союзного сцепления пред­ложений. Отсутствие синтаксической перспективы и строгой логиче­ской расчлененности в строении периода характерна, например, для языка Державина.

В «Оде к премудрой Киргиз-Кайсацкой царевне Фелице»:

Пророком ты того не числишь, Кто только рифмы может плесть: А что сия ума забава, Калифов добрых честь и слава, Снисходишь ты иа лирный лад.

В стихотворении «Крестьянский праздник»:

И днесь, как звери, с ревом, с воем, Пьют кровь немецкую разбоем, Мечтав, и Русь что мищура.

В балладе «К старухе»:

Горит — как печь, хладна как лед1 Но в клетке ветр сдержать желая. И птички как полет? Кто сед, Прости уже, любовь драгая.

Карамзин разрабатывает сложные и узорные, но легко обозримые формы разных синтаксических фигур в пределах периода. Строй крупных синтаксических объединений в языке Карамзина основан на принципе сцепления однородных (односоюзных или бессоюзных) предложений. Фраза сжималась, укорачивалась. Сокращение союзов возмещалось многообразием экспрессии, игрой живых интонаций. По­чти полностью сохранились лишь союзы сочинительные, из которых чаще всего употреблялись и, или, а и но, очень редко — ибо. Из под­чинительных союзов остались лишь: что, чтобы, когда, как, пока или покамест, между тем как, едва, лишь, потому что, затем что, для то­го что, есть ли (=если), (очень редко — ежели) и формы относитель­ного связывания (который, кой, где и т. п.). Устранение устарелых союзов (вроде: поелику, понеже, зане, дабы и т. п.) придавало ново­му слову элегантную простоту. Длинные включения предложений — одного в другое — запрещались. Формы сочинения получили перевес над формами подчинения. Возросло смысловое разнообразие бессо­юзных сочетаний. Укреплялся прием неожиданных и остроумных при­соединений. Сокращение количества союзов, обладавших правами ли­тературного гражданства, вело к усложнению функций правоспособ­ных союзов, в которых развивались тонкие экспрессивные оттенки значений. Отрыв от старой книжной традиции был осуществлен. «Последователи Шишкова предавали проклятию новый слог, грамма­тику и коротенькие фразы»1, — вспоминал Н. И. Греч в своих за­писках.

1 Греч Н. И. Записки о моей жизни. М. — Л., 1930, с. 250—251.

— 199 —


«Карамзин имел огромное влияние на русскую литературу,— писал В. Г. Белинский, — он преобразовал русский язык, совлекши его с ходуль латинской конструкции и тяжелой славянщины и при­близив к живой, естественной, разговорной русской речи. Своим жур­налом, своими статьями о разных предметах и повестями он распро­странял в русском обществе познания, образованность, вкус и охоту к чтению. При нем и вследствие его влияния тяжелый педантизм и школярство сменялись сентиментальностью и светскою легкостью, в которых много было странного, ио которые были важным шагом впе­ред для литературы общества»1. Язык Карамзина, правда, сам пере­живший сложную эволюцию от «Писем русского путешественника» и «Бедной Лизы» до последних томов «Истории Государства Россий­ского», ложится в основу новой грамматической нормализации*2.

§ 8. ГРАММАТИЧЕСКАЯ НОРМАЛИЗАЦИЯ

РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

В НАЧАЛЕ XIX в.

Перегруппировка стилей, разрушение высокого славянского слога,! ограничение литературных функций и состава просторечия не могли осуществиться без перестройки морфологической системы русского литературного языка. Часть грамматических форм, допускавшихся раньше в простой слог, теперь выбрасывались за пределы литератур­ного языка. Некоторые из морфологических особенностей высокого слога сдавались в исторический архив, другие—вовлекались в струк­туру тех стилей, которые объявлялись нормой литературного выра­жения.

Нормализация морфологического строя речи, изменяя строение и значение грамматических категорий, производя отбор форм, устраняя грамматические архаизмы и вульгаризмы, привела в начале XIX в. к устойчивой грамматической системе русского литературного языка, усвоенной в основных чертах и стилями XIX в.

