• 1819, ч. 107.

  • Скачать 10.92 Mb.


    страница15/35
    Дата22.01.2019
    Размер10.92 Mb.
    ТипУчебник

    Скачать 10.92 Mb.

    Издание третье


    1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   35
    § 4. ОБЩЕСТВЕННО-ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ЗАЩИТЫ ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКОГО ЯЗЫКА

    ГРУППАМИ ЛИБЕРАЛЬНОЙ И РЕВОЛЮЦИОННОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ В ПЕРВОЙ ТРЕТИ XIX в.

    Патриотически настроенная русская либеральная и революцион­ная интеллигенция начала XIX в., несмотря на резкое отличие своих общественно-политических взглядов от шишковских, по вопросу о литературной роли церковнославянского языка развивала идеи, близ­кие к Шишкову. Так, П. А. Катенин полагал, что «перевод священ­ных книг» был для высших слоев общества «верным путеводителем, которому последуя, они не могли сбиться, не могли исказить свое наречие, а напротив беспрестанно очищали и возвышали его, держась коренных слов и оборотов славянских». «И вот чему мы обязаны, да­же в последнее время, воскресением нашего языка при Ломоносове, а без того он сделался бы не тем чистым коренным, смею сказать, един­ственным в Европе языком, но грубым, неловким, подлым наречием, пестрее английского и польского»2. Катенин, как и Шишков, призна­вал церковнославянский язык структурной основой деления литера­турной речи на слоги — высокий, средний и простой. «Не только каждый род сочинений, даже в особенности каждое сочинение требу­ет особого слога, приличного содержанию. Оттенки языка бесчислен­ны, как предметы, ими выражаемые: в нем оба края связаны непри­метной цепью, как в самой природе. В комедии, в сказке нет места славянским словам, средний слог возвысится ими, наконец, высокий будет ими изобиловать. Если сочинитель употребит их некстати или без разбора, виноват его вкус, а не правила»3. Следовательно, для Катенина идея общенационального единства русского литературного языка, его стилистической структурности была связана с признанием возводимой к Ломоносову идеи об объединяющей роли церковносла-

    1 Шишков А. С. Рассуждение о старом и новом слоге российского языка. СПб., 1803.

    8 Сын Отечества, 1822, ч. 77, № 18, с. 173. 3 Там же, с. 176—177.

    219 —

    вянского языка. Катенин писал: «Язык русский? Ломоносов первый его очистил и сделал почти таким, каков он есть и теперь. Чем же достиг он своей цели? Приближением к языку славянскому и цер­ковному. Должны ли мы сбиваться с пути, им так счастливо проло­женного? Не лучше ли следовать по нем, и новыми усилиями при-своивать себе новое богатство, в коренном языке нашем сокрытое?»'. Катенину был ближе Ломоносов с его национально-историческим реализмом, чем Шишков с его метафизически-панславистской концеп­цией.

    Сходные идеи о соотношении стилей, о контекстах литературной речи, обусловленных структурной ролью языков церковнославянского и народного русского, развивает В. К. Кюхельбекер, борясь с салон­ным стилем «для немногих», с узким жаргоном салонных разговоров (un peilt jargon de coterie). «Из слова русского богатого и мощного... без пощады изгоняют... все речения и образы славянские и обогаща­ют его архитравами, колоннами, баронами, траурами, германизмами, галлицизмами и барбаризмами. В самой прозе стараются заменить причастия и деепричастия бесконечными местоимениями и союзами»9.

    Социальными причинами этого тяготения к церковнославянскому языку со стороны общественных групп, связанных с декабристами, были, кроме борьбы с европейским космополитизмом и антинациона­лизмом аристократии, революционный патриотизм, демократический национализм, обычно совмещавший народность и простонародность с церковной книжностью, и ориентация на народную словесность и на высокие риторические жанры гражданской поэзии, исторически при­крепленные в русской художественной литературе к торжественной патетике церковнославянского языка. Кюхельбекер писал: «Недоволь­но... присвоить себе сокровища иноплеменников: да создастся для сла­вы России поэзия истинно русская; да будет святая Русь не только в гражданском, но и в нравственном мире первою державою во все­ленной. Вера праотцов, нравы отечественные, летописи, песни и соз­дания народные — лучшие, чистейшие, вернейшие источники для на­шей словесности»3.

    Можно привести много примеров употребления церковнокнижных архаизмов, отверженных салонпо-дворянскими стилями, из славяно­фильских сочинений в высоком роде:

    Уста мои, сердце и весь мой живот Подателя благ мне да господа славит.

    (Катенин, перевод «Эсфири» Расина)

    Ср. иронические комментарии Бестужева-Марлинского: «Перевод­чик хотел украсить Расина; у него даже животом славят всевышне-



    1 Сыи Отечества, 1822, ч. 76, № 13, с. 251.

    2 Кюхельбекер В. К. О направлении нашей поэзии, особенно лирической в
    последнее десятилетие.— Мнемозина, 1824, ч. 2, с. 38.

    3 Там же, с. 42.

    — 220 —


    го... в переносном смысле принять сего нельзя, ибо поющая израиль­тянка перечисляет здесь свои члены».

    Но вящий дар от щедрых нам богов

    Священное, чудесное то древо,

    Его же вдруг земли родило чрево,

    А Зевс и дщерь его под свой прияли кров.

    (Катенин. Софпкл)

    Далече страх я отжеия Во сретенье исшел: меня Он проклял идолми своими.



    (А. С. Грибоедов. Давил)

    Ср. другие примеры грибоедовского словоупотребления (по изд.: Грибоедов А. С. Поли. собр. соч. СПб., 1911 —1917, т. 1—3 — в про­зе и в стихах: блуждалище (т. 3, с. 28) вместо лабиринт; сосуд водо-вмещальный (т. 1, с. 20); Земля садителя дарит плодами (т. 1, с. 18) и т. п.1

    У Кюхельбекера:

    Все, все в твоем слиялись зраке...



    (Памяти Г' рибоедова)

    Кроме того, в формах церковнокнижного языка поэт-трибун, поэт-революционер находил яркие краски для символически-обобщенного, но понятного современникам выражения революционной идеологии2.

    Например у Рылеева:

    Настанет век борений бурных Неправды с правдою святой



    (Видение, 1823)

    У В. Ф. Раевского:

    Свирепствуй, грозный день!., да страшною грозою Промчится не в возврат невинных скорбь и стон, Да адские дела померкнут адской тьмою И в бездну упадет железной злобы трон! Да яростью стихий минутное нестройство Устройство еечное и радость возродит.. Врата отверзнутся свободы и спокойетва — И добродетели луч ясный возблестит...

    У Кюхельбекера:

    Глагол господень был ко мне Восстань, певец, пророк свободы,

    За цепью гор на Курском бреге: Всирянь, возвести, что я вещал!..

    Ты дни влачишь в мертвящем сие, И се вам знаменье спасенья.

    В мертвящей душу вялой неге. Народы! близок, близок час!

    На толь тебе я пламень дал Сам саваоф стоит за вас!

    И силу воздвигать народы? Восходит солнце обновленья!..



    1 Ср.: Пикспнов Н. К. Творческая история «Горя от ума». М.—Л., 1928,
    с. 158-159.

    2 См. ст.: Гофман В. Литературное депо Рылеева.— В кн.: Рылеев К. Ф.
    Поли. собр. стихотворений. Л., 1934.

