• XVII и XVIII сто­ летий, с. 12, — 18
  • 1913, с. 174.

  • Скачать 10.92 Mb.


    страница2/35
    Дата22.01.2019
    Размер10.92 Mb.
    ТипУчебник

    Скачать 10.92 Mb.

    Издание третье


    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35

    - 11 -

    Но в ту же эпоху развивался параллельно с процессом национали­зации и демократизации литературного языка другой процесс — про­цесс «европеизации». Соотношение этих двух сил в разных общест­венных группах было неодинаково, сложно и противоречиво.

    В русском литературном языке сталкивались и смешивались разнородные стилистические течения. Внутри самой системы церков­нославянского языка происходило пестрое и противоречивое стили­стическое расслоение. «Европеизмы» проникали в самый церковно-литературный язык и углубляли в нем идеологические и структурно-стилистические противоречия.

    Дело в том, что к XVII в. продолжали существовать два основ­ных центра церковнославянской традиции — Москва и Киев, каждый из которых имел свой район влияния. При этом традиция московская несколько отличалась от киевской. В XVII в. киевская традиция церковнославянского языка возобладала над московской. Киев был не только центром охранения церковнославянской традиции, но и тем местом, где церковнолитературный язык восточнославянской редак­ции впервые стал подвергаться систематической нормализации (ср. составление украинским ученым Мелетием Смотрицким *4 «Сла-венской грамматики», напечатанной в 1619 г.) Именно в Киеве раньше всего и наиболее ярко проявилось расширение сферы приме­нения церковнославянского языка и распространение его на свет­скую литературу. Первые попытки писать рифмованные стихи (вир­ши) на церковнославянском языке были сделаны украинскими учены­ми *°. Украинские ученые риторы и проповедники оказали большое влияние на риторику XVIII в. с ее славянизмами. Наконец, к укра­инским школьным интермедиям на церковнославянском языке восхо­дят русская драма и комедия *5. При этом необходимо учесть, что, приспосабливаясь к новым условиям своего применения, киевская традиция церковнославянского языка сама несколько изменилась, впитав в себя некоторые черты московской традиции. Таким образом, в XVII в. преимущественно через Киев шло на Москву западноевро­пейское схоластическое образование, которое на Украине восторжест­вовало над восточно-византийским просвещением. В атмосфере мос­ковской литературно-языковой жизни борьба между Западом и Востоком должна была прежде всего проявиться в столкновении «еллино-славянских» (т. е. опиравшихся на византийскую христиан­скую культуру) стилей церкоьнолитературного языка со стилями церковнокнижной речи, шедшими из Украины и ориентировавшимися на латинский язык — научный и религиозно-культовый язык запад­ноевропейского средневековья. Другие западноевропейские течения. шедшие из Польши, усложнили процесс взаимодействия между цер-ковнолитературным и светско-деловым языком. Обозначился кризис в системе русского литературного языка.

    Т акова в общих чертах картина стилистического ' брожения в

    1 Слово стиль употребляется в дальнейшем изложении в двух значениях. 1) стиль как система присущих общественной группе или отдельной литератур ной личности норм словесного выражения и норм «лингвистического вкуса» (т. е.

    12 -

    русском литературном языке XVII в. Она должна быть шире рас­крыта и разъяснена интерпретацией ее отдельных частей.

