Скачать 10.92 Mb.


страница24/35
Дата22.01.2019
Размер10.92 Mb.
ТипУчебник

Скачать 10.92 Mb.

Издание третье


1   ...   20   21   22   23   24   25   26   27   ...   35
§ 8. ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК 30—50-х ГОДОВ И КРЕСТЬЯНСКИЕ ГОВОРЫ

Специфические особенности понимания «литературности» как стилистической категории вытекали в русском обществе 30—50-х годов не только из изменившихся стилистических вкусов, из критического отношения к предшествующей традиции книжного языка, но и из но­вой оценки литературного значения разных классовых и профессио­нальных языков. Местные, диалектные разновидности крестьянского языка большей частью демократической интеллигенции 30—40-х го­дов в принципе отрицаются как материал для общелитературного языка. Н. А. Полевой в «Московском телеграфе» настойчиво развива­ет ту мысль, что литературно ценными в простонародном языке могут быть лишь такие формы выражения, которые имеют шансы стать на­ционально-общими. Поэтому «язык черного народа» должен быть приспособлен к языку интеллигенции, а крестьянские областные диа­лекты должны оставаться за пределами литературной речи '. Даже В. И. Даль, при всех своих симпатиях к «простонародному» языку и его областным диалектам, все же санкционирует в народной речи преимущественно то, что приходит через средний класс, т. е. через язык широких слоев городского населения, или что является непо­средственно понятным в аспекте буржуазного языкового сознания. «Говор черни перенимать никогда почти не станем»2.

«Чуткое ухо», по словам Даля, должно предохранить «граждани­на» от «порчи литературного языка» непонятными местными, област­ными выражениями, от «всякой разладицы с духом звучного родного языка» — например, от употребления выражения играть песню вме-то петь (тульское); от слова конфетчик вместо лавочник (оренбург­ское); бажоный — вместо милый; от новгородского блицы вместо грибы и тому подобных диалектизмов, которые могли бы «испортить язык наш».

Но те же «русское ухо и русское чувство», по мнению Даля, по­могут открыть преобразователю в «недрах» простонародного языка «множество превосходных, незаменяемых выражений, которые долж­ны быть приняты в книжный язык наш (например, тенетник, в зна­чении паутина, летающая осенью по лесам и полям; опока — пушистый иней на деревьях; перевесло — ручка, или дужка на ведре или корзи-rte; побудка — вместо инстинкт и т. п.)». «Чем писать или говорить: я попал из ружья слишком высоко или слишком низко — нам позво­лят, надеюсь, сказать просто: я обвысил, я обнизил, а каким словом вы замените, например, простонародное слово осунуться (ступив не-



1 См.: Московский телеграф, 1829, № 9, с. 15 и др.

2 Даль В. И. Искажение русского языка.— В кн.: Даль В. И. Поли, собр-
соч., т. 10, с. 548.

— 354 —


осторожно на сыпучую почву по окраине яра, обрушиться на него вместе с осыпавшеюся землею)?» (т. 10, с. 576).

Но, отстаивая литературные достоинства простонародных, чистых русских слов, Даль восстает против «речений, умничаньем искажен­ных и столь удачно прозванных галантерейными», против «выраже­ний полукупчиков, сидельцев, разночинцев и лакеев, как, например, патрет, киятер, полухмахтер и пр.»1.

Таким образом, в этом процессе чистки и литературной квалифи­кации простонародных элементов отвергается все, что представляется узкоместным, областным, или испорченным и потому не может пре­тендовать на национальную всеобщность. Кроме критерия «порчи» при отборе простонародных выражений в литературную речь имел ос­новное значение критерий «образности» слова, его экспрессивной вы­разительности. Возможность непосредственного усмотрения образа, «внутренней формы» простонародного слова, при свете бытовой «эти­мологизации», решала литературную судьбу того или иного выра­жения.