    — 221 —


    § 5. ПОПЫТКА СИНТЕЗА НАЦИОНАЛЬНО-БЫТОВЫХ

    ЦЕРКОВНОКНИЖНЫХ И ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКИХ

    ЭЛЕМЕНТОВ В РУССКОМ ЛИТЕРАТУРНОМ ЯЗЫКЕ

    НАЧАЛА XIX в.

    Понятно, что общие стилистические принципы и основанные на них лите­ратурно-языковые системы западников и славянофилов не исчерпывают всего многообразия русского литературного языка начала XIX в. Намечаются по раз­ным направлениям н в разных социальных сферах пути синтеза национально-русских, церковиокиижных и западноевропейских элементов в составе русской литературной речи. Но в этих попытках нет единства, нет последовательности и устойчивости.

    Нет оснований придавать преувеличенное значение литературно-языковой деятельности таких обществ, как «Вольное общество любителей словесности, на­ук и художеств» (1801 —1807), и усматривать «на фронте борьбы за язык» на­ряду с двумя позициями — славянофилов и карамзинистов — столь же сильную третью, противопоставленную им обеим и нашедшую «свое преимущественное выражение в литературной деятельности членов «Вольного общества» и литера­турных кругов, с ним так или иначе связанных» '. Едва ли правильно утвержде­ние, что «деятели» «Вольного общества» и в практике, и в теории ставили зада­чу образования такого языка, который, не создавая разрыва между языком «литературы» и «народа», в то же время не ставил бы никаких преград к широ­кому усвоению начал западноевропейской куньтуры»2. Язык «поэтов-радищев-цев» не обнаруживает никаких особенных признаков «буржуазного демократиз­ма» 3 и, за исключением некоторой стилистической архаичности, преимущественно в Прозаических жанрах, у большинства из этих писателей не имеет ярко выра­женных особенностей. Поэтому нельзя согласиться с такой преувеличенной оцен­кой исторического значения литературно-языковой деятельности членов «Вольно­го общества»: «Их мысли о нитературе, языке, их поэтические опыты, являясь продолжением... радищевской линии, были отправным моментом на том пути к «народности» в языке и литературе, завершающим этапом которого для первой половины XIX в. был Пушкин, вобравший в свое творчество весь опыт прошло-

    4 ГО» .

    Однако характерно выраставшее и укреплявшееся, особенно в кругах либе­рально настроенной дворянской и служило-разночинной интеллигенции, убежде­ние, что народная поэзия и письменная старина не нуждаются в стилистических украшениях новейшего времени и только искажаются переводом их на язык свет­ского салона, или соответствующей правкой, приспособлявшей их речевой строй к нормам современного литературного вкуса. Так, у И. Борна в его «Кратком руководстве к российской словесности» (СПб., 1808) в главе «О поправках древ­них сочинений» сообщалось: «Кроме едва простительного нерадения об отечест­венных древностях, впадали некоторые в другую погрешность: выдавали древние сочинения с нарочитыми правками. Сие, по их мнению, конечно, значило свести с них ржавчину; но вместо того они покрыли их новомодным лаком, уничтожа первобытный вид их и цену... Мы должны разбирать, объяснять и истолковы­вать, сколько возможно, дошедшие до нас драгоценные остатки прежних веков: оттого выигрывает ялык. Признаюсь неложно, что простота и беспечность неко­торых старинных народных песен мне более нравится, нежели тщательная отдел­ка многих новейших богатых рифмами, а не чувствами... Пусть тот, что любопы-



    1 Десницкий В. А. Радищевцы в общественности и литературе начала
    XIX в.— В кн.: Поэты-петрашевцы. Вольное общество любителей словесности,
    наук и художеств. Л., 1935, с. 81.

    2 Там же, с. 81—82.

    3 Ср. там же, с. 61.

    4 Там же, с. 90; ср. также статью В. А. Десницкого «Пушкин и мы» в жур­
    нале «Литературный современник» 1936, № 1.

    — 222 —


    тен и с пользою желает упражняться в своей словесности, сам делает сравнение. Он по крайней мере будет читать русские книги» '.

    Симптоматична отповедь реакционно-дворянскому журналу «Патриот» (изда­вавшемуся В. Измайловым) со стороны «Северного Вестника», 1804, №3, с. 35— 36): «Выражение подлый народ есть остаток несправедливости того времени, когда говорили и писали подлый нпрод, ио ныне, благодаря человеколюбию и за­конам, подлого народа и поллого языка нет у нас, а есть, как у всех народов, подлые мысли, подлые дела. Какого бы состояния человек ни выражал сии мыс­ли, это будет подлый язык, как, например, подлый язык дворянина, купца, подь­ячего, бурмистра и т. д.».

    В связи с ростом национально-демократических тенденций в области лите­ратурного языка усиливается борьба против излишнего употребления иностран­ных слов. Например, в «Цветнике» часто встречаются такие критические сужде­ния: «Г. переводчик (Сочинения Г. Книгге «Об обращении с людьми») любит иностранные слова. Например: сенгениионный, афооияменный, фантастический. реформатор, претензионы. мопотония, интерес, мина, манер, каприс н проч. и проч. Неужели, читая русскую книгу, надобно иметь при себе немецкий или французский лексикон?» (Цветник, 1810, ч. VII, с. 157). В рецензии на «Истори­ческое похвальное слово Суворову» там же отмечено: «Г. сочинитель часто употребляет иностранные слова. В похвальном слове найдешь у него: патриотизм, махиавелизм, героизм и эгоизм, силы физические, железы .магические и проч. и проч.» (там же, с. 260).

    Однако в заметке о «Начертании художеств» А. Писарева встречаем здесь же защиту «общепринятого технического слова форма»: «Слово форма у скульп­торов и литейщиков уже обрусело и дало от себя несколько производных, как-то: формовать, формованье, формовщик, формовский и прс-ч.» (268). «Не все ино­странные слова можно заменять отечественными, а особливо давно уже употреб­ляемые в нашем языке и сделавшиеся, так сказать, техническими, или искусствен­ными терминами» (Цветник, 1810, ч. VI, с. 264). Таким образом, суживается круг иноязычных заиствований. Напротив, расширяется влияние народной речи иа литературный язык.

    § 6. СОСТАВ И ФУНКЦИИ ПРОСТОРЕЧИЯ

    И ПРОСТОНАРОДНОГО ЯЗЫКА

    В РАЗГОВОРНО-ОБИХОДНОЙ РЕЧИ РАЗНЫХ

    СЛОЕВ ОБЩЕСТВА

    Кроме тех противоречий, которые создавались отношением разных общественных групп к церковнокнижной культуре речи, обнаружива­лись еще глубокие коллизии между литературой и бытом в отноше­нии к живой устной речи. Вопреки аристократической тенденции — сблизить литературный язык с разговорной речью «лучшего общест­ва» — обострялся конфликт между изысканными литературными стилями и повседневно-бытовыми стилями разговорной речи разных слоев общества. Одной из основных составных частей обиходного языка широких кругов русского общества была «простонародная», крестьянская стихия, та струя просторечия, живой народной речи и провинциализмов, которая подвергалась преследованиям и ограниче­ниям в литературных стилях карамзинской школы. В. Г. Белинский. отражая общее мнение передовой интеллигенции 30-х годов, утверж­дал, что Карамзин «презрел идиомами русского языка, не прислуши-

    1 Ср.: Десницкий В. А. Радищевцы в общественности н литературе начала XIX в., с. 73.