Так, в литературной речи начала XIX в. признаются неправиль­ными и начинают уменьшаться в числе такие особенности простого слога:

1. Отвергается образование им. пад. мн. ч. на -и, -ьи, -ии и -ы от имен существительных ср. р. В «Начальных основаниях Российския грамматики» П. И. Соколова (1806) преподавалось: «Неправильно пишут мучении вместо мучения; странствовании вместо странствова-ния... Равным образом противу грамматических правил пишут: со-кровищи вместо сокровища; свойствы вместо свойства». Считается нормальным окончание -ы, в им. пад. мн. ч. имен существительных ср. р. только у уменьшительных на -це: зеркальце зеркальцы, окон-



1 Белинский В. Г. Статья «Сочинения Алескандра Пушкина». — В кн.: Бе­линский В. Г. Соч. М., 1847, ч. 8, с. 124*1.

— 200 —


v,e оконца, оконцы и т. д.1 — и на -ко: местечко местечки. «Не­правильно написать окны вместо окна»-.

Однако отношение к формам им. пад. мн. ч. вроде имении, муче­нии, желании и т: п., нередким в языке Сумарокова, Фонвизина, Ра­дищева и других писателей XVIII в., и к формам типа вороты, бели-лы и т. п. было разное. Мучении, имении и тому подобные формы на -ии категорически запрещались грамматикой начала XIX в. В заме­чаниях членов «Беседы любителей российского слова» об ироикоми-ческой поэме Шаховского «Расхищенные шубы» не раз указывается: подражанъя, а не подражаньи, мудрствия, а не мудрствии и т. п.3 Формы же леты, селы и т. п. окончательно устранены из литератур­ного языка только в период последующей грамматической рационали­зации и стандартизации к половине XIX в.4



  1. Объявляется нелитературным род. пад. мн. ч. на -иев, -ев, -ов от имен существительных ср. и жен. р. Исключение составляют неко­торые имена, кончающиеся на -ье, особенно употребляемые в просто­речии, как то: кушанье кушаньев, поместье помсстьевъ. Ср. в за­мечаниях членов «Беседы любителей российского слова»: «Родитель­ный пад. множ. числа- имени крыло крыл и крыльев, но не кры-лиев»6.

  2. Запрещается тв. пад. мн. ч. на -ы, -и от имен существительных муж. и ср. р., частый у продолжателей ломоносовской традиции, но уже начавший вымирать во вторую половину XVIII в.

  3. Осуждаются формы тв. пад. ми. ч. на -ьми вроде избавитель-ми, победительми (Ф о н в и з и н), коньми, рыцаръми (Д е р ж а в и н) И т. д. Однако эти формы, хотя и редкие, употребляются как дублеты и в первой половине XIX в., суживая свои пределы и постепенно превращаясь в немногочисленную, замкнутую категорию однообраз­ных примеров7.

5. Порицаются, хотя и не исчезают вовсе из письменной речи, фор-
■ мы дат. и пред. пад. на -е от имен существительных жен. р. типа: ши-

неле, при мысле, на кровате, и т. п., формы род. пад. на -е от имен существительных жен. р. с окончанием -а, например у колонне и т. п. и другие просторечные образования.

' Российская грамматика, сочиненная Российской академией. 2-е изд. СПб., 1809, с. 75; ср. у Н. И. Греча в «Практической русской грамматике» (СПб., 1834, с. 59) выбор того же примера для этой категории на -ы (зеркальны). От­сюда и солнцы.



2 Там же, с. 28; примеры из писателей конца XVIII—первой половины XIX в. см. у С. П. Обнорского в «Именном склонении в современном русском

языке» (Л.. 1930, вып. 2, с. 123—125).



Гуковский Г. А. Литературное наследие Державина. — В кн.: Литературное 'наследство. М., 1933, № 9-10. с. 390—391.

4 Ср.: Лобов Л. П. Из истории русского литературного языка. — Сборник об­
щества исторических, философских и социальных наук при Пермском университе­
те, 1929, вып. 3, с. 171 — 172.

5 Греч Н. И. Практическая русская грамматика, с. 63; ср. также: Черны­
шев В И
Правильность и чистота русской речи. Пг., 1915. вып. 2, с. 84, 90—91.

6 Литературное наследство. М., 1933, № 9—10, с. 390.

Ср.: Чернышев В. И. Правильность и чистота русской речи, вып. 2, с. 80.

— 201 —

1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   35