• Ср. приговор
  • Плетнев

  • Скачать 10.92 Mb.


    страница16/35
    Дата22.01.2019
    Размер10.92 Mb.
    ТипУчебник

    Скачать 10.92 Mb.

    Издание третье


    1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   35
    § 9. ПРОСТОРЕЧИЕ КАК ОСНОВА

    ЛИТЕРАТУРНОЙ РЕЧИ В БАСЕННОМ ЯЗЫКЕ

    И. А. КРЫЛОВА

    Живая устная разговорная речь в разных ее социальных пластах и стилях басенным языком Крылова в начале XIX в. была возведе­на на степень основной базы общерусского национального языка. В. Г. Белинский чрезвычайно ярко характеризовал «народность» крыловских басен, находя в них выражение целой стороны русского национального духа: «В них вся житейская мудрость, плод практиче­ской опытности и своей собственной, и завешанной отцами из рода в род. И все это выражено в таких оригинально-русских, непереда­ваемых ни на какой язык в мире образах и оборотах; все это пред­ставляет собой такое неисчерпаемое богатство идиомов, русизмов, со­ставляющих народную физиономию языка, его оригинальные средства и самобытное, самородное богатство,—-что сам Пушкин не полон без Крылова в этом отношении»'. Широкий влив просторечия в литера­туру создавал условия для образования единого самобытного нацио­нально-литературного языка, доступного широким массам 2.

    А. А. Бестужев-Марлинский видел в языке И. А. Крылова идеал народного стиля: «Невозможно дать... большей народности языку»3. В начале XIX в. «один только самобытный, неподражаемый Крылов обновлял повременно и ум и язык русский, во всей их народности. Только у него были они свежи собственным румянцем, удалы собст­венными силами. Он первый показал нам их без пыли древности, без французской фольги, без немецкого венка из незабудок. Мужички его — природные русские мужички; зверьки его с неподкрашенной остью. Счастливцы мы: Крылов и XIX в. были нашими крестными отцами! Первый — научил нас говорить по-русски, второй мыслить по-европейски»4.

    Вполне созвучен отзыв Ф. Булгарина (Литературный листки, 1824, № 2), доказывавшего, что язык Крылова «есть, так сказать, возвышенное, простонародное наречие. Это — русский ум, народный русский язык». Н. И. Надеждин в тридцатых годах заявлял, что Крылов возвел простонародный язык на высшую ступень литератур­ного достоинства (Телескоп, 1836, № 1 и 2, статья «Европеизм и народность»). «Крылов вывел басню на площадь» — таково было хо-.дячее определение демократического стиля баснописца у современ­ников.



    1 Отечественные записки, 1840, т. 10, отд. 6, с. 5*'.

    2 Ср. статью В. Гофмана «Басенный язык Крылова».— В кн.: Крылов И. А.
    Поли. собр. стихотворений. Л., 1935, т. 1. К сожалению, грамматический анализ
    басенного языка Крылова в этой статье совершенно неудовлетворителен.

    3 Бестужев-Марлинский А. А. Взгляд на старую и новую словесность в Рос­
    сии.— В кн.: Бестужев-Марлинский А. А. Поли. собр. соч. СПб., 1840, ч. 11,
    с. 205.

    4 Бестужев-Мсолинский А. А. О романе Н. Полевого «Клятва пои гообе
    господнем».— В кн.: Бесгужев-Марлинский А. А. Поли. собр. соч. СПб., 1840,
    ч. 11, с. 283.

    5 Ср.: Русская старнна, 1893, июль, с. 77.

    — 238 —


    Крылов ускоряет в системе литературных стилей три процесса пе­ремещений.

    1) Он открывает широкую дорогу в литературу для простонарод­ного языка, для говоров городского просторечия, лишенных яркой профессиональной окраски, для разговорного чиновничьего диалекта как официального, так и фамильярно-бытового вообще, для разных стилей народной поэзии и диалектов живой народной речи. В этом направлении литературная деятельность Крылова (правда, ограни­ченная сферой басни), нарушая господствующие тенденции и нормы книжно-аристократической культуры литературного слова (ср. оцен­ку языка Крылова у А. Е. Измайлова, Жуковского, кн. Вяземского, Блудова и др.), отвечала потребностям и задачам глубокой национа­лизации и демократизации литературного языка. Стиль Крылова воспринимается как свободный поток национального просторечия, пробившийся широкой струей из недр народного самосознания, из глубин «духа русского народа».

    Например:

    Отнес полчерепа медведю топором.

    (Крестьянин и работник)

    Коль в доме станут воровать,

    А нет прилики вору, То берегись клепать Или наказывать всех сплошь и без разбору.

    (Хозяин и мыши)

    Мужнк ретивый был работник, И дюж и свеж на взгляд.