    — 223 —


    вался к языку простолюдинов и не изучал вообще родных источни­ков»'.

    Разговорно-бытовая речь провинциальной мелкопоместной дворян­ской среды была вообще близка к крестьянскому языку. М. А. Дмит­риев в «Мелочах из запаса моей памяти» пишет: «Барыни и девицы были почти все безграмотные. Собственно о воспитании едва ли было какое понятие, потому что и слово это понималось в другом смысле. Одна из барынь говаривала: «Могу сказать, что мы у нашего батюш­ки хорошо воспитаны, одного меду не впроед было» .

    Н. Д. Чечулин, характеризуя по мемуарным источникам измене­ния в темах и стиле разговорного языка русского общества конца XVIII в., пишет: «У очень многих тогда в ходу были разные особен­ные поговорки, часто ничего не значущие, иногда даже непристойные, от которых рассказчик не умел, однако, удержаться даже в чужом до­ме, и речь некоторых была по привычке настолько вольна, что стес­няла женщин. Интересно также замечание одного современника, что тогда (в Казанской гимназии) особенное внимание обращали на то, чтобы научить «говорить по грамматике», и слова другого, который, вспоминая свою молодость, прошедшую в конце 50-х — начале 60-х годов, говорит что тогда мало где умели правильно говорить и пра­вильно мыслить»3.

    Для языка столичной аристократии и крупного, отчасти и средне-поместного европеизированного дворянства было характерно сочета­ние французского языка с повседневными, нередко простонародными выражениями. «Сатирический вестник» пародически печатал в таком стиле «Ежедневные записки, оставшиеся после покойной известной Красавины»: «Впанеделник павечеру была pour faire visile 4 госпоже Д. Все которые ни находились у ней были etrangement stupide s 5. M-r 4. гама не был. Perdu6 50 рублиоф. Приехала дамой de fort mauvaise bumeur7. Приметила, што М est amoureux de la petite8 Б., которая ха-ша и странна, толка son chapeau lui allait bien9. Княсь Д. также amoureux10 в Ж. Ане такия люди, што княсь porte la tete haute", а та стучит ходя о пол. У графа М. кафтан счит сновыми boutons d'acier 12, и оченна харашо, толко сам собою он гадак»13.

    Комедийная традиция очень рельефно обнажает в речи персона­жей из высшего общества просторечие, далекое от салонно-европей-

    1 Белинский В. Г. Соч., ч. 1, с. 65*'.

    2 Дмитриев М. А. Мелочи из запаса моей памяти. М., 1869, с. 17.

    3 Чечулин Н. Д. Русское провинциальное общество во второй половине
    XVIII в. СПб., 1889. с. 33-34.

    4 С визитом.

    5 Страшно глупы.

    6 Потеряла.

    7 В очень плохом настроении.

    8 Влюблен в маленькую Б.

    9 Ее шляпка ей очень шла.

    10 Влюблен.

    " Задирает голову.



    12 Стальными пуговицами.

    13 Сатирический вестник, 1790, ч. 2, с. 74—85.

    — 224 —


    ского стиля, иногда с сильной областной, диалектальной основой. В конце XVIII в. (1794) напечатана комедия в одном действии, со­чиненная А. Копьевым: «Что наше, тово нам и не нада», в которой «фонетическая» запись речи действующих лиц проведена последова­тельно через всю пьесу. При этом с точки зрения произношения вы­делена из общей группы (Machmere, Мавруша, Причудин, Повесин) княгиня, молодая вдова, выговаривавшая шипящие звуки с манерной шепелявостью. В комедии почти с фотографической точностью отра­жается разговорный дворянский язык.

    Вот образцы записей речи дворян:



    «Причудин: Ба! ба! ба! Павесин! — аткуда ты взялса? Здра-ствуй, братец! сматри, пажалуй (осматривает ею кругом), да ты в мундире, адет парядашно, куды девалася то время, как ты носил по три жилета, и чуть не надел три кафтана? ты не напеваешь арий, га-варишь па руски, уж полна ты ли это?

    Повесин: Чево братец! ат дурных сочинителей скоро некуды бу­дет деватца; я принужден был все наряды май бросить от глупой ко­медии.

    Причудин: Што так?

    Повесин: Па неволе надаедят ани, кали всю сваю гардеробу увидишь вдруг или на Затейкине или на пагонщиках; вить это ешо досаднее нежели бы запрещали. В старые годы, когда я мешал в ре­чах моих французские слава, я бы назвал это превращение necessitee vertu, а таперь переведу, шта нужда научит калачи есть: я праигрался да последней капейки, и когда перестали мне верить, так и я перес­тал матать. Дядюшка мой столька на меня азлился, шта не хател умереть, пакуда не пабывал я в армии и не вздумал а смерти ево жа­леть; тут та он не к стате и сканчался, оставив мне две тысячи душ, которые надеюсь да первой игры ища уцелеют... (Явл. 1).

    Machmere: Мавруша... падвинь ка мне столик, мать мая, за­гадать бала апять (надевает очки). Давеча эта праклятая гран пась­янс меня замучила, таперь уж другим манером, на четыре кучки.

    Княгиня (перестав писать, сердитая, сидя на софе, вяжет жи­лет, спускает петли и кусает себе ногти с досады): Мавруся... Мавру-ся...

    Мавруша (вяло): Што, ma cousine?

    Княгиня (испугавшись): Ах, матуська! Сьто йта, паскари... ай! муха!....

    Machmere: Ax, мать ма! штойта за беда? Ну, правались ана
    акаянна! Ат тебя я эту пракляту девятку залажила, бог знает куды,
    да что у вас там? ^

    Княгиня: Ницево-с... ох, тиотуська, как вы скусьны! Мавруся!

    Мавруша: Да чево-с?

    Княгиня: Так, ницево; дусинька Мавруся! Пади сюды!

    Мавруша (подходит к ней): Што, ma cousine?

    Княгиня: Да сьто ты пристала ка мне? Пади проць!

    Мавруша: Да вить вы сами кликали; ах, ma cousine, знаете, Шта вы севодни больше блажите нежели обыкновенно!

    Княгиня (бросается ее целовать): Мавруся... дуся мая! Зись

    - 225 -


    мая! паслусай! зделай милось; атдай эта письмо Прицюдину, как он приедет, да скази ему, сьто езели он застрелитца, так эта будет оцень глупа, я на нево осерзюсь, и век с ним гаварить не буду!

    Мавруша: Слышу, ma cousine, шта кали он застрелитца, так вы не будите гаварить с ним!

    Княгиня: Да, да, позаластась, угаваривай зя ево больсе, больсе!

    Мавруша: Харашо, ma cousine, (прыгает неловко к столу ма­тери). Machmere! Machmere!

    Княгиня: Што, матш?...

    Мавруша: Десятку-та, десятку-та, вы позабыли.

    Machmere: Тьфу, пропась! всегда спутаю (мешает карты).

    Нет, уж знать не выдет; загадать бала червонну-та кралю с кресто-/\

    вым-та каралиом (стр. 14—17, явл. 4)»*2.