Вообще в стилях городской интеллигенции (особенно столичной) и в стилях среднего чиновничьего круга «простонародность», струя крестьянского языка, тем более в его областных разветвлениях, не­редко подвергалась презрительной оценке. Например, Сенковский вовсе запретил доступ в литературу «грубому мужицкому» языку и издевался над «лапотной школой», одним из представителей которой был Даль. Сенковский отрицал всякую близость между «мужицким языком» и языком хорошего общества даже по отношению к древне­русской эпохе. Вместе с тем крестьянская речь представлялась Сен-ковскому дикой и окаменелой формой первобытного, непросвещенного словесного выражения. «Мужики древние,—писал он, — говорили так же, как мужики в XIX в.; но бояре никогда не говорили, как мужики. Древняя русская аристократия была непросвещена, могла даже иметь грубые привычки, но она не была груба на словах»2.

В рецензии на роман Вельтмана «Лунатик» Сенковский писал о «простонародности» в литературе: «Признаюсь откровенно, я не по­нимаю изящности этой кабачной литературы, иа которую наши Валь­тер-Скотты так падки. И как мы заговорили об этом предмете, то угодно ли послушать автора «Лунатика»:

«— Э, э, что ты тут хозяйничаешь?



  • Воду, брат, грею.

  • Добре. Засыпь, брат, и на мою долю крупки.

  • Изволь, давай.

  • Кабы запустить сальца, знаешь, дак он бы тово.

  • И ведомо. Смотрико-сь, нет ли на поставце?»

Это называется изящной словесностью! Нам очень прискорбно, Что г. Вельтман, у которого нет недостатка ни в образованности, ни в таланте, прибегает к такому засаленному средству остроумия. Нет

.„,, Даль В. И. О русском языке.— В кн.: Даль В. И. Толковый словарь. СПб., 18632. т. 1, с. XVI.

Русский архив, 1882, ки. 3, тетр. 6, с. 150.

— 355 —


сомнения, что можно иногда вводить в повесть и просторечие; но все­му мерою должны быть разборчивый вкус и верное чувство изящно­го; а в этом грубом сыромятном каляканье я не вижу даже искус­ства»1.

Такое отношение к крестьянскому языку представляло резкий со­циальный контраст с параллельным тяготением других писателей к «простонародности», к областной экзотике поместно-деревенской ре­чи. (Ср. язык Гоголя, затем Григоровича, Тургенева и др.) Полного запрета на крестьянские, даже областные слова вообще не могло быть. Принимались лишь ограничительные меры 2. Тем более, что са­ма тема деревни, в жорж-сандовских красках воплощенная русской литературой 40-х годов (преимущественно дворянскими ее стилями), вела к крестьянским говорам. Однако стилистические функции крестьянской речи здесь стали иными, чем в предшествующей литера­турно-языковой традиции. Крестьянские слова и выражения не асси­милировались «авторским» литературным языком, не нейтрализова­лись им, а наоборот, служили средством его экспрессивного «раскра­шивания», создавая атмосферу сочувствия автора деревне, содействуя сентиментальному освещению крестьянского быта. При посредстве своеобразного «цитирования» крестьянских фраз автор сближал свою точку зрения с языковыми «самоопределениями» деревни или вызы­вал иллюзию натуралистичности изображения. Таким образом, ли­тературного обобществления крестьянской (особенно диалектальной, областной) лексики обычно не происходило (ср. стиль Даля). Она оставалась характеристической приметой определенного литературно-художественного жанра. В зависимости от этого были и искусствен­ные принципы отбора и подбора (несколько экзотического или, по крайней мере, этнографического) крестьянских выражений в автор­ском языке. Так, в повести Д. В. Григоровича «Деревня» (1846): «Тетка Фекла... уступила скотнице Домне полосатую поневу покой­ницы за ее изношенные когм»; «страсть к битью, подзатыльникам, пинкам, нахлобучникам»; «каждая с каким-нибудь делом, прялкою, гребнем или коклюшками»; «много разных разностей говорилось на засидках у Домны»; «раздобариватъ»; «пономарь был в ту пору буявый»; «натянулся сивухи»; «Карп не терпел ни в чем супротивно-сти»; «встряхнет, бывало, Карп забубенною, непутною своей голо­вушкой»; «принимается за косушку»; «находила на него дурь рвать лишнюю косушку»; «сын, парень превзродный, рыжий, как кумач, полинявший на солнце»; «доски, унизанные ватрушками, гибаниами»; «воз заезжего купца-торгаша с красным товаром... намистьями»; «это-то равнодушие и запропастило в конец голову бедной бабы» и мн. др. Еще более изысканны и однообразны формы крестьянского языка в диалоге. Ср. «букет» таких выражений: «сталось тебе не'



1 Библиотека для чтения, 1834, кн. 5.