    (Огородник и философ)

    Гуторя слуги вздор, плетутся вслед шажком.

    (Муха и дорожные)

    Разбойник мужика, как липку, ободрал.



    (Крестьянин и разбойник)

    Нет угомона на старуху.



    (Госпожа и две служанки)

    Куда людей на свете много есть, Которые везде хотят себя приплесть.

    (Муха и дорожные)

    Бедняжка — нищенький под оконьем таскался. (Фортуна и нищий)

    Построить вздумал Лев большой курятный двор И так его ухитить и уладить, Чтобы воров совсем отвадить.

    (Лиса- строитель)

    — 239 —


    Барыш на всем большой он слупит, Забыл совсем, что есть наклад.

    (Фортуна в гостях)

    Мальчишка, думая поймать угря, Схватил змею и, воззрившись, от страха Стал бледен, как его рубаха.



    (Мальчик и змея)

    Узнав про то, булыжник развозился.



    (Булыжник и алмаз)

    От стужи малого прошибли слезы.



    (Мот и ласточка)

    Завистливый Паук,.. Задумал на продажу ткать, Купца затеял подорвать...



    (Паук и пчела)

    Поутру, чуть лишь я глаза продрал.



    (Бритва)

    А там сосед, в овсе услыша звук звонка, Ослу колом ворочает бока.



    (Осел)

    И на извозчика бросается с дубиной, Да лих схватился он не с олухом-детиной. Извощнк — малый удалой Злодея встретил мостовиной.



    (Разбойник и извощик)

    И ты б там слез не обобрался.



    (Вельможа)

    Ср. чиновничьи выражения:

    Ту подать доправлять Пустились сами.

    (Водолазы)

    Пошли у бедняков дела другой статьей.

    (Фортуна в гостях)

    Ср. приговор лисы:

    Не принимать никак резонов от овцы: Понеже хоронить концы, Все плуты, ведомо, искусны.



    (Крестьянин и овиа) 240

    Крылов, переплавив разнородные элементы устной народной речи, создал из них «общерусский» поэтический стиль басни, близкий к народной словесности. П. А. Плетнев так характеризовал эту сторо­ну языка Крылова: «Искусственный подбор простонародных слов так же далек от простонародного языка, как словарь от книги... Чтобы заимствованный простонародный язык сохранил в сочинении все при­надлежности органической своей природы, сочинителю надобно преж­де принять в душу свою и в сердце ясный образ самого народа... Крылов обладал неизъяснимым искусством сливать этот язык с об­щею нашею поэтическою речью. Все подобные оттенки у него не раз­делялись заметно, а составляли одно целое. Можно подумать, что... он в уме своем представлял только Россию, одним духом движимую, поражающую воображение своею огромностию. величиною частей своих, красками своими, и действующую как одно существо в гигант­ских размерах»1.

    2. Крылов свободно и широко вводит в строй литературного («ав­торского») повествования синтаксические формы устной речи с ее эллипсисами, подразумеваниями и с ее идиоматическими своеобра­зиями.

    Например:

    Уединение любя,

    Чиж робкий на заре чирикал про себя, Не для того, чтобы похвал ему хотелось, И не за что; так как-то пелось!



    (Чиж и еж)

    Когда перенимать с умом, тогда не чудо

    И пользу от того сыскать;

    А без ума перенимать,

    И боже сохрани, как худо.



    (Обезьяны)

    Оне чтоб на утек,

    Да уж никто распутаться не мог.

    (Обезьяны)

    С лакеем в два кнута тиранит с двух сторон; А легче нет...



    (Муха и дорожные)

    Не тут-то: море не горит.

    Кипит ли хоть? И не кипит.

    И чем же кончились затеи величавы?

    Синица со стыдом в свояси уплыла.

    (Синица)

    Послушать — кажется одна у них душа,

    А только кинь им кость, так что твои собаки.

    (Собачья дружба)

    1 Плетнев П. А. Жизнь и сочинения И. А. Крылова.— В кн.: Плетнев П. А. Соч. и переписка. СПб., 1885, т. 2, с. 34.


    9-1081

    - 241



    Окончили торги н делят барыши. Но в дележе когда без сг.ору?

    (Раздел)

    И подлинно, весь город знает, Что у него ни за собой. Ни за женой.



    (Лисица и сурок)

    Велеть молчать: так власти нет. Просил: так просьба не берет.

    (Откупщик и сапожник)

    Покрал бессовестно, что мог: И то сказать, какая совесть в воре! Ну так, что наш мужик, бедняк, Богатым лег, а с голью встал такою, Хоть по миру поди с сумою.



    (Крестьянин в беде)

    Потоплено скота, что и нг счесть.

    (Крестьяне и река)

    Ан смотришь: тут же сам запутался в силок,

    И дело: Вперед чужой беде не смейся, голубок!