    И. С. Аксаков очень ярко характеризует смесь французского и простонародного, крестьянского в языке высшего русского общества конца XVIII — начала XIX в.: «В конце XVIII и в самом начале XIX в. русский литературный язык был ... еще только достоянием «любителей словесности», да и действительно не был еще достаточно приспособлен и выработан для выражения всех потребностей переня­того у Европы общежития и знания... Многие русские государствен­ные люди, превосходно излагавшие свои мнения по-французски, пи­сали по-русски самым неуклюжим, варварским образом, точно съез­жали с торной дороги на жесткие глыбы только что поднятой нивы. Но часто, одновременно с. чистейшим французским жаргоном... из одних и тех же уст можно было услышать живую, почти простона­родную, идиоматическую речь, более народную во всяком случае, чем наша настоящая книжная или разговорная. Разумеется, такая устная речь служила чаще для сношения с крепостною прислугой и с низши­ми слоями общества,— но тем не менее, эта грубая противополож­ность, эта резкая бытовая черта, рядом с верностью бытовым право­славным преданиям, объясняет многое, и очень многое, в истории на­шей литературы и нашего народного самосознания»1. Интересной иллюстрацией может служить бытовая сценка, рисуемая Ф. Ф. Виги-лем: «Одним праздничным утром, окруженный всей свитой, посол (как все знатные люди, которые думают славно говорить по-русски, когда употребляют простонародные выражения) иностранным наре­чием своим сказал: «Пал Митрич, у меня малатцов, что сакалов»2.

    О том же сочетании простонародности с французским языком го­ворит Вяземский, приводя свой стиль в пример такого дворянского синтеза: «При всем моем французском отпечатке, сохранил или при­обрел я много и русского закала. Простонародные слова и выраже­ния попадались мне под перо, и нередко, кажется, довольно удачно. Впрочем, за простонародней никогда и не гонялся, никогда не искал я образовать школу из него. Этот русский ключ, который пробивался

    1 Аксаков И. С. Биография Ф. И. Тютчева. М., 1886, с. 10. г Вигель Ф. Ф. Воспоминания. М., 1864, ч. 2, с. 179.

    — 226 —


    во мне из-под французской насыпи, может быть, родовой, наследст­венный»1.

    О речи известного масона Лабзина С. Т. Аксаков вспоминал: «В обращении он был совершенно прост и любил употреблять рез­кие, так называемые тривиальные или простонародные выражения; как например: выцарапать глаза, заткнуть за пояс, разодрать глотку. и т. п.»

    Наконец, ярким художественным отражением речи московского барства может служить язык знаменитой комедии Грибоедова («Горе от ума»). Если отвлечься от тех индивидуально-характеристических особенностей языка, которыми отдельные персонажи этой комедии отличаются друг от друга, то в общем течении ее драматического языка («совершенно такого, каким у нас говорят в обществах»,— по признанию кн. В. Ф. Одоевского) сольются, кроме нейтрального, об­щелитературного словесного потока, четыре струи:


    1. струя церковнокнижная или — шире — «высокая» славянорос­сийская: «перст указательный»; «ум алчущий познаний»; «воссылал желанья»; «власть господня»; «издревле»; «отторженных детей»; «чужевластье» и т. п.;

    2. струя французская: «с дражайшей половиной» (moitie); «еще; два дня терпение возьми» (prendre patience); «сделай дружбу» и т. п.

    3. струя повседневно-разговорная, которая вбирает в себя и фа­мильярное просторечие: «как пить дадут»; «она не ставит в грош его»; «да полно вздор молоть»; «ни дать ни взять»; «как бог свят»; «треснуться»; «час битый»; «чорт сущий» и т. п.;

    4. струя простонародная, крестьянская: «больно не хитер»; «вдругорядь»; «зелье»; «покудова» и т. п.'

    Таким образом, устанавливается тесная связь и взаимодействие между просторечием образованного общества и крестьянским языком в русской разговорной речи начала XIX в.

    § 7. ЛИТЕРАТУРНАЯ РЕЧЬ НАЧАЛА XIX в. И КРЕСТЬЯНСКИЕ ГОВОРЫ

    Однако лексикографическая традиция и литературная стилистика второй половины XVIII и первой трети XIX в. проводили резкую стилистическую и диалектологическую грань между просторечием и простонародным языком. Понятие «простонародного языка» приме­нялось к обиходному языку сельского населения (в его общих, не имевших резкого местного, областного отпечатка формах), к языку дворни, городских ремесленников, мещанства, к языку мелкого чи-

    1 Вяземский П. А. Поли. собр. соч. СПб., 1878, т. 1, с. LVIII.

    2 Аксаков С. Т. Поли. ссбр. соч. СПб., 1886, т. 3, с 142. Статья «Встреча
    с мартинистами».

    3 Подробнее о языке «Горя от ума» см.: Куницкий В. Н. Язык и слог коме­
    дии Грибоедова «Горе от ума». Киев, 1894; Каменев В. Н. Язык комедии Гри­
    боедова «Горе от ума».— В кн.: Научные труды Индустриального педагогическо­
    го института им. К. Либкнехта. Серия социально-экономическая. М., 1930,
    вып. 12; Пиксанов Н. К. Творческая история «Горя от ума». М.—\., 1928*3,

    — 227 —


    новничества (тоже в его общих, непрофессиональных выражениях), вообще к бытовому языку широких демократических масс, не трону­тых «просвещением» и не усвоивших манеру вульгарно-книжной, «околесной» речи. Элементы этого простонародного языка были очень сильны и в просторечии образованного общества. Вот несколько при­меров «простонародных» слов и выражений из «Словаря Академии Российской» 1805—1822 гг.1: брюхатая (беременная); брюхатеть (1, 324); буянить (1, 349); бывальщина (1, 350); валандаться (1, 375); верховье реки (1, 628; 1, 789); дворяниться (принимать на себя вид дворянина, барина, 2, 38); дуралей (2, 278); калека (3, 23); кале­чить, канючить (3, 55); кляузник, кляузничать; книгочет (охотник до чтения, 3, 192); козачить (батрачить. 3, 213); козачка (рукоятка у сохи, 3, 214); кока (яйцо, 3, 221); кокошить (бить, 3, 223); коло­дец (вместо «колодезь», 3, 295); коротышка (3, 325); корпеть (3, 236); кортышки (т. е. корточки, 3, 327); краснобай (3, 379); коло-тырный (3, 258); конопатый (3, 278); остарок (пожилой, приближа­ющийся к старости человек, 4. 433); портняга (5, 12); по свойски; посиделки; прибаутки (5, 251); прибочениться (5, 258); сволочь (6, 74); тараторить (6, 750); трескать (6, 774) и т. д.

    В рукописном словаре Академии наук второй половины XVIII в. к простонародным отнесены, например, такие слова, как штукарь, чушь, раздолье (довольство), припьян, приглух и др. под. И. И. Ла­жечников в письме от 25 марта 1824 г. сообщает в «Обществе люби­телей российской словесности» список «провинциальных» простона­родных слов, в котором, между прочим, находятся такие слова по Саратовской губернии: сквалыга, прощелыга (насмешник), рохля, до­тошный, дока, юла, подлипала, трущоба, бирюк, ширинка (платок), чурбак, калымага, зипун, зря (некстати); по Пензенской губ.: огоро­шить, больно и т. п.2

    Как всякому очевидно, многие из приведенных слов, которые в литературно-бытовом обиходе первой четверти XIX в. считались «простонародными», крестьянскими, а некоторые даже «провинциаль­ными» областными, вошли в XIX в. в общегородское разговорное просторечие. Ср. в «Словаре Академии Российской» XVIII в. (1789—1794) такие категории простонародных слов, из которых одни так и остались в областных крестьянских говорах, другие стали об­щелитературными: с одной стороны, бахарь, зажига (зачинщик), ли­хая болесть (падучая), лытать (шататься, слоняться без дела), бутор (пожитки), повычка (повадка), гуня (рубище), тазать (журить), шишимора (мошенник), лылы (обман) и др. под.; с другой сторо­ны — быль, верховье, то и дело, батрак, перебивать лавочку у кого-нибудь и т. д.*1

    Симптомом намечающегося изменения норм литературной речи в первой четверти XIX в., признаком расширения ее границ в сторону

    ' Далее в скобках указаны тома и страницы этого издания.

