Скачать 10.92 Mb.


страница18/35
Дата22.01.2019
Размер10.92 Mb.
ТипУчебник

Скачать 10.92 Mb.

Издание третье


1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   35
(1823):

Играть душой моей покорной

В нее вливать огонь и яд...1 '

и в стихотворении «19 октября 1825 г.»:

А ты виио, осенней стужи друг, Пролей мне в грудь отрадное похмелье, Минутное забвенье горьких мук 2.

Мифологические образы «вод забвенья»:

Хочу я завтра умереть И в мир волшебный наслажденья На тихий берег вод забвенья Веселой тенью полететь...

(Мое завещание, 1815) или «брегов забвенья»:

Брегов забвения оставя хладну сень, К нему слетит моя признательная тень.



(К Озидию, 1821)

Ср. у Батюшкова:

Все в неистовом прельщает, В сердце льет огонь и яд...

Ср. в черновом наброске «Кавказского пленника»:

И наконец тоска любви Стесненной речью пролилася.

- 267 -


Вы нас уверили, поэты, Что тени легкою толпой От берегов холодной Леты Слетаются на брег земной...

Затем с реалистической иронией представлены лечебно-минеральны­ми водами:

...Я воды Леты пью,

Мне доктором запрещена унылость.



(Домик в Коломна)

Не менее ярким примером образного оправдания и, следователь­но, смыслового преобразования традиционной лирической перифразы является употребление выражения утро года (весна) в «Евгении Онегине»:

Улыбкой ясною природа Сквозь сон встречает утро года...

(7.1)

Утро года ассоциируется с образом спящей природы: перифра­за становится метафорическим неологизмом. Ср. употребление той же перифразы и притом в переносном значении — юность — в ран­них стихах:

Погиб на утре лет,

Как ранний на поляне цвет...



(К Дельвигу, 1817) Или:

И вяну я на темном утре дней "... (Элегия, 1816)

Характерно также стилистическое преобразование заимствован­ных из французского языка фраз, например: кружиться в вихре вальса, в вихре удовольствий в «Евгении Онегине» (5, XLI):

Однообразный и безумный, Как вихорь жизни молодой, Кружится вальса вихорь шумный..,

или оправдание французских значений в русских словах, например рой—essaim в значении: толпа, множества (ср. «рой веселья», «ко­медий шумных рой» и др. под.):

1 Ср. у В. Туманского:

Он на утре дней угас.



(Надгробная надпись, 1818) Еще раньше у И. И. Дмитриева:

Утро дней моих затмилось И опять не расцветет.



(Стансы к Н. М. Карамзину, 1793) — 268 —

Толпа в гостиную валит: Так пчел из лакомого улья На ниву шумный рой летит.



(Eeiemiu Онегин, 5, XXXV)

Но, конечно, больше всего и прежде всего это национальное освое­ние элементов европейской, преимущественно французской, семанти­ки достигалось посредством вовлечения в структуру литературного языка таких слов и выражений из разных стилей просторечия и «простонародного» языка, которые в традиции салонных стилей, ут­вержденной Карамзиным и его последователями, расценивались как «низкие», «простонародные» и «нелитературные».

§ 7. ОСТАТКИ СИНТАКСИЧЕСКИХ ГАЛЛИЦИЗМОВ В ЯЗЫКЕ ПУШКИНА. ИХ ПОСТЕПЕННОЕ ВЫМИРАНИЕ

В сфере синтаксиса пушкинский язык представляет сравнительно небольшое количество таких галлицизмов, таких «заимствований» из французского языка, которые противоречили нормам грамматики жи­вой народной русской речи. Прежде всего сюда относятся примеры нарушения форм управления, свойственных отдельным словам, на­пример изменения в управлении глагола падежом существительного. Так, в «Полтаве»:



Отмстить поруганную дочь...

Ср. конструкцию французского venger — мстить.

Не он лн помощь Станиславу С негодованьем отказал...

Ср. конструкцию французского refuser — отказать. В «Борисе Годунове»:

Доверенность младого венценосца Предательством ужасным заплатить...

Ср.:


Я знал донцов, не сомневался видеть В своих рядах казачьи бунчуки.

Такого же характера изменения в предложной конструкции после Глагола, например, в «Каменном госте»:

Я прошу

И вас свой голос к ним соединить...



Ср.: joindre a..., Или:

И старец беспокойный взгляд Вперил на витязя в молчанье...



(Руслан и Людмила);

Взор немой



Вперил он на свое созданье...

(Незаконченная картина)

— 269 —


Ср. г вперить взор на кого-нибудь, на что-нибудь — fixer regards, ses yeux sur...

Точно так же и в формах синтаксической связи имен существи­тельных с прилагательными наблюдаются отдельные случаи смеше­ния русского и французского языков. Таково, например, широкое упо­требление форм род. пад. существительных в функции определения к другому существительному: девы веселья (filles de joie), дева кра­соты («Евгений Онегин», 6, XXII), дева неги и любви (вариант в описании Одессы), сабля мести («К Юдину»), язва чести («К прин­цу Оранскому»), жизни цветы и др.

Особенный интерес для изучения процесса «европеизации» син­таксических форм русского литературного языка представляют кон­струкции с предлогами. Отношения между словами, которые раньше выражались материальными значениями самих слов и основанными на них формами падежного управления, теперь получали расчленен­ное, аналитическое обозначение посредством предлогов. Вместе с тем укреплялись новые типы синтаксических связей, выражаемых пред­логами. Например, для (pour), e (en, dans).