    (Чиж и голубь)

    Он к ней, она вперед: он шагу прибавлять, Она туда ж; он, наконец, бежать.

    (Тень и человек)

    Не отказался бы мой Мишка и от драки, Да весь опутан сетью он, А на него со всех сторон Рогатины и ружья, и собаки: Так Драка не по нем.



    (Медведь в сетях)

    Плутовка, кажется, над рыбаком смеется, Сорвет приманку, увернется, И хоть ты что, обманет рыбака.



    (Плотичка)

    Но в дружбе что за счет? Котел горой за свата, Горшок с котлсм за панибрата.

    (Котел и горшок)

    Не то бы в Питере, да не о том уж речь.

    (Три мужика)

    Таким образом, Крылов противопоставил симметрическому одно­образию синтаксической системы салонно-европейских стилей экс­прессивное разнообразие, красочную идиоматичность и выразитель­ный лаконизм живого устно-народного русского синтаксиса.

    — 242 —

    3. Крылов с необыкновенным искусством смешивает архаические и литературно-книжные формы выражения с разговорными и просто­речными. В его стиле литературная лексика и фразеология — даже в ее стиховых, условно-поэтических вариациях — глубоко проникает в систему устно-бытового просторечия. Стиль варьируется в зависи­мости от темы, сюжета, от экспрессивного тона повествования и при­нимает яркий отпечаток национально-русского своеобразия.



    Например:

    В каком-то капище был деревянный бог: И стал он говорить пророчески ответы...



    (Оракул)

    Но солнышко взошло, природу осветило, По царству Флорину рассыпало лучи И бедный Василек, завянувший в ночи, Небесным взором оживило.



    ' (Василек)

    Вот дело слажено; уж в роще огонек Становится огнем; огонь не дремлет: Бежит по ветвям, по сучкам, Клубами черный дым несется к облакам, И пламя лютое всю рощу вдруг объемлет. Погибло все вконец.



    (Роща и огонь)

    Чиж робкий на заре чирикал про себя.

    Не для того, чтобы похвал ему хотелось,

    И не за что; так как-то пелось!

    Вот в блеске и во славе всей

    Феб лучезарный из морей

    Поднялся.

    Казалось, что с собой он жизнь принес всему.

    И в сретенье ему Хор громких соловьев в густых лесах раздался.



    (Чиж и еж)

    И даже, говорят, на слух молзы крылатой

    Охотники таскаться по пирам

    Из первых с ложками явились к берегам...



    ( Синица)

    Тучегонитель оплошал... Что мой ушастый Геркулес...

    (Осел)

    Ребенок, черепком наметя в голубка,— Сей возраст жалости не знает — Швырнул н раскроил висок у бедняка.



    (Два голубя) Пождем, Юпитер рек: «а если не смирятся И в буйстве, прекоснят, бессмертных не боясь, Они от дел своих казнятся».

    (Безбожники)

    9*

    - 243 -


    Спустившись, наконец, из облачных вершин, Царь-птица отдыхать садится на овин. Хоть это для орла насесток незавидный, Но у царей свои прнчуды есть.

    (Орел и куры)

    На сей, однакож, раз послушал их Зевес.

    Дал им царя. Летит к ним с шумим царь с небес.

    И плотно так он треснулся на царство,

    Что ходенем пошло трясинно государство.



    (Лягушки, просящие царя)

    Смерть рыщет по полям, по рвам, по высям гор;

    Везде разметаны ее свирепства жертвы.

    Неумолимая, как сено, косит их:

    А те, которые в живых,

    Смерть видя на носу, чуть бродят полумертвы.

    (Мор зверей)

    Вздурился лев. Престрашный поднял рев, Скрежещет в ярости зубами, И землю он дерет когтями. От рыка грозного окружный лес дрожнт.



    (Лев и комар)

    Младая лань, своих лишась любезных чад, Еше сосцы млеком имея отягченны, Нашла в лесу двух малых волченят И стала выполнять долг матери священный, Своим питая их млеком.



    (Лань и дервиш)

    Едва лишь иа себе собака испытала Совет разумный сей — Шалить собака перестала.



    (Собака)

    Однако же Зевес не внял мольбе, пустой, И дождь себе прошел своею полосой.



    (Цветы)

    Писатель, счастлив ты, коль дар прямой имеешь: Но если помолчать во время не умеешь И ближнего ушей ты не жалеешь, То ведай, что твои и проза и стихи Тошнее будут всем Демьяновой ухи.



    (Демьянова уха)

    От стужи малого прошибли слезы,

    И ласточку свою, предтечу теплых дней,

    Он видит на снегу замерзшую...



    (Мот и ласточка) — 244 —

    По дебрям гнался лев за серной: Уже ее он настигал И взором алчным пожирал Обед себе в ней сытный верный.