    2 Трубицын Н. Из начальных глав истории русской диалектологии.— РФВ. Варшава, 1913. т. 79, № 1, с. 149—152.

    — 228 —


    так называемых «простонародных диалектов»1, в сторону живой на­родной речи является не только усиленное собирание диалектологи­ческого материала, но и литературная переквалификация крестьян­ских диалектизмов. При выработке планов составления словаря ли­тературного языка в первой четверти XIX в. за некоторыми областными словами признается право на вход в литературу. Тради­ция исключения диалектизмов не прерывается (см. проекты словаря, предложенные И. И. Давыдовым, А. Я. Болдыревым)2. Но раздают­ся протесты, опирающиеся на принцип «исторической народности». «Выключение областных или местных слов не слишком ли решитель­но?.. В наших летописях, грамотах, старинных песнях и разных пре­даниях встречаются диалектизмы»3. Об этом же пишет «Вестник Европы»: «Нельзя не заметить, что во многих словах, совершенно забытых в языке старого общества, но сохраненных где-нибудь меж­ду крестьянами, скрываются объяснения на историю нашего отечест­ва»4. Любопытно замечание, что многие слова, употребляемые теперь только в простонародном языке, некогда могли быть «благородней­шими выражениями»5. В диалектизмах романтически настроенное об­щество находило колорит экзотики, очарование первобытной свежес­ти. В связи с этой переоценкой литературного значения народной ре­чи находится интерес к профессиональным и областным словарикам, которые в большом количестве появляются на страницах журналов и литературных сборников. Крепнет мысль о составлении словаря простонародного языка. Так, И. Ф. Калайдович*2 полагает, что «весьма бы не худо было собрать словарь языка простого народа и показать грамматические отличия оного от чистого, общеупотреби­тельного наречия»6. Но И. Ф. Калайдович не закрывает доступа многим «простонародным» словам и в словарь общелитературного языка. «Ежели простонародные слова имеют силу и многозначитель­ность, по крайней мере, когда не противны слуху, или когда трудно заменить их, то и они должны иметь место» (334). Вообще, объем «русского производного словаря» рисуется Калайдовичу в таком ви­де: он должен объединить «слова русского происхождения, общеупо­требительные в языках книжном и разговорном... Языки книжный и разговорный взаимно помогают друг другу: первый исправляет зло­употребление последнего, а сей доставляет материалы литераторам; первый утверждает правила грамматики,— последний дает слову ха­рактер народный» (331). Дополнением к этому общелитературному

    1 Для понимания общего направления переоценки простонародного языка см.
    суждения писателей второй половины XVIII — начала XIX в. в кн.: Труби­
    цын Н.
    О народной поэзии в общественном и литературном обиходе первой тре­
    ти XIX в. СПб., 1912, с. 186—191.

    2 См.: Труды Общества любителей российской словесности. М., 1817, ч. 8,
    с. 114—134.

    3 Там же, с. 239—241.

    4 Вестник Европы, 1811, ч. 59, с. 308.

    5 Там же, ч. 60, с. 28—30.

    Калайдович И. Ф. Опыт правил для составления русского производного словаря.— В кн.: Соч. в прозе и стихах. Труды Общества любителей российской словесности. М., 1824, ч. 5, с. 334.

    — 229 —


    словарю, по мнению Калайдовича, должны служить словарь «просто­народного» языка и словарь терминов технических. Мысль о необхо­димости особого словаря профессиональных, ремесленных терминов высказывалась и М. Т. Каченовским: «Все слова, общеупотребитель­ные у земледельцев, кузнецов, плотников и других ремесленников... не составят ли особого огромного словаря» (Труды Общества люби­телей российской словесности. М., 1817, ч. 8, с. 240). Настойчивее и чаще звучит со стороны отдельных лиц и литературных обществ при­зыв изучать «язык наш, разнообразные его наречия, корни слов, осо­бенные изречения и обороты, пословицы, поговорки, прибаски и про­чее» (там же, ч. 20, с. 105). Н. И. Греч пишет в том же духе: «Желательно было бы, чтобы почтенные обитатели провинций, осо­бенно же сельское духовенство, удалившиеся от шума света и службы в поместья свои дворяне, стали замечать и собирать областные наре­чия, особые выражения, необыкновенные грамматические формы, присловицы, и другие особенные свойства языка в разных странах неизмеримой России; тем способствовали составлению сначала обо­зрения, а потом словаря сравнительной грамматики русских провин-циализмов»1. М. Н. Макаров, един из беллетристов, археологов и этнографов той эпохи, доказывал пользу областных словарей ссылкой на то, что «они только могут разрешить многие недоумения о проис­хождении слов русских, а с тем вместе исправить и обогатить язык отечественный, язык, долженствующий, может быть, скоро поступить на степень языков необходимых, языков общественных; ибо сила на­рода, сила его образованности должны уже составить силу языка»2.

    Таким образом, простонародная, даже областная стихия речи все решительнее выступала как ценный и значительный материал для создания национального русского литературного языка*. Это был симптом начала резкой «демократизации» литературного языка и, во всяком случае, явное стремление к раздвижению его социальных пределов.

    Впрочем, в оценке литературного значения заимствований из крестьянского языка, в оценке значения «слов простонародных и низких», было большое различие между разными общественными группами. Те слои высшего общества, которые были неудовлетворе­ны салонно-литературными стилями, защищали «простонародность», употребление крестьянских слов в литературном языке, в его прос­том слоге, правда, с ограничениями, с условием чистки, «облагороже­ния». В «Разговорах о словесности» А. С. Шишков писал: «Народ-

    1 Сын Отечества, 1820, ч. 61, с. 269—271.

    2 Соч. в прозе и стихах. Труды Общества любителей российской словеснос­
    ти, 1822, ч. 21. с. 287—288.

    3 Ср. у Ф. Н. Глинки в «Письмах русского офицера». — В кн.: Глинка Ф. Н.
    Соч. М., 1872, ч. 3: «В простонародном наречии, сколько в протчем ни пренебре­
    гают оным, встречаются необыкновенные выражения; простодушные поселяне без
    всякого намерения блистать умом, нередко изъясняют чувства и мысли свои
    весьма замысловато». В качестве примеров указываются выражения вроде: у вся­
    кою душа грудью закрыта; он
    (беглец) везде чужой и везде обгорожен (с. 73—
    74).

    — 230 —


    ный язык, очищенный несколько от своей грубости, возобновленный и приноровленный к нынешней нашей словесности, сблизил бы нас с тою приятною невинностью, с теми естественными чувствованиями, от которых мы удаляясь делаемся больше жеманными говорунами, нежели истинно красноречивыми писателями»1. О. М. Сомов заявлял: «В подражании простонародному языку должно соблюдать великую осторожность и воздержанность; излишняя расточительность на сло­ва и выражения грубые или областные, нисколько не способствуя жи­вости и верности подражания, может наскучить и опротиветь образо­ванному классу читателей»2.