    § 2. ВИЗАНТИЙСКИЕ («ЕЛЛИНО-СЛАВЯНСКИЕ») СТИЛИ ЦЕРКОВНОЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

    В противовес надвигающейся на русский литературный язык вол­не европеизации усиливается архаическое течение в сфере церковно-литературной речи. Высшее духовенство и боярство культивируют высокие риторические стили церковнославянского языка, продолжаю­щие традицию византийского «витийства». Связь московского церков­нославянского языка с греческим языком по «внутренним формам» живо ощущалась образованными книжниками-консерваторами из мо­нашества, духовенства и знати в XVII в. М. Сменцовский в «Прило­жениях» к своему исследованию «Братья Лихуды»1 напечатал замеча­тельное «рассуждение»: «Учитися ли нам полезнее грамматики, рито­рики, философии и феологии и стихотворному художеству и оттуду позиавати божественная писания, или не учася сим хитростем, в про­стоте богу угождати и от чтения разум святых писаний познавати; и которого языка учению учитися нам: славяном, потребнее и по­лезшие латинского или греческого?» Горячо защищая учение как «свет путеводящий к богознанию» («учение — свет, неучение же — тьма»), автор трактата (по предположению Сменцовского, инок Ев-фимий) настаивает на необходимости знания греческого и славянско­го языков. Кроме религиозно-исторических соображений, связь этих языков обосновывается сопоставлением их структуры. Отмечается в них общность графических и грамматических форм: «По самым стихнем, или письменем, и по осми частем грамматики и сочинению тех (т. е. по синтаксису) свойствен (т. е. родствен) греческий язык славенскому» (VIII). Путем анализа алфавита и особенно граммати­ческих категорий автор доказывает, что латинский строй от греческо­го и славянского, как «козлище инородное», разнится, «греческая же письмена и славенская, яко овча с материю, обоя между собою по-добсгвуют и согласуются» (IX). В латинском языке среди «частей речи» лишнее — междометие (interjectio): «И сие латинское interjectio греческу и славенску языку не нуждно, понеже в сих двох языцех на­речие наполняет (т. е. включает в себя) тое» (X). Правда, греческий член («арфр»), отсутствующий е латинском языке, не имеет соответ­ствия и в «славенском», но автор тонким подбором примеров поясня­ет пользу члена и для «славен», которым он облегчает распознавание общих значений имен от их символического применения к божеству в греческом тексте «священного писания» (theos и ho theos, propheles

    оценок целесообразности выражения) и 2) стиль как функциональная разновид­ность той или иной языковой системы в пределах речи одного класса, одной Группы (например канцелярский, газетно-публицистическин стиль).



    1 См.: Сменцовский М. Н. Братья Лихуды. СПб., 1899, с. VI—XXVI.

    — 13 —


    и ho prophetes)1 и т. п. Точно так же наличие причастия от глагола существования (быть) в греческом и славянском языках (сый, ho on) рассматривается в религиозном аспекте как очевидный симптом пре­восходства этих языков над латинским: «Латины же место сый, при­частия единыя части (т. е. вместо одной категории причастия), глаго­лют две части — местоимение и глагол (qui sum, es, est): цже есмь, иже есть, иже бысть. Подобие и поляки от латинского языка и учения глаголют (вместо сый): который есмь, который есть и был, иже не знаменует вечности, но наченшееся что и кончущееся: сый же и являют божественное существо безначальное и бесконечное» (XIII). Таким образом, преимущество причастия сый перед описа­тельными оборотами иже есть, который есть усматривается в том, что причастие обозначает вечное пребывание, а те указывают на нечто, имеющее конец и начало.

    Раскрывая согласие в основных формах грамматической мысли между греческим и славянским языками, автор предостерегает от .латино-польского влияния, горестно констатируя его наличие в рус­ской литературной речи конца XVII в.: «Начинаются латинские и полские пословицы славенского языка в писаниих появлятися; древне же отнюдь таковых глаголаний славяне удаляхуся, зане речением обыкоша и нравы последовати (т. е. влияние на язык сопровождает­ся влиянием на нравы). Таково бо латинское учение прелестно, яко . нож медом намазанный: изначала лижущим сладок и безбеден (т. е. ; безопасен) мнится к елико болши облизуется, толико ближше горта- ; hjo ближится и удобно лижущего заколет и смерти предаст» (XIV). .:

    «Несвойство» славянам и «далечность» латинского языка доказы- -ваются следующими соображениями.

    Во-первых, в латинском языке отсутствуют соответствия основ- '• ным религиозным понятиям православия, а это явный знак «скудо-. сти» его и «убожества». Ср., например, невозможность на латинском, языке выразить адекватным понятием слово ыпосгась, отличить ыпо-стась от существа, от лица: «...лице же гречески не ипостась, но. prosopon», а латинцм, не имея соответствующего слова, «вместо (ипо- ■! стасей) лица вводят» (XIV).