    (Лев, серна и /lutuj

    Какой-то в древности вельможа ""

    С богато убранного ложа

    Отправился в страну, где царствует Плутон.

    Скаьать простее — умер он.

    (Вкльмима)

    Ср. в первоначальной редакции басни «Парнас» («Драматиче­ский Вестник» 1808):

    Как в Греции богам пришли минуты грозны,

    И стал их колебаться трон,

    Иль так сказать простее взявши тон,

    Как боги выходить из моды стали вон,

    То начали 6oi ам прижимки делась ра*ны.

    Так, Крылов еще до Пушкина намечает приемы нового синтеза живой народни-разговорной и литературно-книжной стихий. По сло­вам Плетнева, «отличия речи, выставляющиеся в стихах его, броса­ются в глаза не так, как что-то оторванное от целого, а как красивые части, природой утверждаемые на своем месте, здоровые, сильные, и привлекающие к себе внимание крепким организмом, связывающим их с другими» Л

    Диалог в стиле Крылова достигает предельной лаконичности, дра­матической быстроты и реалистической естественности, приспособля­ясь к социальному облику басенных персонажей. Например, в басне «Лягушка и вол»:

    — «Смотри-ка, квакушка, что, буду ль я с него?» —

    Подруге говорит.— «Нет, кумушка, далеко!»

    — «Гляди же, как теперь раздуюсь я широко.

    Ну, каково?

    Пополнилась ли я?» — «Почти что ничего».

    — «Ну, как теперь?» — «Все то ж».

    В басне «Фортуна и нищий»:

    Сума становится уж тяжеленька.


    • «Довольно ль?» — «Нет, еще».— «Не треснула б?»

    • «Не бойсь».

    • «Смотри, ты крезом стал».— «Еще, еще маленько:

    Хоть горсточку прибрось»,

    • «Эй, по\но! Посмотри, сума ползет уж врозь».

    • «Еще щепоточку». Но тут кошель прорвался...

    Вместе с тем реплики басенных персонажей имеют характер не­принужденной и грубой бытовой фамильярности, далекой от всяких салонных приличий. Это — разговор «площади», в котором нивели­руются резкие социальные различия между речью разных слоев об­щества. И в этом национально-демократическом стиле Крылов «об­нял собственною мыслию русскую жизнь в главных ее оттенках и красках, изобразил ее резко и верно, наполнил создания свои фило-

    - 245 —


    ссфиею, сатирою и поэзиею того народа, которого был представите­лем» (Плетнев). Басни Крылова — это художественная галерея ярких национальных портретов. По словам Белинского, «басни Кры­лова, кроме поэзии, имеют еще другое достоинство, которое вместе с первым заставляет забыть, что они — басни, и делает его великим русским поэтом: мы говорим о народности его басен.

    Он вполне исчерпал в них и вполне выразил ими целую сторону русского национального духа; в его баснях, как в чистом, полирован­ном зеркале, отражается русский практический ум, с его кажущеюся неповоротливостью, но и с острыми зубами, которые больно кусают­ся; с его сметливостью, остротою и добродушно-саркастическою нас­мешливостью; с его природнэю верностию взгляда на предметы и способностию коротко, ясно и вместе кудряво выражаться»1.

    Из языка Крылова вошло в литературный оборот множество пос­ловиц, поговорок, афоризмов. Например: «А ларчик просто откры­вался» («Ларчик»); «Если голова пуста, то голове ума не придадут места» («Парнас»); «Наделала синица славы, а моря не зажгла» («Синица»); «Ай, моська, знать она сильна, что лает на слона» («Слон и моська»); «А философ без огурцов» («Огородник и фило­соф»); «Чтоб гусей не раздразнить» («Гуси»); «А Васька слушает да ест («Кот и повар»); «Услужливый дурак опаснее врага» («Пустын­ник и медведь»); «Полают, да отстанут» («Прохожие и собаки»); «Слона-то я и не приметил» («Любопытный»); «Да эта крыса мне кума» («Совет мышей»); «Пускай ослиные копыта знают» («Лисица и осел»); «Худые песни соловью в когтях у кошки» («Кошка и со­ловей»); «От ворон она отстала, а к павам не пристала» («Ворона»); «Как белка в колесе» («Белка»); и другие подобные2.

    Таким образом, Крылов своим басенным языком указал новые пути синтеза литературно-книжной традиции с живой русской уст­ной речью, создав художественные образы глубокого и обобщающего реализма и подготовив Пушкину путь к народности*4.