    В период увлечения романтизмом казались свежими и острыми, на­ционально значительными «первобытность», сила и живописность простонародных выражений, воплощавших как бы квинтэссенцию «национального духа». Поэтому особенное значение придавалось «на­родной словесности». В. А. Жуковский считал «простонародный язык» наиболее характерным выражением народности: «Все языки имеют между собою некоторое сходство в высоком, и совершенно от­личны один от другого в простом, или лучше сказать, в простона­родном»3.

    Вообще в положительной оценке значения «простонародного», главным образом, крестьянского языка для литературной речи сходи­лись решительно все слои общества. Но идеологическое приспособле­ние простонародных элементов к системе литературного языка у них было различно. Таким образом, «салонно-европейским» стилям нано­сился удар при посредстве живого народного языка. Правда, процесс олитературивания простонародной речи протекал очень медленно и был связан с большими стилистическими препятствиями и идеологи­ческими затруднениями в разных социальных кругах.

    В среде разночинцев из семинаристов, купцов, мелкого чиновни­чества, дворни, крестьянские диалекты признавались достойными ли­тературной канонизации с очень существенными ограничениями. На­пример, областные выражения положительно запрещались многими представителями интеллигенции 20—30-х годов как подрывающие единство национально-литературного языка. 1 ак, Н. А. Полевой воз­ражает против перенесения в литературный язык речи «черного на­рода»4; областные слова называет «варварскими», «нерусскими», «ис­коверканными». «К чему послужат для русского языка,— спрашивает он,— исковерканные уездные слова, и какая надобность нам, что в Раненбургском уезде говорят вместо стыдить обизорить... вместо шалить — дуровагь?»5.

    В связи с этим и по отношению к словарю простонародных выра­жений предъявлялось такое требование: «В нем должно быть только

    1 Шишков А. С. Собр. соч. и переводов. СПб., 1824, ч. 3, с. 163.

    2 Северные цветы, на 1831 г., с. 60.

    3 Жуковский В. А. О басне и баснях Крылова.— В кн.: Жуковский В. А.
    Соч. в прозе. 2-е изд., 1826, с. 84.

    4 Московский телеграф, 1829, № 15, с. 322.
    6 Там же, № 9, с. 125.

    — 231 —


    то, что может свидетельствовать о духе народа, пространстве его по­знаний, об его высокой промышленности, о силе и благородстве мыс­лей, о высшей его образованности»1.

    § 8. СОЦИАЛЬНО-ГРУППОВЫЕ СТИЛИ ПРОСТОРЕЧИЯ

    Эти глубокие социальные противоречия в оценке литературных прав простонародного, крестьянского языка отражались и на составе, содержании и употреблении разных социальных стилей бытового просторечия. Просторечие (т. е. обиходные, не «светские», не связан­ные нормами этикета стили живой устной речи) представляло собой разнородную массу диалектов, колеблющуюся между несалонным бы­товым разговорным языком разных слоев дворянства и буржуазии и «простонародностью», близкой к крестьянскому языку.

    Лексикографическая традиция XVIII — начала XIX в. очень чет­ко отделяет от «просторечия» профессиональные диалекты. Но лекси­ческий состав самого просторечия в словарях остается социологически не дифференцированным. Между тем достаточно вдуматься в крити­ческие суждения современников, чтобы понять социальную разнород­ность и даже враждебность разных стилей просторечия. Разное по­нимание литературных границ просторечия в среде высшего общест­ва — только одна сторона вопроса. Если консервативным писателям карамзинской школы казались «низкими», «площадными» такие сло­ва, как истомить вместо утомить, подмога (письмо И. И. Дмитриева к Д. И. Языкову)2, пронюхать, тянуть за волосы, фу пропасть, вра­ки, брел 3, вскарабкаться, взмоститься 4 и т. п., то для передовых ин­теллигентов разной общественной ориентации, не чуждавшихся «простонародности» (например, для П. А. Катенина, П. А. Вязем­ского и др.), область литературного употребления просторечия была очень широка.

    Просторечие в академических словарях (XVIII—первой полови­ны XIX в.) характеризуется признаками фонетическими, морфологи­ческими, больше всего — лексическими и семантическими. Так, в «Словаре Академии Российской» XVIII в.° выстраиваются паралле­ли книжных и просторечных форм: жестко — в просторечии же жест­ко (2, 1113); объем — просто же объиом (2, 971); отъемное — прос­то же отъиомное (2, 975) и т. д; божий — в просторечии божей (1, 254); оспа—в просторечии воспа (1, 967); клирос—в просторечии крылос (9, 613) и т. д. Таким образом, уже по звуковым особеннос­тям видно, что просторечие представляло собой литературно не нор­мированную массу фамильярно-бытовых диалектов города, одни из

    1 Вестник Европы, 1819, ч. 107. с. 276.

    2 Дмитриев И. И. Соч. СПб., 1895, т. 2, с. 185.

    3 Макаров П. Соч. и переводы. М., 1817, т. 1, ч. 2.

    4 Шишков А. С. Рассуждение о старом и новом слоге российского языка,
    с. 429.

    5 СПб., 1789—1794. В скобках указаны тома и страницы этого издания.

    — 232 —


    которых сливались с разговорной речью высших классов, другие — с говорами мещанского и крестьянского языка. Те же свойства просто­речия выступают и в лексическом составе. Например, в «Словаре Академии Российской» (1805—1822)' к просторечию отнесены такие слова и выражения, которые для нас являются уже элементами об­щелитературного языка, иногда с оттенком разговорности: пороть (в значении больно наказывать — пороть лозами) (5, 8); поставить на своем (5, 48); постоять за себя (5, 49); потчевать (переносно: его потчевали хорошим местом, но он предпочитает всему спокойствие) (5, 89); потягивать (попивать: потягивать пивцо, винцо, 5, 92); поч­та (в значении почтовый двор, где письма и посылки отправляются и получаются: отнести письмо, посылку на почту, 5, 112); набить карман (нажиться, обогатиться, 3, 76); клоктать (о больных, кото­рые охают, 3, 172); из кожи лезть (3, 210); копаться (непроворно что-нибудь делать, 3, 289); браниться (вместо бранить, ср. выбра­ниться, 1, 303); да (в значении но, же: я бы поехал, да не велят, 2, 2); досужий (досужий человек, 2, 214); горожанин; вздор; быт (сос­тояние, род жизни); богач; раздумье; раздобреть; скряга; талант (дарование) и мн. др. под.

    Вместе с тем понятие просторечия как будто является родовым по отношению к разновидностям простой речи, обозначаемым выра­жениями: низкое просторечие, низкий слог, низкое слово, простое употребление, простое наречие и т. п. 2 Во всяком случае, стилистический диапазон просторечия очень широк. Вот примеры из «Словаря Академии Российской» XVIII в.