Пока сердца для чести живы...

(К Чаадаеву, 1S18)

Ср. церковнославянские фразы- умер славе, умер греху. «Моло­дые люди, расчетливые в ветреном своем тщеславии» («Пиковая дама») и др. под. Из французских принципов связи синтагм в пуш­кинском языке еще встречается употребление независимого и несо-гласуемого оборота—в функции вводной синтагмы или в качестве обособленного причастия и прилагательного. Например:

Тошней идиллии и холодней, чем ода, От злости мизантроп, от глупости поэт, Как страшно над тобой забавилась природа.

(Тошней идиллии и холодней, чем ода... 1815);

О вы, хранимые судьбами Для сладостных любви наград; Любви бесценными слезами Благословится ль ваш возврат!



(Наездники, 1816);

Бежал от радостей, бежал от милых муз И — слезы иа глазах — со славою прощался!



(К ней, 1817);

Когда, с угрозами, и слезы нп глазах,

Мой проклиная век. утраченный в пирах...

(Андрей Шенье, 1825)

Ср. в черновом наброске «Евгения Онегина» «непростительный галлицизм», по определению самого Пушкина:

Ах, долго я забыть не мог

Две ножки... Грустный, охладелый,

И нынче иногда во сне

Они смущают сердце мне.

— 270 -

В «Дубровском»: «Маша не обратила никакого внимания на мо­лодого француза, воспитанная в аристократических предрассудках, учитель был для нее род слуги или мастерового».



Но эти скудные синтаксические галлицизмы являются в пушкин­ском языке лишь остатками, пережитками того антинационального «европеизма», который был характерен для аристократической рече­вой культуры XVIII в. И значение Пушкина заключается именно в том, что он, отчасти придерживаясь конструкции французской и английской фразы, утвердил в русском литературном языке строй­ную систему национально оправданных синтаксических форм и довел карамзинский синтаксис до необыкновенной логической прозрачности, придав ему мужественное напряжение и быстроту повествовательно­го движения.

§ 8. СВОЕОБРАЗИЕ ПУШКИНСКОЙ ПОЗИЦИИ В СФЕРЕ СИНТАКСИСА

Стилистические приемы западнической литературной традиции в области синтаксиса оказали на язык Пушкина большое влияние, но подверглись в нем решительному преобразованию на основе жи­вой русской речи. Расстановка слов в пушкинском стихе, а особенно в прозе близка к тем «русифицированным» или оправданным живой народной русской речью принципам «европейского» (преимуществен­но французского и английского) синтаксиса, которые изложены И. И. Давыдовым в его работе «Опыт о порядке слов»*1 (как нор­ма: качественное определяющее впереди определяемого, подлежащее перед сказуемым, дополнения позади глагола):

«Это было на рассвете. Я стоял на назначенном месте с моими тремя секундантами. С неизъяснимым нетерпением ожидал я моего противника. Весеннее солнце взошло, и жар уже наспевал. Я увидел его издали. Он шел пешком, с мундиром на сабле, сопровождаемый одним секундантом. Мы пошли к нему навстречу. Он приближился, держа фуражку, наполненную черешнями. Секунданты отмерили нам двенадцать шагов. Мне должно было стрелять первому: но волнение злобы во мне было столь сильно, что я не понадеялся на верность руки и, чтобы дать себе время остыть, уступил ему первый выстрел; противник мой не соглашался. Положили бросить жребий: первый нумер достался ему, вечному любимцу счастья. Он прицелился и про­стрелил мне фуражку. Очередь была за мною». («Выстрел»)

Известный французский писатель Проспер Мериме, переведший «Пиковую даму» Пушкина на французский язык, писал о пушкин­ской фразе приятелю Пушкина Соболевскому: «Я нахожу, что фраза Пушкина звучит совсем по-французски, я, конечно, имею в виду французский язык XVIII в. Иногда я спрашиваю себя, а что, в са­мом деле, перед тем, как писать по-русски, не думаете ли вы все — бояре — по-французски?»1

Виноградов А. К. Мериме в письмах к Соболевскому. М., 1928, с. 100—

— 271 —


Интересно сопоставить текст пушкинской прозы и перевод Мери-ме с синтаксической точки зрения:

Две неподвижные идеи не могут вместе существовать в нравственной природе, так же, как два тела не мо­гут в физическом мире занимать од­но и то же место. Тройка, семерка, туз — скоро заслонили в воображе­нии Германна образ мертвой стару­хи. Тройка, семерка, туз — не выхо­дили из его головы и шевелились на его губах. Увидев молодую девушку, он говорил: «Как она стройна!.. На­стоящая тройка червонная». У него спрашивали: «который час», он отве­чал: «без пяти минут семерка». Вся­кий пузастый мужчина напоминал ему туза. Тройка, семерка, туз — преследовали его во сне, принимая все возможные ниды.

(Пиковая дама, гл. VI)


Deux idces fixes ne peuvenl exister a la fois dans le monde moral de meme que dans le monde physique deux corps ne peuvent occuper a la fois la meme place. Trois — sept — as — effacerent bienlot dans l'imagi-nation de Hermann le souvenir des derniers moments de la vieille com-tesse. Trois sept as ne lui sor-taient plus de la tete et venaient a chaque instant sur ses levres. Ren-contrail-il une jeune personne dans la rue: — Quelle jolie taille! disait-il; elle ressemble a un trois de coeur. — On lui demandait l'heure: il repondait: sept de carreau moins un quart. Tout On lui demandait l'heure: il repondait: un as. Trois — sept — as—le suivai-ent en songe, et lui apparaissaient sous formes etranges.