    § 10. ДВОРЯНСКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК И ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЕ ДИАЛЕКТЫ

    Во второй половине XVIII и в начале XIX в. художественные стили русского литературного языка чуждались слов профессиональ­ной окраски. Поэтому с середины XVIII в. до тридцатых годов XIX в., когда в русском литературном языке организующая роль принадлежала стилям «изящной словесности» — стиховым и прозаи­ческим, профессиональные диалекты и жаргоны (стили канцелярско­го, официального языка не относились к профессиональной диалекто­логии, а имели общее политическое значение) оставались почти за­предельными литературному языку. Их литературное употребление было очень стеснено, а в салонно-литературных стилях даже вовсе

    ' Отечественные записки, 1840, т. 10, отд. 6, с. 53*.

    " См. статью Б. И. Коплана «Басни Крылова». — В кн.: Крылов И. А. Поли. coop, стихотворений. Л., 1935, т. 1.

    — 246 -

    запрещено. В поле литературной жизни находилось ограниченное ко­личество слов и выражений с отпечатком профессионального проис­хождения вроде: загнуть словечко, обдернуться (ср. у Пушкина в «Пиковой даме»), срезать и т. п. (из картежного арго), зарубить на носу, без сучка без задоринки (из лесного дела), животрепещу­щий — технический термин рыбных торговцев, употреблявшийся в переносном значении — ср. в «Мнемозине»: животрепящих новостей литературы, и т. п.1



    Несомненно, что в столичном просторечии высшего общества пре­обладающее значение имели диалекты и жаргоны, связанные с свет­ской кружковой жизнью, с военной профессией (ср. язык Дениса Да­выдова: ср. слова офицерского арго в «Горе от ума» Грибоедова: хрипун, удавленник, фагот — о Скалозубе, хрипун в «Домике в Ко­ломне» Пушкина»2; рябчик: у Гоголя сенатский рябчик в статье о «Борисе Годунове» Пушкина; ср. у Марлинского в «Испытании»: «...фрачные, которых военная каста называет обыкновенно рябчика­ми»), с играми в карты и шулерскими ухищрениями.

    Интересно свидетельство Вяземского об одном офицере-«линги-висте» Раевском, «обогатившем гсардейский язык многими новыми словами и выражениями, которые долго были в ходу и в общем упо­треблении,— например- пропустить за галстук, немного подшефе (chauffe), фрамбуаз (framboise — малиновый) и пр. Все это по сло­вотолкованию его значило, что человек лишнее выпил, подгулял»*1.

    Вместе с тем характерен для стиля эпохи подбор тех профессио­нальных диалектов, из которых приводятся (хотя и в очень ограни­ченном количестве) слова и выражения в словарях XVIII — начала XIX в. Это — прежде всего диалекты приказно-канцелярские (ср. го-ги — перечни в счете; иск — в приказном наречии,— «Словарь Ака­демии Российской» XVIII в., 3, 325; говорить суд — речение при­казное: доказывать иск или оправдаться, 5,950; подбирать законы— речение приказное. Деяние ябедников и крючкотворцев, которые соб­ранием множества законов запутывают дело, 3, 10 и др. под.), море­ходное и военное «наречия» (ср. пометы слов: базанитъ, взвод, верс­тать; предавать огню и мечу и т. п.) и карточное арго (ср. словари­ки при изданиях вроде «Новейший карточный игрок»... 1809, ч. 1 — 2; ср. происхождение слов и выражений, проникших в литературную речь из карточного жаргона; под сюркуп, наверное наверную, в ру-КУ, под мухой, идти в гору и т. п.), т. е. диалекты и жаргоны, свя­занные с служебно-деловыми отношениями и общественно-бытовыми занятиями дворянства и буржуазии. Далее идут профессиональные диалекты, которые преимущественно относятся к поместному или

    Мнемозина. 1824, № 2, с. 105. 2 Хрипун — фронтовик, фанфарон, щеголяющий французским языком и свет­ской ловкостью обращения. Ср. у П. А. Вяземского в «Старой записной книж­ке»: «Слово хрип... означало какое-то хватовство, соединенное с высокомерием и выражаемое насильственною хриплостью голоса» (с. 110). Ср. также характе­ристику хрипунов у Булгарина в рассказе «Приключения квартального надзира­теля» (1834). Ср. позднее у И. С. Тургенева в «Старых портретах»: «Военные... шею затянули туго-на-туго... хрипят, глаза таращат, да и как не хрипеть?».

    - 247 —

    крестьянскому быту, к сфере помещичьего дворового хозяйства или к общим потребностям домашнего хозяйственного обихода: охотни­чий (называть — в наречии охотничьем: скликать собак, 3, 118; ото­зваться в наречии охотничьем: дать знать о затраве зверя, 3, 120; плоха — в наречии охотничьем: просека в лесу, прорубленная для охоты на уток, 4, 913 и др. под.), пивоваренный (как вороново кры­ло — речение пивоварное, употребляемое к означению густого и креп­кого пива, 1, 855), плотнический (в лапу сдирать — соскабливать), диалект гранильщиков (наждак), каменщиков (кружало), портных (ворсить), гончаров (мостница), сапожников (липка, варовик), ко­жевников (бухтарма — мясистые волокна на коже животных), сто­ляров, печников и, наконец, торговый (харчи, заваль, жилец — товар, который скоро сходит с рук и т. п.) с его областными и арготически­ми разновидностями.