    Во-вторых, латинскому языку сьойственна искаженная («растлен­ная») передача греческих слов, к которым он принужден прибегать из-за своей бедности. Например: бискуп вместо епископ, кроника вместо хроника, поэтика вместо пиитика, пурпура вместо порфира и т. д. Как одна из причин искажений выставляется отсутствие в ла­тинском языке «стихии» и, равной греческому е (ц): клер, клерик вместо клир, клирик; метрополит вместо митрополит; псалтерь, Грегор, Михаель; академия вместо академиа; планета и пр.; «...паче же са­мого сына божия спасительное имя Иисус глаголют Иеэус... песнь бо­жественную, ангелы поемую, аллилуиа глаголют латинницы ялелюя»;

    1 Указывается на невозможность без присоединения члена определить значе­ние слова дух в следующих выражениях: Ведяше Христа дух в пустыню: не в меру даст бог духа; рожденное от духа дух есть; глаголы, яже аа глаголах, дух (.уть и жиьнь суть...

    14 -

    между тем «славенскии же язык и учение купно со греческим имут оную стихию (т. е. букву и звук и), и добре оба тии языцы вся име­на зовут» (XV).

    В-третьих, наконец, латинский язык неспособен к точной и прямой передаче греческих и славянских слов и понятий. Например, для пе­редачи слова архимандрит латинский язык принужден прибегать к «окружным речениям», перифразам: «qui pluribus monachis praeest» — иже многим монахам предстательствует» (XV), т. е. кто начальствует иад многими монахами. Поэтому латинский язык совершенно непри­годен к переводам с греческого и славянского языков. Вывод ясен: «Язык латинский без греческого ничто же могущ высоких разумений (т. е. бессилен в сфере высокого отвлеченного мышления), паче же о богословии писати и глаголати, и велми сам собою непотребен нам, славяном, и ничто те воспользует нас, но паче пошлит и далече от истины в богословии отведет и к западных зломудрию тайно и вне­запно привлечет» (XXI).

    Эти замечания для историка русского литературного языка любо­пытны как документ, отражающий, хоть и искривление с полемиче­ской однобокостью, языковое мировоззрение русского киижника-«вос-точника» XVII в., и вместе с тем как ключ к скрытой религиозной символике грамматических категорий, которыми скреплялась смысло­вая система церковно-письмениого московского языка. Характерна тенденция представить греческую стихию в церковнославянском язы­ке как органический элемент русской культуры и русского литератур­ного языка «И свой народ, начен от благородных до простых и са­мых, глаголю, поселян, услышавше учение греческое, возрадуются и похвалят... Аще же услышится в народе, паче же в простаках, латин­ское учение, не вем, коего блага надеятися, точию, избави боже, вся-кия противности» (XXVI).

    Еще более отчетливо в этом рассуждении описаны общие для гре­ческого и церковнославянского языков формы лексики и семантики. Автор прежде всего дает понять читателю богатство и разнообразие греческих слов, усвоенных славянами и ставших для них привычными. Тут и церковно-богослужебная терминология (евангелие, апокалип­сис, апостол, октоих, тропарь, кафисма и т. п.), и названия чинов цер­ковной иерархии (патриарх, митрополит, архиепископ, игумен, иерей, диакон и т. п.), и христианские святцы (Алексий, Афанасий, Василий и т. п.), и все слова, относящиеся к предметам, к «обстановке», к одежде культа (стихарь, епитрахиль, просфора, икона и т. п.), и вся научная терминология (хронограф, грамматика, диалектика, (реоло­гия, арифметика, лексикон, орфография, этимология, синтаксис, про­содия и т. п.). Кроме лексических совпадений близость этих языков подтверждается ссылкой на морфологические снимки, «кальки», гре­ческих слов в церковнославянском языке и указанием на одинако-ьость морфологического состава многих греческих и славянских лек­сем: евангелие — блаюзестие; апокалипсис — откровение; патриарх — отценачальник; омофорий — раменоносивое; Стефан — венси,; порфи­ра— червленица; Феодор—богодар. Отсюда вытекает вывод о не­обыкновенной приспособленности славянского языка к переводам с

    15 —

    греческого: «Аще случится и преложити что на славенский с грече-ска, удобно и благостроино и чинно прелагается, и орфография цела хранится» (XV). А «учение греческое наипаче в богословии — исти­на и свет» (ХХП). Поэтому автор верит в торжество «согласия» и «купночинности», когда «изучится народ российской художеству грам­матики, риторики, и прочих по-гречески и славенски и егда (появят­ся) лексиконы греко-славянские (которые «уже и начашася») и отту-ду известно познается российскому народу греческий диалект» (XXIV).