(La dame de pique).

В области синтаксических конструкций, признав своим образцом французский, а потом и английский язык и, таким образом, примкнув к традиции западников, Пушкин, однако, не только не навязывает русскому языку чуждых ему синтаксических норм, но, напротив, все теснее и теснее сближает синтаксис литературного языка с конструк­циями живой разговорной речи. Пушкин вступает в борьбу с тем засилием категорий качества и эмоциональной оценки (т.е. форм прилагательных, причастий, наречий, относительных предложений и описательных выражений), засилием, которое характеризовало евро­пеизированный язык писателей, следовавших за Карамзиным. Рефор­ма синтаксиса, основанная на признании преимуществ глагола и имени существительного и связанная с изменениями форм времени, а, следовательно, и приемов сочетания предложений (повествователь­ных единиц), привела к полному обновлению повествовательного стиля в стихе и прозе. И тут наметились в построении предложения точки соприкосновения Пушкина с противниками европеизма — сла­вянофилами. Ведь вождь их — Шишков — со своей точки зрения тоже боролся за глагол против господства качественных слов в стиле «ев­ропейцев», вспоминая изречение Плутарха: «Речь без глагола не есть речь, но мычание»1. Однако приемы сцепления предложений и рит­мические формы связи синтаксических единиц в пределах предложе­ния у Пушкина носили явный отпечаток «европеизма» и приближали язык Пушкина к французской традиции конца XVIII—первой чет­верти XIX в.

Основная конструктивная роль глагола особенно ярко выступает в языке пушкинской прозы. Например, в «Пиковой даме»:

ч*—

1 Цнт. по: Шишков А. С. Собр. соч. и переводов. СПб., 1828, ч. 12, с. 205.

— 272 —


«В то самое время, как два лакея приподняли старуху и просуну­ли в дверцы, Лизавета Ивановна у самого колеса увидела своего инженера; он схватил ее руку; она не могла опомниться от испугу, молодой человек исчез: письмо осталось в ее руке. Она спрятала его за перчатку, и во всю дорогу ничего не слыхала и не видала...» (гл. III).

«Часы пробили первый и второй час утра, — и он услышал даль-ный стук кареты. Невольное волнение овладело им. Карета подъеха­ла и остановилась. Он услышал стук опускаемой подножки. В доме засуетились. Люди побежали, раздались голоса, и дом осветился. В спальню вбежали три старые горничные, и графиня, чуть живая, вошла и опустилась в вольтеровы кресла. Германн глядел в щелку: Лизавета Ивановна прошла мимо его. Германн услышал ее торопли­вые шаги по ступеням ее лестницы. В сердце его отозвалось нечто похожее на угрызение совести, и снова умолкло. Он окаменел» (гл. III).

По подсчету, произведенному М. О. Лопатто', в пушкинской прозе в «Пиковой даме» 40% глаголов при 44% существительных и 16% эпитетов (ср. с «Мертвыми душами» Гоголя: 50% существи­тельных, 31% глаголов и 19% эпитетов). Но и в стихотворном по­вествовательном стиле Пушкина, который более богат эпитетами, глаголу принадлежит основное место. «Все члены предложения нани­зываются почти непосредственно на глагол. Совершенно почти нет распространенной, цепной зависимости от существительных в форме, например, родительного определительного. Сами существительные в управлении падежами сохраняют свойства глаголов. Например:

...услужливый угодник Царю небес...

а не царя небес.

Обычно существительное определяется одним только прилагатель­ным эпитетом и, следовательно, не является центром организации сложного члена, предложения»2. Б. В. Томашевский, исследуя язык «Гавриилиады», правильно указывает на то, что здесь «как будто и на эпитетах преобладает глагольная стихия». Кроме прилагательных с суффиксом -ливый (заботливый, услужливый, послушливый, докуч­ливый, проказливый, шутливый, нетерпеливый, горделивый, неспра­ведливым и т. д.) «обильно количество эпитетов с суффиксом -тельный (внимательный, решительный, пленительный и т.д.) и разных отгла­гольных, главным образом причастных форм страдательного залога (забытый, необозримый, благословенный, усталый и пр.)». Таким

1 См.: Лопатто М. О. Повести А. С. Пушкина. Опыт введения в теорию про­
зы.— В сб.: Пушкинист. Пг., 1918, т. 3.

По словам С. И. Абакумова, в «Метели» из общего числа знаменательных частей речи 28,7% составляют глаголы, прилагательных только 9,8%, наречий — 5,3 /о. См.: Абакумов С. И. Из наблюдений над языком «Повестей Белкина».— В сб.: Стиль и язык Пушкина. М., 1937, с. 73.



2 Пушкин А. С. Гавриилиада. Поэма. Редакция, примечания и комментарий
Б. В. Томашевского. Пг., 1922, с. 22.

10—1081 _ 273 _

образом, Пушкин, строя синтаксические группы по типу французско­го и английского словосочетания и в то же время в полном соответ­ствии с «духом» русского языка, делает глагол центром фразы, от которого зависят все члены предложения. Отсутствие различных степеней подчинения в составе простейшей синтаксической группы придает литературному языку логическую прозрачность.