2 Ср. замечание Белинского, направленное против И. С. Тургенева: «Я боюсь,
чтоб он ие пересолил, как ои пересаливает в употреблении слов орловского язы*
ка, даже от себя употребляя слово зелгня, которые так же бессмысленно, как
селеня и хлебеня, вместо села и хлеба» (Белинский В. Г. Письма. СПб., т. 3,
с. 338).

— 356 —


сдюбно смотреть за ними»; «из любка любую (невесту) выбирает»; «рубахи сосгебагь не может»; «что ты мне белендрясы-то пришел пЛссть»; «кажинный чураться нас станет»; «весь свет осуду на иас положит за такую ахаверницу»; «коли по случай горе прикатит, ко­ли шустрить начнет» и мн. др. под. Автор подчеркивает необычность своей языковой позиции, своей темы и насыщает стиль сентименталь­ной иронией: «Хотя рассказчик этой повести чувствует неизъясимое наслаждение говорить о просвещенных, образованных и принадлежа­щих к высшему классу людях; хотя он вполне убежден, что сам чи­татель несравненно более интересуется ими, нежели грубыми, грязны­ми и вдобавок еще глупыми мужиками и бабами, однако ж, он перей­дет скорее к последним, как лицам, составляющим, увы! главный предмет его повествования»*1.

В. И. Чернышев, отстаивая художественный приоритет И. С. Тур­генева в широком литературном освоении областной народной речи, очень ярко характеризует язык «Деревни» Григоровича: «Деревня Григоровича... давала вообще слабообработанный язык с провинциа-лизмами малоизученными и не указывала ясных и правильных путей использования последних... Крестьяне повести Григоровича нередко говорят языком деланным и неточным: «Вот в соседнем-то селе — Посыпкино... так ему кличка... Барин-де не смекает ничего в крестьян­ском деле, и... легко будет обмишурить, надуть такого барина. — Девка совсем негодная, кормилец; на всей деревне просвету нам с нею не дадут, кажинный чураться нас станет... Весь свет осуду на нас по­ложит за такую ахаверницу. Нешто разве не знала замужнего житья? — Левон Трифоныч. А ты что прикорнул}».

Автор, схватывавший народные слова на лету, и сам иногда не усваивал их точного значения и употребления. В народной речи кличка бывает только у людей и собак, а никак не у сел и дере­вень.— Слово ахаверница совсем не идет к кроткой Акулине, слова нешто и разве уничтожают одно другое; слово прикорнул значит прилег, а не притих, присмирел и т. д. Другие диалектизмы, которые встречаются у Д. В. Григоровича, частию непонятны, частию буль-варны и разноместны (нетути, инда, буркнуть, обиждать)... И в соб­ственной речи Д. В. Григоровича встречается немало выражений, не укладывающихся ни в чистый областной язык, ни в хороший лите­ратурный... Тут и странные значения (сором лается, осененный окна-ми), и неуклюжий синтаксис (приглянулся истинною находкою и т. п.).

Ь наблюдениях местного словаря у Григоровича не хватало ост­роты, точности и направленности, а употребление диалектизмов было У него неразборчивое и неискусное. В отношении к бытовой обстанов­ке мы встречаем также в повести Д. В. Григоровича разные стран­ности»1.

Наглядным комментарием к языку повести Григоровича и вместе Тем к вопросу о роли крестьянской речи в системе литературного языка

Ail _|*сРнышев В. И. Русский язык в произведениях И. С. Тургенева.— Изв. **" UXP. Отд. ОН. 1936, № 3, с. 478—479.