    Следовательно, в словарях не представлена масса диалектальных разновидностей языка города, которые находились во взаимодейст­вии с демократическими стилями городского просторечия,— напри­мер язык мелких чиновников, мелких торговцев, рабочих и т. п. Эти профессиональные диалекты ждали литературной канонизации. Иона приходит для некоторых из них в 30—40-е годы.

    Таким образом, и с этой стороны преобладающие литературные стили конца XVIII — начала XIX в. обнаруживали социально-диа­лектальную узость и должны были подвергнуться напору новых язы­ковых пластов, которые поднимались на уровень литературной жиз­ни вместе с культурно-политическим ростом демократических кругов общества.

    § 11. ВЛИЯНИЕ САЛОННЫХ СТИЛЕЙ

    НА ЛИТЕРАТУРНУЮ РЕЧЬ ШИРОКИХ

    ДЕМОКРАТИЧЕСКИХ КРУГОВ ОБЩЕСТВА

    Несмотря на ту борьбу и противодействие, которые были направ­лены на салонно-литературпые стили, их нормирующая роль была ве­лика. Они укрепились в системе национально-литературного языка как одна из социально ограниченных разновидностей литературного выражения. В 20—40-х годах на нормы литературной речи карам-зинской школы в той или иной степени ориентировалась едва ли не большая часть стилей художественной литературы (ср. влияние А. А. Бестужева-Марлйнского или Кукольника и др.). Пушкин иро­низировал над искусственным «великосветским» тоном писателей, которые проявляли жеманство и чопорность «уездной заседательни-цы», «деревенской просвирни-дьячихи, пришедшей в--тости к петер­бургской барыне», «поминутно находя одно выражение бурлацким», другое мужицким, третье неприличным для дамских ушей и т. п.1 Но разночинец Н. А. Полевой писал: «Автор обязан выражаться язы­ком хорошего общества»2 и отрицал «нагую простоту народной речи».



    1 Пушкин А. С. Соч. Л., 1928, т. 9, ч. 1, с. 106.

    2 Московский телеграф, 1829, 15, с. 323.

    — 248 —


    [«Благородный» стиль светского обихода не терпит вульгаризмов, простой, но грубой лексики демократического просторечия. Путем та­кого соскабливания несветских шероховатостей русский язык сокра­щается, приобретая внешнюю декоративную гладкость и нарядность. Устраняются слишком резкие или слишком простые, грубые и низкие идеи и формы их выражения. Действительность облекается риториче­ским покровом «цветов слога», полувуалем описательных выражений и метафор западноевропейского галантного стиля. Русский язык ка-рамзинской школы риторически схематизирует и логически класси­фицирует общие впечатления от действительности и основанные на ней абстрактные идеи. Идеалом светского этикета предопредлены словесные соедства эмоционального выражения. Устанавливается фонд приличных и красивых светских выражений, обобщенных и ли­шенных индивидуального колорита. Из поэзии изгнано множество прямых обозначений бытовых вещей и действий: они заменены пери­фразами. Поэт имеет в своем распоряжении меньше одной трети об­щерусского словаря. В этом же направлении преобразуется и грам­матика.]1

    Однако, имея направляющее, регулятивное значение для некото­рых стилей последующей литературы, эти книжно манерные стили быстро стали консервироваться и превращаться в кружковой искус­ственно-литературный «диалект». Передовая литература первой трети XIX в. стремилась к выработке такой системы общего национально-литературного языка, которая объединила бы по возможности боль­шую часть книжных и разговорных стилей русского языка. В этой работе по созданию новой структуры демократического национально-литературного языка особенное значение имеет литературно-языко­вая деятельность великого русского поэта А. С. Пушкина.

    ' Текст, заключенный в квадратные скобки, взят из рукописи В. В.' Вино­градова для полноты изложения материала.