§ 9. РИТМ ПУШКИНСКОЙ ПРОЗЫ

Ритмическое движение синтаксических групп в языке пушкинской прозы подчинено стройному принципу. Синтаксические единицы, т.е. простейшие семантические и интонационно-грамматические един­ства («синтагмы», или «колоны», как их называют), обычно содер­жат от 6 до 12 слогов, чаще всего 7—8—9 слогов, в единичных слу­чаях доходят до 15—18 слогов. Предложение часто исчерпывается одной синтагмой, нередко включает в себя от 2 до 4 синтагм и обыч­но не превышает 7—8 синтагм. Сложное синтаксическое целое (пе­риод, система главных и придаточных предложений) также обычна не выходит за пределы 8—10 синтагм. Например, в «Капитанской дочке» (в скобках указано количество слогов в каждой синтагме):

Я выглянул из кибитки (8); все было мрак и внхорь (7). Ветер выл с -та­кой свирепой выразительностью (14), что качался одушевленным (9); снег за­сыпал меня и Савельича (11); лошади шли шагом (6), и скоро стали (5).

Илн из «Метели»: сложное синтаксическое целое:



  1. То казалось ей (5),

  2. что в самую минуту (7),

  3. как она садилась в сани (8),

  4. чтоб ехать венчаться (6),

  5. отец ее останавливал ее (11),

  6. с мучительной быстротой (7),

  7. тащил ее по снегу (7),

  8. и бросал в темное, бездонное подземелье (14). Присоединенное синтаксическое целое:




  1. ...и она летела стремглав (8),

  2. с неизъяснимым замиранием сердца (12); Третье синтаксическое целое:




  1. то видела она Владимира (10),

  2. лежащего на траве (7),

  3. бледного (3),

  4. окровавленного (6) '.

П. С. Попов, изучая приемы конспектирования Пушкиным «Дея­ний Петра Великого» Голикова, заметил: «На протяжении всех тет­радей можно проследить, как под пером Пушкина трансформировался голиковский стиль: вместо сложных предложений с большим количе­ством вспомогательных частей, мы получаем краткие фразы, причем предложение в большинстве случаев состоит из двух элементов»2.

1 См.: Томашевский Б. В. Ритм прозы («Пиковая дама»).— В кн.: Томашев-
ский Б. В О
стихе. Л., 1929; Эйхенбаум В. М. Проблема поэтики Пушкина.—
В ки.: Эйхенбаум Б. М. Сквозь литературу. Л., 1924.

2 Попов П. С. Пушкин в работе над историей Петра I. — Литературное на­
следство. М., 1934, № 16—18.

— 274 -


У Голикова: У Пушкина:

Грозили ему силою, но г. Шипов от- Шипов упорствовал. Ему угрожа-

ветствовал, что он умеет обороняться. ли. Он остался тверд.

Бесчестие таковое его флагу и отказ


в требуемом за то удовольствии были Петр не сдержал своего слова. Вы-

толико монарху чувствительны, что при- боргский гарнизон объявлен был во-нудили его, так сказать, против волн енноплеиным. объявить сдавшихся в крепости всех во­еннопленными.

В сущности, эта система ритмического построения прозы была ча­стным воплощением того общего правила, которое в теории карам-зинской прозы (например в «Общей риторике» Н. Кошанского, 1-е изд., СПб., 1829) получило такую формулировку: «Располагать слова, выражения и знаки препинания так, чтобы чтение было легко и приятно» (с. ЗЗ)1.

§ 10. ЛОГИЧЕСКАЯ ПРОЗРАЧНОСТЬ СЛОЖНЫХ СИНТАКСИЧЕСКИХ ФОРМ В ЯЗЫКЕ ПУШКИНА

Той же цели — логической ясности и грамматической компактнос­ти — отвечали и приемы синтаксического сочинения и подчинения предложений в пушкинском языке. В нем преобладают формы бессо­юзного сцепления или же присоединительные конструкции с союзами и, а. но. Подчинительные конструкции очень ограничены: кроме форм относительного подчинения и придаточных предложений с союзом что для пушкинского языка типичны временные предложения с сою­зами когда, как, едва, лишь (в прозе изредка: как скоро); условные с союзами если, но если; целевые с союзами чтобы (чтоб), дабы; причинные с союзами для того что, затем что, потому что, ибо. Эта логическая прозрачность синтаксических форм, сближенных с запад­ноевропейской конструкцией французского или английского типа, бы­ла достигнута не ценою насилия над русскими формами словосочета­ния, а только своеобразным подбором русских национальных синтак­сических оборотов, рельефно воспроизводящих логический ход ясной

' См. мою статью «Стиль „Пиковой дамы" во „Временнике Пушкинской Ко­миссии Академии Наук"». М.—Л., 1936, вып. 2.

Для полноты исторической перспективы следует сопоставить пушкинскую систему синтаксиса с нормами «французского стиля», описанными В. С. Подшнва-ловым в «Сокращенном курсе российского слога» (1796): «Что принадлежит до союзов, то в рассуждении нх примечать надлежит, что есть ли случатся союзы Условные, то непремеиио должно не упускать нх, если не хотеть, чтоб смысл в периоде совершенно потерян был. Союзы, и выпускаемые и часто употребляемые, особую имеют приятность и делают речь сильнее, а особливо в изображении сильных чувствований души. В старину употребляемы были в речи периоды дол­гие, а потому союзы были необходимы: но ныне опущение нх, т. е. союзов соеди­нительных, особливую составляет приятность, а особливо стиль французской, от всех ныне принимаемый, не мало заимствует от сего красы своей» (с. 29).