    Таким образом, основа сопоставлений — сознание живой конструк­тивной связи между системами двух языков в процессе перевода и религиозно-философской интерпретации основных богословских поня­тий. В этом смыс\е и Лихуды '* писали в «Азссг», что незнающий греческого языка «ниже славянский диалект весть, ниже познати мо­жет искренне намерение и разум (т. е. смысл) божественных писаний и отцов, на славянский диалект претолкованных». Ведь человек, не искушенный в тонкостях риторики и грамматики «еллинского диалек­та», «вне намерения ходит и, увы, яко кораблец какий малый или ве­ликий на велицем мори есть, не имеяй знамя ветроуказательное (т. е. компаса); помышляя бо прямо к востоку плыти, оле на западе обре­тается»1.

    Для «еллино-славянских» стилей имел основное организующее значение прием морфологического, синтаксического, семантического и фразеологического отражения греческого языка. Очень типичны в этом смысле рассуждения Епифания Славинецкого *2, почему он в символе веры пер^Бел, между прочим, из десных отца вместо одесную отца и укрестованного вместо распятого: «Ек (из) греческое не зна­менует о, сочиняющееся винительному падежу (т. е. греческий пред­лог ек не соответствует славянскому предлогу о с вин. пад.), убо в славенском писатися не лепо есть одесную». Также греческому род пад. мн. ч. deksion соответствует по-славянски — десных: «Тем же аще бы предлог сей о приложился греческому deksion, сице при-ложилося (т. е. получилось бы в результате присоединения): не одес­ную, но одесная. Судящий да судят, что есть лучшее, еда одесная или из десных, яко же есть в греческом... Укрестованного. Аще пя­лораспяло тожде есть еже крест, убо тожде распятого и укрестован­ного. Аще же пя.по не есть тожде еже и крест, убо ниже тожде есть и распятого и укрестованного. Тем же аще пяло или распяло разнст­вует от креста, убо и распятый от укрестованного разнствует. Судящий да рассудят праведно — или тожде или не тожде быти распятого и укрестованного, и аще не тожде, да отложат убо распято-



    1 Акос, л. 59, об., 60. — В кн.: Сменцовский М. Н. Братья Лихуды. с. 275; Ср. также трактат, вышедший из партии «восточников»: «Довод вкратце, яко учение и язык еллиногреческий наипаче нужно потребный, нежели латинский язык и учения, и чем пользует славенскому народу»; см.: Каптерев Н. Ф. О гре­ко-латинских школах в Москве в XVII в. до открытия Славяно-греко-латинской академии. — В кн.: Творения св. отцов в русском переводе. М„ 1889, т. 56. При­бавления, ч 44, с. 635.

    - 16 -


    примут же укрестованного, согласующееся греческому сущему»' / ' е форма укрестованного вполне соответствует греческому тексту).

    «Еллино-славянские» стили русского литературного языка XVII в., по определению переводчика Феодора Поликарпова*3, отли­чались «необыкновенною славянщизною»2. В них культивируются «высота словес» и «извитие словес»3, т. е. преобладают торжествен­ные, нередко искусственно составленные слова (ср. например, при­страстие «еллинистов» к сложным словам типа: разнопестровидный, пазумоподательный, верокрепительный и т. п.—у Ф. Поликарпова: рикохудожествоватъ, адоплетенный, телъцолияние и др. — у Епифа-Ния Славинецкого; гордовысоковыйствовати, всевидомиротворокруж-ная и т. п. — у Кариона Истомина)4, риторически изощренные, цве­тистые фразеологические обороты (ср. у Кариона Истомина: сумма-воздержания, богокованный целомудрого воздержания гвоздь и др-)*4 и запутанные синтаксические конструкции. Грамматические формы образуются и употребляются в точном соответствии с норма­ми, определенными «славенской грамматикой» Мелетия Смотрицкого. Соблюдается тот «грамматический чин», который сложился в резуль­тате искусственной регламентации церковнославянского языка по позднейшим памятникам русской и украинской редакции, например: 1) более или менее последовательное различение по форме вин. пад. имен существительных одушевленных и неодушевленных в ед. ч. — у слов муж. р., во мн. ч.—у слов муж. и жен. р. 2) образование по образцу греческого языка форм «причастодетия» вроде читательно (ср. в «СлаЕенской грамматике» Мелетия Смотрицкого, М., 1648, с. 313); 3) широкое распространение формы деепричастия, которое понимается как несклоняемая форма нечленного причастия, «знамено-панием от причастий потолику различествующая, поколику прилага­тельное усеченное от целого различествовати обыче», например: читая, читав, прочтущ, чтом, чтен, читаем и пр.; 4) употребление приспособ­ленных к греческому языку форм шести времен, из которых на долю прошедшего времени приходится четыре формы: преходящее — бих, Чиен еемь, прешедшее — биях. биян есмъ или бых, мимошедшее — би-ях, биян бывах, непредельное — побих, побиен бых, и к которым при­соединяются такие разновидности русского прошедшего сложного: чел еемь. читал есл«ь, читаал есжь, прочел есмъ; 5) употребление ше­сти наклонений: изъявительного, повелительного (бий, чти, стой), молителыюго (услыши, вонмй, призри), сослагательного (дал бы.