    VI. Язык Пушкина и его значение

    в истории русского

    литературного языка

    § 1. ПРОБЛЕМА СИНТЕЗА

    НАЦИОНАЛЬНО-ЯЗЫКОВОЙ КУЛЬТУРЫ

    В ЯЗЫКЕ ПУШКИНА

    В языке Пушкина вся предшествующая культура русского худо­жественного слова не только достигла своего высшего расцвета, но и нашла решительное преобразование. Язык Пушкина, отразив прямо или косвенно всю историю русского литературного языка, начиная с XVII в. до конца 30-х годов XIX в., вместе с тем определил во мно­гих направлениях пути последующего развития русской литературной речи и продолжает служить живым источником и непревзойденным образцом художественного слова для современного читателя. Стре­мясь к концентрации живых сил русской национальной культуры ре­чи, Пушкин прежде всего произвел новый, оригинальный синтез тех разных социально-языковых стихий, из которых исторически склады­вается система русской литературной речи и которые вступали в про­тиворечивые отношения в разнообразных диалектологических и сти' листических столкновениях и смешениях до начала XIX в. Это были: 1) церковнославянизмы, являвшиеся не только пережитком феодаль­ного языка, но и приспособлявшиеся к выражению сложных явлений и понятий в разных стилях современной Пушкину литературной (в том числе и поэтической) речи; 2) европеизмы (преимущественно во французском обличье) и 3) элементы живой русской речи, широким потоком хлынувшие в стиль Пушкина с середины 20-х годов. Правда, Пушкин несколько ограничил литературные права русского просторе­чия и простонародного языка, в особенности разных областных гово­ров и наречий, а также профессиональных диалектов и жаргонов, рас­сматривая их с точки зрения глубоко и своеобразно понимаемой им «исторической характерности» и «народности», подчинив их идеаль­ному представлению об общепонятном языке «хорошего общества»1. Однако «хорошее общество», по мнению Пушкина, не пугается ни «живой странности» простонародного слога, восходящего главным об-

    Подробпее см. в моей книге «Язык Пушкина». М.—Л., 1935.

    - 250 —


    разом к крестьянскому языку, ни нагой простоты выражения, сво­бодного от всякого «щегольства», от мещанской чопорности и про­винциального жеманства. Пушкин стремится к созданию демократи­ческого национально-литературного языка на основе синтеза книжной культуры литературного слова с живой русской речью, с формами народно-поэтического творчества. С этой точки зрения представляет глубокий социально-исторический интерес оценка Пушкиным басен­ного языка Крылова, признанного в передовой критике 20-х годов XIX в. квинтэссенцией русской народности. Когда князь Вяземский с аристократических позиций отрицал национальное представительст­во Крылова, Пушкин возражал Вяземскому: «Ты уморительно кри­тикуешь Крылова, молчи, то знаю я сама, да эта крыса мне кума» (Пушкин А. С. Переписка. СПб., 1906, т. 1. с. 301)*'.

    Здесь Пушкин с необыкновенным остроумием и с политической свободой от узкодворянской догмы применил к Крылову образ бес­хвостой крысы из басни Крылова «Совет Мышей». Известно, что в этой басне мыши, вздумавшие себя прославить, решили составить совет из одних длиннохвостых мышей.

    Примета у Мышей, что тот, чей хвост длиннее,

    Всегда умнее

    И расторопнее везде.

    Умно-ли то, теперь мы спрашивать не будем;

    Притом же об уме мы сами часто судим

    По платью, иль по бороде.

    Но на совете мышей оказалась среди длиннохвостых мышей и крыса без хвоста.

    Мышонок молодой возмущен ее обществом и говорит:

    «Какой судьбой

    Бесхвостая здесь с нами заседает?

    И где же делся наш закон?..

    И можно ль, чтоб она полезна нам была,

    Когда и своего хвоста не сберегла?

    Она не только нас, иодполицу всю сгубит»,

    А Мышь в ответ: «Молчи, все знаю я сама;

    Да эта крыса мне кума».

    Так Пушкин объявил Крылова бесхвостой «кумой» своего стиля и тем самым демонстрировал свой выход за пределы классовой, арис­тократической культуры литературного слова. Это было свободное признание демократических основ новой системы русского литератур­ного языка. Народная поэзия была для Пушкина наиболее ярким вы­ражением «духа» русского языка, его основных свойств. «Изучение старинных песен, сказок и т. п. необходимо для совершенного знания свойств русского языка»,— писал Пушкин '. «Читайте простонарод­ные сказки, молодые писатели, чтоб видеть свойства русского языка»2.

    ' Полемические и грамматические заметки, связанные с рецензиями на «Ев­гения Онегина»-*2.



    2 Ответ на статью в «Атенее» об «Евгении Онегине»*3,

    — 251 —


    Обращение «к свежим вымыслам народным и к странному прос­торечью», по мысли Пушкина, является одним из наиболее сущест­венных признаков «зрелой словесности»*4. Период «зрелости» рус­ской литературы открывается творчеством Пушкина в 20—30-е годы XIX в.