*0* _ 275 _

§ 11. СБЛИЖЕНИЕ И СМЕШЕНИЕ КНИЖНОГО

СИНТАКСИСА С СИНТАКСИСОМ ЖИВОЙ УСТНОЙ РЕЧИ

В СТИХОТВОРНОМ ЯЗЫКЕ ПУШКИНА

В последний период своего творчества (с конца 20-х годов) Пуш­кин освобождает поэтическую речь от громоздких конструкций ста­рого славяно-русского стиля и, производя синтез разговорных и книжных синтаксических форм, руководится критерием национальной характерности и реалистической ясности. Поэтому бытовая «проза» широким потоком врывается в стиховой язык, преобразуя его строй, приближая его к непринужденному синтаксису живой разговорной речи, устного рассказа. Например, в «Медном всаднике»:

Прошла неделя, месяц — он В окошко поданным куском.

К себе домой не возвращался. Одежда ветхая на нем



Его пустынный уголок Рвалась и тлела. Злые детн

Отдал в наймы, как вышел срок, Бросали камнн вслед ему.

Хозяин бедному поэту. Нередко кучерские плетн

Евгений за своим добром Его стегали, потому

Не приходил. Он скоро свету Что он не разбирал дорог

Стал чужд. Весь день бродил пеш- Уж никогда; казалось — он



ком. Не примечал...
А спал на пристани; питался

Стремление сблизить разные стили литературной речи с разго­ворным языком выражается в синтаксическом сгущении речи, в огра­ничении протяжения синтагм и предложений. Короткие, точно и строго организованные отдельные предложения выстраиваются в стройную цепь. Этот принцип синтаксического сжимания обособлен­ных единиц, прием дробления речи на лаконические и в то же время полные мысли и энергии предложения порождал у писателей, воспи­тавшихся на сложном синтаксисе периодически развернутой и сим­метрически расположенной, богатой узорными конфигурациями и экспрессивными красками параллелизмов, соответствий и антитез — речи карамзинской школы, впечатление черновых, отрывистых наб­росков, представление о эскизной разорванности, лаконической неот­деланности незавершенного плана.

Любопытно, что Жуковский изменил синтаксический строй зак­лючительных стихов пушкинского стихотворения «Кто из богов мне возвратил...» «Из Горация» (кн. II, ода VI ad Pompeium):

Как дикий скиф хочу я пить. Я с другом праздную свиданье. Я рад рассудок утопить...

слив предложения в соединительный период по законам своего стиля:

Как дикий скиф хочу я пить И с другом празднуя свиданье, В вине рассудок утопить '.



' См.: Пушкин и #го современники. Материалы и исследования. Пб., 1922, вып. 34—35, с. 384.

— 276 —


Приспособляясь к быстроте живого сказа, поэтический синтаксис нередко сводится к движению коротких нерасиространенных предло­жений, состоящих только из главных членов.

Например:

Дети спят, хозяйка дремлет, На полатях муж лежит, Буря воет; вдруг он ьнемлст: Кто-то там в окно стучит.

("Утопленник, 1828);

Перестрелка за холмами; Мчатся, сшиблись в общем крике...

Смотрит лагерь их и наш; Посмотрите! каковы?..

На холме пред казаками Делнбаш уже на пике,

Вьется красный делибаш... А казак без головы.



(Делибаш, 1829)

Синтаксис стихового языка воспроизводит всю непринужденность устной речи, ее быстрые переходы, ее эллиптичность. Например:

Приятно думать у лежанки.

Но знаешь: не велеть лн в санки

Кобылку бурую запречь?

(Зимнее утро, 1829);

Поедем, я готов: куда бы вы, друзья, Куда б ни вздумали, готов за вами я Повсюду следовать, надменной убегая...

Повсюду я готов. Поедем... но, друзья, Скажите: в странствиях умрет лн страсть моя?

(Поедем, я готов, 1829)

С конца 20-х годов в пушкинском стиле конструкции живой раз­говорной речи свободно и широко применяются в разных жанрах И стилях лирического языка. Например:

Тебе бы пользы все — на вес Кумнр ты ценишь Бельведерский.



(Поэт и толпа, 1828);

Но черт его несет судить о свете: Попробуй он судить о canoraxl



(Сапожник, 1829);

Пороша. Мы встаем, и тотчас на коня,

И рысью по полю при первом свете дия;

Арамннкн в руках, собаки вслед за нами...



(Зима, что делать нам в деревне, 1829);

Ну, что за пестрая семья? За ними где ни рылся я! Зато какая сортировка!



(Собрание насекомых, 1829):

— 277 -


...На дворе живой собаки нет.

Вот, правда, мужнчок, за ним две бабы вслед.

Без шапки он; несет под мышкой гроб ребенка

И кличет издали ленивого попенка,

Чтоб тот отца позвал да церковь отворил.

Скорей! ждать некогда! давно бы схоронил.



(Румяный критик мой, 18

Меня зовут аристократом: Смотри, пожалуй, вздор какой!



(Моя родословная. 1830);

Вот молодежь: погорячился, Продулся весь и так пропал!



(Послание к Великопольскому, 1828);

Что ты мчишься, удалая? И тебе пришла пора.



(Кобылица молодая, 1828);

Но, сам признайся, то ли дело Глаза Олениной моей!



(Ее глаза, 1828)

в «Евгении Онегине»:

И страшно ей; и торопливо Татьяна силится бежать: Нельзя никак; нетерпеливо Метаясь, хочет закричать: Не может...

(5. XIX);

Люблю я очень это слово, Но не могу перевести; Оно у нас покамест ново, И вряд ли быть ему в чести.