    Приказная строка — говорится в низком просторечии и значит то же, что ябедник, крючкотворец (3, 378). Уходить — в низком просто­речии относительно к вещам значит — промотать: ему ничего нельзя дать, он тотчас же уходит (3, 280). Хапаю — глагол, в низком слоге употребляемый и значащий: хватаю, беру (6, 501—502). Хабар — слово низкое, означающее прибыль, прибыток, барыш (6, 499). Мас­теровит — в просторечии: довольно искусный (4, 54). Огласка — в просторечии: извещение многих о деле, которое таилось, крылось (2, 78). Пай — в просторечии иногда берется за счастье, удачу (3, 1385). Причина — в просторечии иногда означает неприятное или вредное приключение (6, 769—770). Дар божий — в просторечии на­зывается хлеб (2, 465). Густ — в просторечии значит: достаточен, богат (2, 440). Наблошняюсь — в просторечии: навыкаю, перенимаю, проворным, ухватливым делаюсь: «живучи по людям, довольно на-блошнился» (1, 229). Взвариваю — в просторечии: прытко иду, шиб­ко бегу, весьма скоро еду, мчусь: «как она на гору взваривает» (1, 497). Ономедни, ономеднись, ономеднясъ» (2, 584). Прижать к ног­тю — в просторечии: притаить, присвоить себе принадлежащее друго­му (4, 548—549) и т. п.

    В скобках указаны тома и страницы этого издания. 2 См.: Сухомлинов М. И. История Российской академии. СПб., 1888, вып. 8, с 93.

    — 233 —

    Иногда просторечие сливается с крестьянским языком. Например, к просторечию отнесены слова и выражения: балы (балясы) подпу-щать, негод (неурожай), глот (обидчик, притеснитель), отклика и т. п. Выражение: «навязаться кому на шею» (1, 1115) считается просторечным, а «навязать кому на шею» (1, 1115) названо просто­народным. Слово «разбодряться» (1, 263—264) включено в просто­речие, а «прибодряться» (1, 263) —в простонародный язык. Но не­редко среди значений одного и того же слова проводится дифферен­циация просторечного и простонародного. Например. Варганю — в просторечии употребляется в 3-м лице и значит кипит с шумом: «вода в котле заварганила», в простонародном употреблении значит: немножко на каком орудии играю (1, 493). Отбиваю—в просторе­чии берется иногда вместо увечу: «отбить руки и ноги»; простона­родно: отлучаю, отдаляю, отчуждаю; «отбить купца»: «он умел от­бить от меня многих моих знакомых» (1, 137). «Наваливаюсь» — в просторечии — нападаю, притесняю кого: «на него всем миром на-валилися»; простонародно: во множестве, кучею, толпою, вхожу: «в избу навалились мужики» (1, 472)'.



    Таким образом, просторечие включает в себя не только разговор­но-фамильярные стили интеллигенции, но и бытовой язык разных.со­циальных групп города, поместья, иногда даже деревни. Любопытны, например, такие стилистические оценки в рецензии С. Т. Аксакова, на перевод «Федры» (Вестник Европы, 1824, № 1): «Ось с скрыпом хряснула... Хряснула самое низкое слово... Рухнула, мне кажется, не­прилично сказать о колеснице. Рухнула башня, стена — дело другое. Слово сие у нас еще не облагородствовано употреблением его в высо­ких родах сочинений»2.

    Интересный материал для изучения социальных дроблений просто­речия можно извлечь из критических разборов языка и стиля лите­ратурных произведений представителями разных общественных групп. Например, Булгарин порицал в языке романа. Загоскина «Юрий Милославский» «грубые», «простонародные», «противные вкусу» выражения: гости порядком подгуляли; шибко дерутся, со­бачьи дети; и этого-то, собачий сын, нг умел сделать и т. п.3

    Между тем А. С. Пушкину претила не простонародность стиля «Юрия Милославского», а зараженность этого романа «языком дур­ного общества», т. е. речью городской полуинтеллигенции, вульгар­ной книжностью бывалых людей из полуобразованных слоев купе­чества, чиновничества и городского мещанства. «Выражения охотить­ся вместо ехать на охоту, пользовать вместо лечить... не простонарод­ные, как видно полагает автор, но просто принадлежат языку дурно­го'общества»4.

    Для понимания социальных основ этого претенциозного языка дурного общества любопытны материалы очерка А. А. Бестужева-



    1 Сухомлинов М. И. История Российской академии, вып. 8, с. 88.

    2 Аксаков С. Т. Поли. собр. соч. СПб., 1886, т. 4, с. 375.

    3 Северная пчела, 1830, № 39.

    4 Литературная газета, 1830, т. 1, № 5, с. 38*',

    — 234 -


    Марлинского «Новый русский язык»1. «Всякое звание, — пишет А. А. Бестужев-Марлинский,— имеет у нас свое наречие. В большом кругу подделываются под jargon de Paris. У помещиков всему своя кличка. Судьи не бросили еще понеже и поелику. У журналистов во­ровская латинь. У романтиков особый словарь туманных выражений; даже у писарей и солдат свой праздничный язык. В каждом классе, в каждом звании отличная тарабарщина: никто сразу не поймет дру­гого, в этом-то вся претензия, чтоб, не думавши, заставить думать2; но купчики, пуще всего купчики, любят говорить свысока, то-есть сбирать кучу слов без связи и смыслу. Вот образчик».

    И далее изображается разговор автора с двумя купцами в трак­тире на станции.— «Позвольте попросить позволения узнать, с кем то-есть имеем осчастливленную честь говорить-с»,— «Я не говорю с вами».— «Так-с, все конечно-с, дело дорожное-с. Я ведь, впрочем, не для ради чего иного прочего, а так из кампанства, хотел только, ут­рудив побеспокоя вас, попросить соблаговоления, чтобы нашему чай­нику возыметь соединяемое купносообщение с этим самоваром-с. По­просту, так сказать-с, малую толику водицы-с».— Сначала я думал, что это мистификация, потом мне стало смешно; потом и совестно, что я так небрежно отвечал этому сплетателю глупостей... Мало-по­малу у нас завелся уж и политический разговорец. Старший купчик, поглаживая свою подстриженную бородку, смотрит на лубочный портрет Кульнева.

    — «Вот, батюшка, была в двенадцатом-то году кампания, так уж — кампания-с! Уж много сказать, что богатель. Французские все армии, да и войски уничтожительно истреблены-с двунадесятью язык, и по делам супостату-с. Вся антирель теперь в Москве лежит: пушек-с — как моркови. Возвольте, к слову стало, узнать-с, досто-хвальный и знаменитый генерал Кульнев в конном или в кавалериц-ком полку служительство производить быть имел?» — «Он служил в гусарах».— «Так-с (обращается к товарищу). А ты, спорил, что в кавалерии (ко мне). Ученье свет, неученье тьма-с. С нашим удоволь­ствием благодарение приносим, что изволили объяснить-с. А этот храбрый генерал-майор Кульнев-с и в чины происходить к повыше­нию производство в том же полку благоволил-с?» — «Помнится, в одном и том же».— «По всему видно, что герой-с. А он на поле чес­ти или на поле брани живот за отечество положить удостоен-с?» — «Он был смертельно ранен на поле сражения».— «А вот этот прос­тяк говорит, что на поле брани-с».— «Мне кажется, это все равно».— «Так-с. Справедливо изволите иметь таковое умственное рассуждение

    1 Предварительно описан диалог между купцами за игрой на биллиарде:
    «и... купец помоложе (бьет): Ах, дал скользея. 42 и 10! Купец поста­
    рее: ... Не в ударе, брат, ие в ударе (бьет). Ась, каково! — Да еще верхним
    подходцем.
    45 и 10! Купец помоложе: Вам можно отчаиваться и на уда­
    лую, партия в дороге-с. Вот и мы накатцем доехали».