    Синтез разных речевых стихий, которые были строго разграниче­ны ломоносово-шишковской теорией трех стилей и которые подверг­лись решительной .переоценке и стеснительным ограничениям в сти­листических канонах русских «европеистов» (особенно в стилях карамзинской школы и ее ответвлений), обусловливал полноту и без­мерную экспрессивно-смысловую емкость пушкинского стиля. Тради­ционное деление русского литературного языка на три слога было окончательно разрушено Пушкиным. Пушкин утверждает многообра­зие стилей в пределах единой общенациональной нормы литературно­го выражения. Этот процесс был неотделим от реформы литератур­ного синтаксиса и семантики. Расширяются границы литературного языка в сторону устной речи и народной поэзии. В слове, в его смысловой глубине происходит скрещение разных социально-языко­вых и литературно-стилистических контекстов. Те значения слова, которые прежде были разъединены употреблением, принадлежали разным стилям языка художественной литературы, разным диалек­там и жаргонам письменной речи или устно-бытового просторечья, сочетаются Пушкиным в новые единства. В слово вкладывается за­ряд из таких значений, которые раньше представлялись стилистичес­ки или диалектологически разобщенными.

    Эта стилистическая многогранность слова прежде всего подготов­ляется постепенным перемещением границ между литературой и бы­том, реалистическим их сближением, которое начинается в творчестве Пушкина уже на рубеже 10—20-х годов, но особенно ярко обнаружи­вается около середины 20-х годов (в период работы над «Евгением Онегиным», «Цыганами» и «Борисом Годуновым»).

    § 2. ЗАВИСИМОСТЬ РАННЕГО ПУШКИНСКОГО ЯЗЫКА ОТ СТИЛЕЙ КАРАМЗИНСКОЙ ШКОЛЫ

    Пушкин вступил в атмосферу языковой борьбы своего времени как «француз», как сторонник европейской культуры художественно­го слова, но понял эту борьбу по-своему. Он сначала воспринял ее в свете романтико-философских категорий исторического процесса, и она постепенно изменила для него свое назначение и содержание. Вступив на путь национального реализма, Пушкин придал ей широ­кий демократический характер. Для предшествующего поколения рус­ских «европейцев» (карамзинистов) в центре литературной политики стоял вопрос об ограничении состава и форм русского письменного и литературного языка, о частичном приближении его к устной речи образованного общества. Одним из средств этой реформы был пере­вод, перевоплощение «европейской, преимущественно французской, семантики в формы национального русского языка, сближение рус­ского языка с системами западноевропейских языков. На роль руко-

    - 252 —


    водителя художественного вкуса претендовал великосветский салон-Салон — царство женщины. И идеальный образ дамы-читательницы и эстетической законодательницы определял стилистическое построе­ние, идейное содержание и экспрессию манерного, жеманного свет­ского стиля карамзинской школы, этого, по определению Пушкина, «нежного и разборчивого языка». Язык Пушкина до конца 10-х — начала 20-х годов движется в русле «западнических» традиций ка-рамзинского течения. Сфера употребления церковнославянизмов ог­раничена. Народная струя в раннем пушкинском языке еще не очень широка.

    § 3. ОСВОБОЖДЕНИЕ ПУШКИНСКОГО ЯЗЫКА

    ОТ ФОНЕТИКО-МОРФОЛОГИЧЕСКИХ АРХАИЗМОВ

    ЦЕРКОВНОКНИЖНОЙ РЕЧИ

    Не отказываясь совсем от культурного наследия церковнославян­ского языка, от скрытых в нем возможностей поэтического выраже­ния и экспрессивного воздействия, Пушкин постепенно освобождает литературный язык от груза излишних и потерявших выразитель­ность церковнославянизмов. К началу 20-х годов исчезают из пуш­кинского употребления такие устарелые церковнославянские слова, как

    расточить (в значении разогнать, рассеять):

    Там с верной, храброю дружиной Полки врагов я расточил...



    (Кельна, 1814);

    вседержитель:

    Но сильного в боях небесный вседержитель Лучом последним увенчал...



    (Воспоминания в Царском Селе, 1814);

    светать:

    Бегут—и в тьме ночной их глад и смерть сретают...

    (Там же);

    воитель (в последний раз это слово употребляется в «Песни о ве­щем Олеге», 1822)':

    Воителю слава—отрада...

    куща:

    Повесит меч войны средь отческия кущи... (Эпиграмма, 1815);

    затем это слово встречается у Пушкина только дважды: в пародиче­ской «Оде его сиятельству графу Дм. Ив. Хвостову» (1825) и в «Ц,ыганах»:

    1 Ср. в стихотворениях 1814 г.: «Кольна», «Воспоминания в Царском Селе».

    - 253 -


    Скажи мие, что такое слава? Могильный гул, хвалебный глас, Из рода в роды звук бегущий? Или под сенью дымной кущи Цыгана дикого рассказ?

    (Ср. у Н. М. Карамзина статью «Посвящение кущи»)*';



    поносный — в значении постыдный (ср. «Воспоминания в Цар­ском Селе»,
    1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   35