(8, XVI);

С ней речь хотел он завести И —- и не мог. Она спросила, Давно ль он здесь, откуда он И не из их ли уж сторон?



(8, XIX);

А где, бишь, мой рассказ несвязный?

В Одессе пыльной, я сказал.

Я б мог сказать: в Одессе грязной...



(Путешествие Онегина);

Он так привык теряться в этом, Что чуть с ума не своротил Илн не сделался поэтом. Признаться: то-то б одолжил!



(8. XXXVIII);

278 —

...а Татьяне И дела нет (нх пол таков); А он упрям, отстать не хочет, Еще надеется, хлопочет...



(8, XXXII)

Конечно, быстрая смена разных планов речи, сближение повество­вания с сферами сознания действующих лиц романа лишь углубляет и разнообразит устную стихию в синтаксисе «Евгения Онегина»:

Приехал ротный командир; Вошел... Ах, новость, да какая! Музыка будет полковая! Полковник сам ее послал. Какая радость: будет бал! Девчонки прыгают заране; Но кушать подали.

(5, XXVIII);

...В одно собранье


Он едет; лишь вошел... ему
Она навстречу. Как сурова!
Его не видят, с ним нн слова;
У! как теперь окружена
Крещенским холодом она! ■

(8. XXXIII);

Впернл Онегин зоркий взгляд: Где, где смятенье, состраданье? Где пятна слез?.. Их нет, их нет! На сем лице лишь гнева след...



(8, XXXIII)

Таким образом, синтаксис живой устной речи еще ярче выступает при смешении авторского изложения с чужой речью. Например:

Поздно ночью нз похода

Воротился воевода.

Он слугам велит молчать;

В спальню кинулся к постеле;

Дернул полог... В самом деле!

Никого; пуста кровать.



(Воевода, 1833)

Вместе с тем простой, естественный синтаксис живой русской раз­говорной речи в пушкинском стихе приобретает особенную рельеф­ность, интимную выразительность и национальную характерность — на фоне господствовавшего в ту эпоху канона книжно-поэтического синтаксиса. В «Осени»:

Теперь моя пора: я не люблю весны;

Скучна мне оттепель, вонь, грязь — весной я болен;

Кровь бродит...

Но надо знать и честь; голгода снег да снег,

Ведь это, наконец, н жителю берлоги,

Медведю, надоест...

Ох, лето красное! любил бы я тебя,

Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи.

- 279 —

Характерны тут же приемы смешения синтаксиса книжной и раз­говорной речи:



Улыбка на устах увянувших видна; Могильной пропасти она не слышит зева; Играет на лице еще багровый цвет. Она жива сегодня, завтра нет.

Ср. в стихотворении «Пир Петра Первого»:

Что пирует царь великий Оаарен ли честью новой

В Пнтербурге-городке? Русский штык иль русский флаг?

Отчего пальба и клики Побежден лн швед суровый?

И эскадра на реке? Мира ль просит грозный враг?

Разговорный синтаксис, смешиваясь с книжными конструкциями, придает необыкновенную простоту и интимную значительность «ме­тафизическому языку», языку глубоких и отвлеченных мыслей. Та­ков, например, синтаксис стихотворения «Из Пиндемонти» (1836).

Смешение стилей приводит к новым формам лирической компо­зиции. Экспрессия речи различна в книжном и разговорном языке. В смысловом строе стихотворения возникают острые эмоциональные противоречия. Яркой иллюстрацией синтаксического «смешения» мо­жет служить стихотворение «Пора, мой друг, пора». В лирическое движение фраз, почти лишенных оттенка разговорности (если отре­шиться от слова частичку) (ср. книжность образов: «покоя сердце просит... и каждый час уносит частичку бытия»...), вдруг затем вры­вается интимно-разговорный синтаксис предложений, включающих в себя и просторечное междометие (глядь) и разговорное наречие (как раз) с характерными для просторечия противительно-присоедини­тельными значениями союзов а и особенно и («предполагаем жить — и глядь как раз— умрем»). Бросается в глаза, что стиховая эвфо­ния как бы приносится в жертву принципам разговорной речи с ее нагромождением коротких слов, с ее неупорядоченным сцеплением гласных (ср.: и глядь как раз).

Вслед за этими стихами опять начинаются фразеология и синтак­сис литературного языка. Впрочем, наречие давно, дважды выдвину­тое в начало стиха, создает некоторую двусмысленность понимания, рассчитанную как бы на произнесение, в зависимости от того, отно­сить ли это наречие к глаголам — давно мечтается... давно замыс­лил — или соединять его с прилагательным для усиления его «гла­гольности», активности: давно завидная... доля... давно усталый раб. Ср.: «Одной картины я желал быть вечно зритель». Эти перебои разговорного и книжного синтаксиса создают своеобразную «тональ­ную» двуплановость лирического осмысления — сочетание интимного, простого, глубоко личного и безыскусственного разговора с торжест­венным символизмом лирического монолога.

Таким образом. Пушкин сблизил поэтический «язык богов» с жи­вой русской речью и сделал поэзию общенациональным достоянием. Непреодолимая граница между стихотворным языком и бытовой про­зой была стерта. Проза засверкала яркими красками поэтической ре-

— 280 —

чи. «Читатель услышал одно только благоухание; но какие вещества перегорели в груди поэта затем, чтобы издать это благоухание, того никто не может услышать» (Гоголь)*1.