    2 Ср.: Погодин М. П. Письмо о русских романах (журнал «Северная лира»,
    1827, с. 263): «Ка кое различие у нас в званиях! У каждого есть свой язык, свой
    Дух... Одним языком говорит у час священник, другим — купец, третьим — поме­
    щик, четвертым — крестьянин».

    - 235 -


    в мыслях-с. Я и сам, то-есть, по своей комплекции, думаю, что он наверно был славно знаменит-с»1.

    На почве этой своеобразной «вульгарной» книжности вырастало у полуинтеллигенции презрение к «простонародному», «мужицкому языку»2.



    Язык «дурного общества», речь городской полуинтеллигенции в лексикографической традиции не выделялась из общих категорий просторечия и простонародного языка. Например, предел (в значе­нии: участь, жребий, судьбина счастливая или злополучная) (5, 204), преестественный (5, 206) добродетель (в значении благодеяние) (2, 100) и др. под. отнесены в «Словаре академии Российской» (1805— 1822) к «просторечию»; слова: кляуза, крючкотвор, крючкотворец, кознодей и т. п. названы «простонародными». Элементы литератур­но-книжной речи, выходившие из употребления в языке образован­ного общества, еще долго бытовали в среде этой полуинтеллигенции, которая обычно черпала свои словесные средства не только из «про­стонародного» крестьянского источника, но и из культуры архаиче­ских традиций и даже из отслоений западноевропейской письменнос­ти. Торжественная устная и письменная речь грамотных купцов, мещан, дворовых вообще была склонна к своеобразной книжно-вуль­гарной риторике, иногда с церковным или канцелярским налетом, и

    1 Бестужев-Мар.шнский А. А. Поли. собр. соч. СПб., 1840, ч. 12, с. 69—
    72; Ср. у А. С. Шишкова в «Рассуждении о старом и новом слоге российского
    языка»: «Обветшалые иностранные слова,— как например, авантажиться, мане­
    риться, компанию водить, куры строить, камедь играть
    и пр., изгнаны уже из
    большого света и переселились к купцам и купчихам» (Примечание, с. 22—23).
    Ср. позднее у Мельникова-Печерского в рассказе «О том, какие были последние
    приготовления у Елпидифора Перфильевича» (Мельников-Печорский П. И. Поли.
    собр. соч. СПб., 1909, т. 6, с. 167): «А жену называют у нас фамилиею так, ра­
    ди деликатства; знаете, сказать жена — по-мужицки будет, сожительница — по-
    купечески, а супруга — слишком высоко, куда уж нам, михрюткам этаким, супруг
    иметь? Так вот и зовется фамнлиею — это, знаете, по-модному».

    2 Ср. у Мельникова-Печерского наставления маклера Алексею Лохматому
    (купцу из крестьян): «Да вот что еще, Алексей Трнфоныч. Вам бы и речь-то
    маленько поизменить, чтоб от вас деревней-то не больно припахивало,— с добро­
    душной улыбкой сказал маклер.— А то вот вы все на «о» говорите — праздному
    человеку аль какому гулящему это и на руку... Тотчас зачнут судачить, да пере­
    смеивать... Вам бы модных словец поучить, чтобы разговаривать политичнее...
    Учиться надо... Наука не больно хитрая... В трактиры почаще ходите, в те, куда
    хорошие купцы собираются, слушайте, как они меж собой разговаривают, да по­
    маленьку и перенимайте... А еще лучше в коммерческий клуб ходите» (Мельни-
    ков'Печерский П. И.
    В лесах. Ч. 3. — В кн.: Поли. собр. соч. СПб., 1909,
    т. 3, с. 210). После стилистических уроков Алексей Лохматый так ведет
    разговор с Колышкиным: «По тому самому, Сергей Андреич, что так как я те­
    перь будучи при таких, значит, обстоятельствах, что совсем на другую линию вы­
    шел, по тому самому должен быть по всему в окурате...» Расхохотался Колышкин
    пуще прежнего» — А говорить-то не по-людски у кого научился?.. На линии!..
    в окурате!..
    У какого плута таких слов нахватал?...» — «По образованности, зна­
    чит,— нзо всех снл тараща кверху брози, сказал Алексей.— По тому самому,
    Сергей Андреевич, что так как ноничи я собственным своим пароходом орудую,
    так н должно мне говорить политнчнсе, чтобы как есть быть человеком полиро­
    ванным» (там же, с. 215).

    — 236 —


    чуждалась «низких» простонародных слов, хотя и не могла от них освободиться, и допускала постоянные комические срывы из книжно­го языка в вульгарное просторечие и областные диалектизмы. Язык этой мещанской литературы менялся в своем составе, подвергаясь сложным и разносторонним влияниям фольклора и книжности. Но общие его особенности до 20-х годов XIX в. еще не подвергались ко­ренной ломке. Ср., например, в стихотворении дворового человека Матвея Комарова (1771), осуждавшего слог, каким «обыкновенно подлые люди рассказывают сказки»:

    Желал бы я невеждов тех спросить,



    Кои худо от добра не могут отличить '.

    В его повести о Ваньке Каине: «велел он его с воза стащить..., а имеющуюся на возу солому, высекши, из носящего всегда с собою ог­нива, огонь зажечь»2.

    «О, боги, сказал милорд, какое это похабство!» (Повесть о при­ключении английского милорда Георга. Ч. 3, с. 47) и др. под.*3

    В сочинении Александра Орлова «Встреча чумы с холерою... Мос­ковская повесть» (М., 1830) 3 встречается подобное же сочетание ар­хаической книжности с вульгарным просторечием: «гении медицины не могут утвердительно сказать, что ты есь» (5); «отвещай же ты. высокобезобразная, не съешь ли ты нас с Кручининым?» (10); «то­чит пену клубом изо рту» (18); и т. п. В книге Ив. Гурьянова «Слу­хи о моровом поветрии в Персии или дружеская беседа по сему слу­чаю провинциального секретаря Евстигнея Анкудиновича Загребали-на с его сожительницею и отставным майором Прямодушиным» (М., 1830): «ввернешь словечко такое, чтоб был насущный хлебец» (22); «сделанное добро само по себе неоцененная награда» (30); «благода­рен за неоставление» (26); (надзиратель) «первое облегчение им де­лает высасыванием или, лучше сказать, облегчением их от излишних крох» (28); «болезни требуют продолжительного пользования» (50); «око правительства на неусыпной страже охраняет наше благополу­чие» (37); «рассказы болтуньев и болтунов» (40); «блистала (у За-гребалина) на глазах слезадрагоценный перл чувствительности» (46) и т. п.

    Эти устные и книжные стили «мещанского» языка были очень разнообразны. Они считались лежащими за пределами «изящной словесности» в художественной культуре XVIII в. и до начала XIX в. оставались на периферии литературного языка. Лишь в пер­вой трети XIX в. они глубоко внедряются в систему литературной речи и ее трансформируют, вступая в синтез и столкновение с гос­подствующими стилями литературы (см. гл. IX).

    Шкловский В Б. Матвей Комаров, житель города Москвы. Л., 1929, с. 23, Там же, с. 72, а также в издании повести 1779 г., с. 24*2, В скобках указаны страницы этого издания.

    — 237 —


    1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   35