    по: Засадкевич Н Мелетий Смотрицкий как филолог. Одесса, 1883, с- 164. Образцов И. Я. Ки евские ученые в Велнкороссии.— Эпоха, 1865, № 1, с 6—7.

    Браиловский С. Н. Ф. П. Поликарпов-Орлов, директор Московской типог­рафии.- ЖМНП, 1894. № 9. с. 31.

    Ср. наблюдения над разновидностями высокого слога в исторической бел-Летристнке XVI—XVII вв.: Орлов А. С. О некотооых особенностях стиля ве­ликорусской ИСТОрИЧеГкой беллетристики XVI—XVII вв.— ИОРЯС. СПб., 1908, т' 143, ки. 4. с эч.^м" Браиловский С. Н. Одни из «пестрых» XVII столетия. СПб., 1902,



    - 17 -

    аще бы хотел), подчинительного (да бию), неопределенного (биты, стояти) (185) и т. п.1

    «В языке славянском, с которым мы имеем дело в грамматике Мелетия Смотрицкого, — пишет П. И. Житецкий, — нужно различать элементы действительно славянские от элементов мнимо славянских, к которым относятся, во-первых, формы фиктивные, придуманные Смотрицким по аналогии с латинскими, греческими или же подлин­ными славянскими формами; во-вторых, формы русские, усвоенные славянскому языку без всякого основания»2. В синтаксисе также «господствуют грецизмы, внесенные в исправленный текст библии». Таковы, например (по словам Ф. И. Буслаева), кроме возобладав­шей в среднем роде прилагательных формы им., вин. пад. мн. ч. вместо ед. ч. (ср. в пословице XVII в.: крадый чужая не обогатеет), одно отрицание вместо двойного при отрицательных местоимениях, наре­чиях и частицах, вроде: и без него ничтоже бысть (ср. даже у Канте­мира в начале XVIII в. следы этой особенности: хотя внутрь никто видел живо тело, — сатира I, стих 69—вместо никто не видел); член с предлогом перед неопределенным наклонением, например слстайтеся /со еже соэерцати красоту (Ф. Поликарпов)3; господство им. и вин. приглагольных падежей вместо широко развившегося под польским влиянием твор. пад. (ср., например, употребление твор. пад. в языке Симеона Полоцкого)''. Правда, «Славенская грамматика» Мелетия Смотрицкого была нормой построения речи и у украинских книжни­ков, но там она, по словам акад. Л. Н. Майкова, «не успела приобре­сти себе такого регулирующего авторитета»5 вследствие огромного влияния «шляхетских» и буржуазных вкусов на систему украинского литературно-славянского языка. А в Москве предписания этой грам­матики, изданной в 1648 г. с дополнениями и изменениями, стали у консервативных групп «восточников» (т. е. сторонников византийских традиций) непререкаемой нормой литературности. Недаром в преди­словии к московскому изданию «Славенской грамматики» Мелетия Смотрицкого приводились такие предупреждения Силуана, ученика Максима Грека: «Вем многих от тщеславия в таково безумие пришед-



    1 См.: Засалксзич Н, Мелетий Смотрицкий как филолог, с. 90—96; Житец­
    кий П. И
    Очерк литературной истории малорусского наречия в XVII в. Киев.
    1889, с. 19—21; Булич С. К. Церковнославянские элементы в русском литера­
    турном и народном языке. СПб., 1889; ср. критику грецизмов в церковнославян­
    ском языке вообще и в «Славенской грамматике» Мелетия Смотрицкого, в част­
    ности, в предисловии к грамматике Ю, Крижа.чича; ср.: Маркевич А. И. Юри;1
    Крнжанич и его литературная деятельность. Варшава, 1876, гл. 4.