§ 12. ПУТЬ ПУШКИНА К ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ РЕФОРМЕ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

До конца 10-х годов в пушкинском языке встречается еще очень мало таких слов и фраз, которые можно было бы, следуя стилистиче­ским оценкам той эпохи, отнести к области «низкого», «внелитератур-ного» просторечия или чисто крестьянского языка. Хват («Казак», 1814); детина («Городок», 1814); уходить горе (там же); разма­зать («Дамам вслух того не скажет, а уж так и сяк размажет); («К Наталье», 1813); ерошить волосы («Моему Аристарху», 1815); маяться («Усы, 1816); закадышный друг («Мансурову», 1819) и не­которые другие подобные слова не выходят за пределы норм дворян­ского фамильярно-бытового просторечия, легко могут найти себе па­раллели в предшествующей литературной традиции карамзииского слога (например, у И. И. Дмитриева, Ю. А. Нелединского-Мелецко­го, В. Л. Пушкина). Только кое-что ведет к языку Д. Давыдова. Лишь в «Руслане и Людмиле» замечается уклон к просторечию и простонародности, несколько больший, чем это допускалось нормами светского карамзинизма. Во всяком случае, герои этой поэмы гово­рят и действуют не по правилам салонного этикета. Они несколько стилизованы под демократическую старину и сказочную простонарод­ность:

Княжна с постели соскочила... Дрожащий занесла кулак, И в страхе завизжала так, Что всех арапов оглушила.



(И)

Речи героев непосредственны и грубы. Руслана:

Молчи, пустая голова!.. Я еду, еду, не свищу, А как наеду, не спущу!

(III. 278-283); Теперь ты наш: ага, дрожишь! (V, 102);

Карлы:


Не то — шутите вы со мною — Всех удавлю вас бородою!

(Ш);

Головы:


Ступай назад, я не шучу. Как раз нахала проглочу.

(III. 2bb-266);

— 281 —


Послушай, убирайся прочь... (Ш. 273);

Я сдуру также растянулся; Лежу не слыша ничего, Смекая: обману его!



(III. 438-440)

Вполне понятно, что литературные консерваторы выдвигали про­тив Пушкина обвинение в «нелитературности» языка и чрезмерной демократичности: «Шутка грубая, не одобряемая вкусом просве­щенным, отвратительна... Если бы в Московское благородное собра­ние как-нибудь втерся (предполагаю невозможное возможным) гость с бородою, в армяке, в лаптях, и закричал бы зычным голосом: «Здо­рово, ребята!» — неужели бы стали таким проказником любовать­ся?»1 Так Пушкин к началу 20-х годов сбрасывает с себя стилисти­ческие путы карамзинской школы и начинает упорную борьбу с ус­ловными формами литературно-галонного языка во имя демократи­ческого национального русского литературного языка.

Понятие «хорошего общества» (bonne sociele) было выдвинуто Пушкиным как норма, определяющая границы и строй нового лите­ратурного языка. Оно было неизмеримо шире той социальной катего­рии высшего света (или «большого света»), к которой апеллировали в своих реформах Карамзин и его школа, и оно не противоречило языковым вкусам и тенденциям демократических слоев интеллиген­ции. Словом, оно было пригодно для создания синтетической систе­мы литературного языка. Но надо было с этой точки зрения осознать и оценить те социально-языковые деления, те стили, диалекты, жар­гоны, которые наметились в сфере живой русской речи. Местные эт­нографические особенности, конечно, Пушкиным не принимались в расчет; они, в общем, им избегались. Из областных наречий и профес­сиональных говоров Пушкин вводил в литературу лишь то, что было общепонятно и могло получить общенациональное признание. Пуш­кин, отбросив наносный слой буржуазных подражаний салонам и оценивая наиболее характеристические формы живой народной речи. широко вовлек ее в ту структуру литературного языка, над создани­ем которой трудился. Пушкин осмеивает литературных эпигонов ка-рамзинизма, которые «поминутно находят одно выражение бурлац­ким, другое мужицким, третье неприятным для дамских ушей и т.п.». которые «гнушаются просторечием и заменяют его простомыслием». «Если б «Недоросль», сей единственный памятник народной сатиры, если б «Недоросль», которым некогда восхищалась Екатерина и весь ее блестящий двор, явился в наше время, то в наших журналах... с ужасом заметили бы, что Простакова бранит Палашку канальей и собачьей дочерью, а себя сравнивает — с сукою (!) «Что скажут да­мы,— воскликнул бы критик,— ведь эта комедия может попасться дамам». ...Что за нежный и разборчивый язык должны употреблять господа сии с дамами!»*1 Пушкин, напротив, подчеркивает связь

1 Вестник Европы, 1820, № 16.

— 282 —


светского и «простонародного» в быту и литературе. «Откровенные и оригинальные выражения простолюдинов повторяются и в высшем обществе, не оскорбляя слуха»'. По Пушкину, процесс демократиза­ции литературного языка — признак «зрелой словесности». «В зре­лой словесности приходит время, когда умы, наскуча однообразными произведениями искусства, ограниченным кругом языка условленно­го, избранного, обращаются к свежим вымыслам народным и стран­ному просторечию... Но,— с горестной иронией замечает Пушкин,— прелесть нагой простоты для нас непонятна». Тем не менее Пушкин стремится придвинуть литературу к языку «простого народа». «Раз­говорный язык простого народа (не читающего иностранных книг и, слава богу, не выражающего, как мы, своих мыслей на французском языке) достоин также глубочайших исследований... Не худо нам иногда прислушиваться к московским просвирням. Они говорят уди­вительно чистым и правильным языком»*2. Многочисленные ссылки на «мужичков», «простолюдинов», «просвирен» как на обладателей живого народного языка, богатого «свежестью, простотой и, так ска­зать, чистосердечностью выражений», показывают, что Пушкин от­стаивает литературные права народной поэзии, «простонародного» крестьянского языка и тех стилистических пластов городского просто­речия, которые были близки к нему 2. Следовательно, центр тяжести в вопросе о расширении пределов литературного языка, о преобразо­вании его перемещается для Пушкина с просторечия высшего общест­ва на городскую и деревенскую «простонародность». В «Заметках о Борисе Годунове» Пушкин употребляет даже слово площадной, гово­ря об этой струе своего языка: «Есть шутки грубые, сцены простона­родные. Поэту не должно быть площадным из доброй воли, если мо­жет их избежать: если же нет, то ему нет нужды стараться заменить их чем-нибудь иным»*4.