— 357 —

эпохи 30—40-х годов может служить такой рассказ И. С. Тургенева об этой повести, «по времени первой попытке сближения нашей ли­тературы с народной жизнью, первой из наших «деревенских исто­рий». Dorfgeschichte: «Написана она была языком несколько изыс­канным— не без сентиментальности; но стремление к реальному вос­произведению крестьянского быта было несомненно. Покойный И. И. Панаев... уцепился за некоторые смешные выражения «Дерев­ни» и, обрадовавшись случаю поглумиться, стал поднимать на смех всю повесть, даже читал в приятельских домах некоторые, по его мне­нию, самые забавные страницы. Но каково же было его изумление, когда Белинский, прочтя повесть г-на Григоровича, не только нашел ее весьма замечательной, но немедленно определил ее значение и предсказал то движение, тот поворот, которые вскоре потом произо­шли в нашей словесности. Панаеву оставалось одно: продолжать чи­тать отрывки из «Деревни», но уже восхищаясь ими, — что он и сде­лал»1.



Все эти примеры и факты убедительно говорят, что, несмотря на различие отношений к крестьянским диалектам у разных обществен­ных групп, крестьянский язык до 50—60-х годов сравнительно мало вовлекается в сферу «нормальной» литературной речи. Между кресть­янскими говорами и литературным языком становится язык города в многообразии его классовых, профессиональных и функциональных расслоений.

§ 9. НАСЫЩЕНИЕ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

ЭЛЕМЕНТАМИ ГОРОДСКОГО ПРОСТОРЕЧИЯ

И ПРОФЕССИОНАЛИЗМАМИ

Социальные диалекты города с 40—50-х годов становятся мощ­ным источником пополнения литературы живой речью. От социаль­ного состава разных групп зависела степень близости их городского языка к деревенской, крестьянской речи и степень подчинения их стилей литературной традиции. Литература в ее основном русле («натуральная школа») теперь ориентируется на быт, на его классо­вые, сословные, профессиональные языковые деления. Задачей лите­ратурного стиля делается воспроизведение быта какой-нибудь соци­альной среды средствами ее языка. Для характеристики новых форм литературного языка и новых социальных оценок и осмыслений мож­но воспользоваться двумя такими примерами. В 30-х годах входит в литературный язык выражение бить по карману. Сенковский раскры­вает социальное наполнение этой фразы в связи с ироническим изо­бражением поведения Булгарина и других литературных промышлен­ников: «Литературные промышленники, как народ тонкий и просве­щенный, находят гораздо кратчайшим прямо засунуть руку в чужой карман и брать из него прибыль без всякого капитала науки и без малейшего труда на обделку какой-нибудь полезной для общества

1 Typiettee И. С. Литературные и житейские воспоминания.— В кн.: Турге­нев И. С. Поли. собр. соч. СПб., 1898, т. 12, с. 28—29.

_ 358 -


идеи... Такова в коротких словах теория этой промышленности. Но Есе это еще не объясняет вам странного выражения—бить по кар­манам. Вы скажете, что это выражение нерусское, недворян-с к о е. Да кто же вам говорит, что оно было русское или дворянское? Тем лучше, тем лестнее для всех нас, что оно нерусское. Впрочем, об этом надобно было бы спросить у какого-нибудь великого граммати­ка '. Вы спросите, да кто же изобретатели этого гнусного выражения? Не знаю. Это не мое дело... История со временем объяснит эту лю­бопытную тайну... Вот в чем состоит... знаменитая система «битья по карманам». Последователи ее, как скоро увидят, что кто-нибудь из книгопродавцев или издателей решился на обширное предприятие, тотчас становятся его притеснителями: он должен предаться в их руки, делать только то, что им выгодно, устранять от участия тех, кого они ненавидят или кому завидуют: нето, говорят и пишут они, мы тебя будем бить по карманам. Это значит придираться ко всему, подхватывать всякую мелкую ошибку в каждой издаваемой им книге и беспрерывными нападками в журналах терзать его издание с тем, чтобы «уронить» книгу в мнении людей, не имеющих своего сужде­ния, и «разбить» издателя. Уронить, разбить — это их технические слова. Для большего успеха своих действий они составляют между собою наступательные союзы и правильные компании на акциях, что­бы потом делиться барышами»2. Характерно вообще широкое распро­странение торгово-промышленных и финансовых терминов и выраже­ний в письменном русском языке 30—40-х годов. Например: «Счаст­лив, кто возьмет у будущего вексель, хоть на одну строчку в исто­рии», — писал Н. А. Полевой А. А. Бестужеву от 20 декабря 1830 г. Ср. в письме М. П. Погодина к С. П. Шевыреву от 15 мая 1830 г.: «Знаю, что, заставляя тебя ожидать многое, я порчу будущее впе­чатление твое, даю большое заемное письмо и обанкручусь»3.