    2 Житеикий П. И. Очерк литературной истории малорусского наречия, с. 23.

    3 См.: Буслаев Ф. И Историческая хрестоматия церковнославянского и древ­
    нерусского языков. М„ 1861, с. 1310- Буслаев Ф И Историческая грамматика
    русского языка. М., 1868, с. 210. 327, ср.: Мелетий Смотриикий. Славенская
    грамматика. М.. 1648, с. 309-310

    4 См.: riaroKoet О К истории развития творительного предикативного в рус­
    ское литературном языке. — Slavia, 1929. т. 8. с. 1 — 37, ср.: Булаховский Л. А.
    Исторический комментарий к литературному русскому хэыку. Харьков, 1937,
    с. 195—198".

    5 Майков Л. Н. Очерки нз истории русской литературы XVII и XVIII сто­
    летий, с. 12,

    18 -



    ших, яко не ведети ничесого грамматичного устроения: ниже родов, ниже времен, ниже окончаний и прочих таковых, яже изложиша пре-мудрейшие учители»'.

    Под влиянием стремлений к реставрации «старины» восстанавли­вается, например, употребление прошедших времени в соответствии с грамматическими правилами Мелетия Смотрицкого.

    «Славенская грамматика» Мелетия Смотрицкого уже содержит в себе указания на «падение специальных аористического и импер-фектного оттенков» (С. К. Булич). Видовые различия здесь играют существенную роль в классификации и разграничении глагольных образований, особенно форм прошедшего времени, хотя морфологиче­ская структура прошедших времен, способы их образования приспо­соблены к архаическим парадигмам аориста и имперфекта. «Прехо­дящее есть, им же несовершенно прошлое действо или страдание знаменуем: яко бих, бихся, или биен есмь, и бых. Прешедшее есть, им же совершенно прошлое действо или страдание знаменуем: яко бияхся, или биян есмь, и бых. Мимошедшее есть, им же древ­не совершенно прешедшее действо или страдание знаменуем: яко бияах, бияахся, или бияан бывах. Непредельное есть, им же в мале совершенно прошлое действо или страдание знаменуем: яко побихся, или побиен бых» («Славенская грамматика» Мелется Смот­рицкого. М., 1648, с. 185).

    Таким образом, «непредельное» время представляет собой боль­шей частью формы аориста от основы совершенного вида с пристав­кой (прочтох, побих); «преходящее» по форме соответствует беспри­ставочному аористу (творих, бих); «прешедшее учащательного вида» похоже на форму имперфекта, но явно отличается от имперфекта видовыми оттенками значения (гворях, бияхся, читах и т. п.): «ми­мошедшее» напоминает нестяженные образования имперфекта (гво-ряах, читаах, биях и т. п.)2. Любопытно, что под влиянием греческого языка система каждого наклонения, причастий и деепричастий про­водится через всю серию времен, через настоящее, будущее и через все формы прошедшего времени. Все эти формы искусственно куль­тивируются в высоких стилях церковнославянского языка второй половины XVII в. Например: «где же онех великих труды и всенощ­ная пения бяху, тамо благоволи тебе бог стати» (в челобитной неиз­вестного к патриарху Иосифу в половине XVII в.)3; «идеже тех ве­ликих отец бяху нозе недвижным стоянием претруждены... тамо бяше и святого их в житии покоя дом» (там же). Ср. тут же употребле­ние «непредельного» времени (т. е. аориста от основы совершенного вида с приставкой): «сладце и радостно претерпеша» (там же);

    Ср. также требование, предъявленное старцем Арсением Глухим к справ-Цикам (20-е годл XVII в.): «Осмь частей слова разумети и к сим пристоящая, и1>ечь роды, и числа, и времена, и лица, звания же и залоги»; см.: Прозоров-с*ий^А. А. Сильвестр Медведев. М.. 1896, с. 69.