«Простонародность», «народность» — это было отстоявшееся со­бирательное имя для тех жанров словесного творчества, которые в начале XIX в. обслуживали почти весь народ, его самые разнообраз­ные классы и сословия.

В эту широкую категорию народности вмещались и те памятники древнерусской письменности, которые мало подходили под современ­ное началу XIX в. понятие литературы. Эта народная словесность для Пушкина не только воплощала в себе синтез национально-рус­ской культуры с западноевропейской, но она представляла собой квинтэссенцию «исторической народности». П. А. Вяземский метко определил именно этим понятием «исторической народности» отноше­ние языка Пушкина к простонародности: «В Пушкине более обозна-

1 Ср. в «Евгении Онегине» изображение языка истинно дворянской гостиной:

В гостиной истинно-дворянской Хозяйкой светской и свободной


Смеялись щегольству речей Был принят слог простонародный

И щекотливости мещанской И не пугал ее ушей

Журнальных, чопорных статей. Живою странностью своей,

2 Ср. завет Пушкина: «Вслушивайтесь в простонародные наречия, молодые
писатели, вы в ннх можете научиться многому, чего не найдете в наших журна­
лах» (Ответ на статью в «Атенее» об «Евгении Онегине», 1829)*3.

- 283 -


чалась народность историческая... Немного парадоксируя, Пушкин го­ворил, что русскому языку следует учиться у просвирен и лабазни­ков, но, кажется, сам он мало прислушивался к ним и в речи своей редко простонародничал»*5. Это значит, что бытовое просторечие расценивалось Пушкиным с точки зрения его социально-характерис­тических функций. Значения слов, состав лексики и стилистические приметы просторечия и простонародного языка проверялись Пушки­ным на материале устной народной словесности и отбирались в лите­ратуру применительно к национально-исторической характерности '. Простонародную речь Пушкин противопоставлял языку «дурного общества», т. е. языку полуинтеллигенции, представлявшему пеструю смесь грубых, мещанских, областных выражений с напыщенными, вульгарно-книжными оборотами речи. О языке романа Загоскина «Юрий Милославский» Пушкин писал: «Выражения охотиться вмес­то ездить на охоту2; пользовать вместо лечить... не простонародные, как видно полагает автор, но просто принадлежат языку дурного об­щества»*6. Наиболее ярким воплощением «языка дурного общества» для Пушкина был язык Полевого, язык «Московского телеграфа». Таким образом, простонародность пушкинского языка носит замет­ную крестьянскую или народно-поэтическую окраску3. Элементы простонародного языка, вовлекаемые Пушкиным в литературный обо­рот, подвергаются стилистическому отбору, освобождаются от клас­совой узости и ограниченности посредством приспособления к систе­ме литературной речи. Так, Пушкин, дорожа «простонародностью» «Братьев-разбойников», предлагал А. А. Бестужезу напечатать отры­вок из поэмы в «Полярной звезде», «если отечественные звуки: хар­чевня, кнут, острог не испугают нежных ушей читательниц» (Письмо от 13 июня 1823 г.)*7. Между тем критика 30-х годов находила, что «разбойник из простолюдинов говорит по местам языком книжным; от этого в колорите происходит неверность, неточность» (Галатея, 1839, № 24, с. 483). И все же путь литературной ассимиляции просто­народного языка и просторечия в пушкинском стиле, процесс яркой демократизации пушкинского стиля вырисовывается в середине 20-х годов очень отчетливо.

' Содержание этого метода исторической народности в системе словесного творчества Пушкина освещается другой цитатой из того же Вяземского: Пушкин «не историю воплощал бы в себя и свою современность, а себя перенес бы в историю и в минувшее. Пушкин был одарен, так сказать, самоотвержением лич­ности своей настолько, что мог отрешить себя от присущего и воссоздавать ми нувшее, уживаться с ним, породниться с лицами, событиями, нравами, порядками, давным-давно замененными новыми поколениями, новыми порядками, новым об­щественным и гражданским строем. Все это необходимые для историка качества, и Пушкин обладал ими в достаточной мере».



2 Охотиться в дворянском просторечии 20-х годов означало: иметь, обна­
руживать охоту, желание что-нибудь делать. См.: Словарь Академии Российской.
СПб., 1822. ч 4, с. 730.

3 Характер и степень участия просторечия и простонародного языка в языке
Пушкина особенно рельефно выступают в языке пушкинских писем. Языку писем
А. С. Пушкина посвящена работа В. А. Малаховского в Изв. АН СССР. Отд.
ОН, 1937, № 2—3. К сожалению, недостаточное знакомство автора с языком
пушкинской эпохи привело его к ряду грубых ошибок.

- 284 —


1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   35