Примером демократических изменений экспрессии и смысла мо­жет служить слово паркетный. В языке 20—40-х годов XIX в. оно получило переносное значение — с своеобразной экспрессивной ок­раской: вылощенный, подвизающийся на паркетах великосветских гостиных (с оттенком пренебрежения). Круг употребления этого значения был довольно узок. Оно не выходило из границ отдельных фразеологических сочетаний, из которых наиболее частым было паркетный шаркун. Выражение паркетные или будуар­ные дамы осмеивается Пушкиным как принадлежащее «дурному об­ществу»*1. Легкая ирония, которая облекала фразу паркетный шар­кун в литературном языке светского общества (например, в рассказе П. Сумарокова «Интересная незнакомка»: «Наняли танцмейстера. Несколько уроков сделали чудо, и месяца через два Агнеса держала себя так ловко, что первый паркетный шаркун не постыдился бы

В «Словаре Академии Российской» (СПб., 1806, т. 1) этого выражения чет. В «Словаре церковнославянского и русского языка» (СПб., 1847) оно тоже отсутствует. В «Толковом словаре» В. И. Даля (2-е изд. 1880, т. 1, с. 90) оно определяется так: «Бить по карманам — мошенничать».

Библиотека для чтенич, 1838, № 1, ки. 4, с. 28—32.

Русский архив, 1882, кн. 3, тетр. 6, с. 148.

359 —

пройти с ней рука об руку по Летнему саду»1), осложнялась и усилн валась экспрессией пренебрежнения в речи широких демократически: кругов. Достаточно сослаться на употребление этого выражения ■ «Бедных людях» и «Двойнике» Достоевского. Нельзя уяснить демо кратическую экспрессию этого значения слова паркетный, нельз; понять социально-полемическую направленность этого выражения если не вспомнить, какая социальная дифференциация была связан; с «паркетами» в быту первой половины XIX в. В очерке А. Чужбин ского 2 «Моишеры» так описывается различие между гвардейским; «пустозвонами» из аристократического круга и армейскими щеголя ми (моншерами): «...Петербургский пустозвон мог быть точно такой как Балабайкин (провинциальный армейский моншер), мог даже тан­цевать хуже нашего поручика, но самые глупости говорил как-то мя1-че, не так ломался, умел подлетать к даме и вообще мог доказать что ему нипочем паркеты, тогда как иной армейский моншер серьез­но боялся паркета, как большой редкости в провинции. Паркет мож­но было встретить разве у очень богатого помещика, да и то если по­следний не принадлежал к числу людей, которые придерживались старосветских обычаев; а до какой степени паркеты не были знакомы большинству, можно видеть из того, что многие танцоры и танцорки натирали себе подошвы мелом, из боязни упасть на бале, и если с кем случалась подобная катастрофа, то это нисколько не конфузило, по­тому что на паркете, между тем растянувшийся на обыкновенном полу подвергался насмешкам»2. Ср. у И. В. Киреевского *3 в статье «Нечто о характере поэзии Пушкина» характеристику Онегина: «Он не завле­чен был кипением страстной, ненасытной души, но на паркете провел пустую, холодную жизнь модного франта»3.

Параллельно с изменением значений у слов предшествующей язы­ковой традиции идет процесс обогащения литературно-книжного языка словами, выражениями, оборотами из разных пластов устного город­ского языка. Литературный язык начинает пестреть «заимствованиями» из разных сословных и профессиональных диалектов. Стиль авторского повествования, который обычно понимается как норма литературно­сти, сближается с устной речью города и даже деревни. Например, в рассказе Н. А. Некрасова «Без вести пропавший пиита»4 язык автор­ского повествования содержит такие выражения: «Иван, поставлен­ный мною в тупическое положение»; «Поджал под себя ноги, и пошла писать»; «Иван приводил в исполнение то, что, по его словарю, назы­валось задавать тону» и т. п. В рассказе Григоровича «Петербургские шарманщики»5: «чтоб получить медный грош, а иногда и надлежащее



1 Сумароков П. П. Повести и рассказы. М., 1833, ч. 2, с. 223.