    Ср. подробнее: Бцлич С. К. Церковнославянские элементы в русском лите­ратурном и народном языке, с. 369—373.

    Цит. по: Каптеоев Н. Ф, Патриарх Никон и его противники в деле исправ-Ления церковных обрядов. Сергиев Посад, 1913, с. 174.

    19 —

    в рассуждении о греческом и славянском языках конца XVII в.: «древне же отнюдь таковых глаголаний славяне удаляхуся, зане рече­нием обыкошя и нравы последовати»1 и др. под., ср в «Четьих-Ми-неях» Димитрия Ростовского: «отдаяхом дети наша змию» и др.*и

    В трактате «О исправлении в прежде печатных книгах минеях»2 не только применяются формы времен соответственно «Славенской грамматике» Мелегия Смотрицкого, но и комментируются в согласии с ее правилами. Например: «каково опаство имяху святии преписыва-ти, наипаче же преводити с языка на ин язык»; «главизна веры на-шея сложися еллинским диалектом»; «прежде пояху»; «и бысгь — времепе прешедшего»3 и др. под. Характерна также обычная замена форм 2-го лица ед. ч. аориста и имперфекта формами прошедшего сложного, так как соответствующие формы аориста и имперфекта прикрепляются теперь исключительно к 3-му лицу: «обрезася и обре-зовавше и показася — 3-го лица (с. 1 I6)4.

    Еще более показателен как иллюстрация языкового разброда во второй половине XVII в. протест против таких замен со стороны раскольничьих справщиков, обращенный к «московским граммати­кам»: «Нрав по грехом таков у нынешних московских грамматиков, что новое ни объявится, за тем и пошли, а старое свое доброе поки­нув...»— говорит в своей челобитной справщик Савватий*8. «Нас уничижают, а и сами справщики грамматики не умеют, и обычай имеют тою своею мелкою грамматикою бога определять мимошедши-мн времяны... В воскресном тропаре на пасху прежде сего печатали: и па престоле беаше христе со отцом и духом, се ныне в новой триоде напечатали мимошедшим временем, и на престоле был ecu христе со отцем и духом. Яко же иногда был, иногда есть. А сего не разумеют, яко лепо богу всегда быти»5. В этом заявлении сказывается совершен­но иное, несогласное с «Славенской грамматикой» Мелетия Смотриц­кого понимание значений форм времени. Между тем для кругов мос­ковских книжников следование нормам «Славенской грамматики» Ме­летия Смотрицкого в высоком церковном слоге становилось признаком «литературности» языка. И в этой стилистической оценке довольно близко сходились «восточники», т. е. сторонники «еллино-славянских» стилей, с московскими «западниками» из высших слоев

    1 Смениооский М. Н. Братья Лихуды. Приложения, с. XIV.

    2 См.: Никольский К. И. Материалы для истории исправления богослужеб­
    ных книг. Об исправлении устава церковного в 1682 году и месячных миней в

    1689—1691 году,—В кн.: ЦДПИ. СПб., 1896, вып. 115.



    3 Ср. у Мелетия Смотрицкого спряжение форм «прешедшего» времени от бы­
    ти; бых, был, бысть, бяше, быхом, бысте, быша — бяху; «преходящего»: бЬх,
    был, б'Ь, бЬхом, бЬсть, б'Ьхи
    — б1>ша.

    4 Ср. замечание: «обретошася второго лица глаголы премножайшн третиим
    лицем писаны» (с. 79). Ср. замену форм 2-го лица формами прошедшего слож­
    ного и в «Славенской грамматике» Лаврентия Зизания*7 и в «Славенской грам­
    матике» Мелетия Смотрицкого. См.: Булич С. К. Церковнославянские элементы
    в русском литературном и народном языке, с. 365, 369.

    6 Три челобитные раскольников. СПб., 1862, с. 23; ср.: Житсикий П. И. К истории литературной русской речи в XVIII в.-ИОРЯС. СПб., 1903, т. 8, кн. 2. Отнесение формы был ecu к «мимошедшему» времени совпадает с пони­манием форм времени в «Славенской грамматике» Лаврентия Зизания.
    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35