2 Чужбинский А. Очерки прошлого. СПб., 1863, ч. 1, с. 62. Ср.: Пого­
дин М. П.
Письмо о русских романах (альманах «Северная лира», 1827, с. 262
263: «Сколько есть у иас Митрофанушек, и городских и сельских, кои являются
на паркете большого света и кружатся на оном без цели и без плана». Ср- У
Державина: «ходить умеет по паркету» («Великому боярину и воеводе Реше-
мыслу»).

3 Московский вестиик, 1828, № 6, ч. 8, с. 191.

См.: Не красов Н. А. Собр. соч. М. —Л, 1930, т. 3, с. 21—50. 6 См.: Григорович Д. В. Поли. собр. соч. СПб., 1896, т. 1, с. 5—29.

360 -

распекание от дворника»; (русский человек) «за словом в карман не полезет»; «ему нужно непременно компанство, товарищи» и др. JJ рассказе Даля «Петербургский дворник» еще гуще и разнообразнее смешаны с общелитературными формами книжной и разговорной ре-чп профессиональные и жаргонные слова из языка разных обществен­ных групп: «Чиновники идут средней побежкой между иноходи и ры­си, так называемым у барышников перебоем»; «навернул гайку»; «доставал (горох) из красного, как жар, платка. Такие платки ныне в редкость; они назывались бубновыми»; «Григорий был не только коротко знаком со всеми плутнями петербургских мошенников, но по­нимал отчасти язык их... стырить камлюх, т. е. украсть шапку; пе-ретырить жулику коньки и грабли, т. е. передать помощнику-маль­чишке сапоги и перчатки; добыть бирку, т. е. паспорт; увести скамей­ку, т. е. лошадь, — все это понимал Григорий без перевода... Однаж­ды... небольшая шайка проходила... от разъезда театра и, увидев то­варища, поставленного для наблюдения за ширманами (т. е. за кар­манами) пешеходов, встретила его вопросом; что клею, т. е. много ли промыслил. А Григорий отвечал преспокойно: бабки, веснухи, да ле-пень, т. е. деньги, часы, да платок»1.

В высшей степени показательно для общего стиля эпохи, что Не­красов в очерке «Петербургские углы», заставив дворового человека произнести слово ерунда, делает примечание: «Лакейское слово, рав-нозначительное слову дрянь»2, а Достоевский настойчиво подчеркива­ет свои литературные права на слово стушеваться, которое он извлек из профессионального диалекта чертежников, придав ему переносное значение*4. Формы городского просторечия и профессионализмы слу­жат не только характеристическими приметами изображаемой среды, но постепенно всасываются в общую систему литературно-книжного языка, ассимилируются ею. Таким образом, границы литературного языка расширяются. Постепенно открывается доступ в литературу разным социально-групповым и профессиональным диалектам, пре­имущественно городского быта, таким, которые раньше были за пре­делами литературного языка.

Однако характерно, что в это же время происходит систематиче­ское собирание и широкая литературно-журнальная канонизация и той профессиональной лексики, которая обслуживала обиход поме­щичьего хозяйства. Именно в эту эпоху (30—40-е годы) появляются своеобразные литературные энциклопедии дворянского быта, в кото­рых довольно полно представлен речевой материал (общественно-оби­ходный и профессиональный) дворянской среды (например, книги Д. Н. Бегичева*5 «Семейство Холмских», «Ольга», «Быт русского Дворянина» и др. под.). Очень симптоматично также появление в 1843 г. «Опыта терминологического словаря сельского хозяйства, фабричности, промыслов и быта народного» Вл. Бурнашева. Поме-

1 Даль В. И. Поли. собр. соч. СПб., 1897, т. 3, с, 350—354,

2 Некрасов Н. А. Собр. соч., т, 3, с. 38.

— 361 —


щенные в этом словаре 25 тысяч слов, по словам автора, «принадле­жат к полеводству, луговодству, огородничеству, садоводству, домо­водству, домостроительству, скотоводству, овцеводству, коноводству, свиневодству, пчеловодству, птицеводству, рыбоводству, рыболовству, лесоводству, хмелеводству, шелководству, землеизмерению, плотниче­ству, кузнечеству, столярничеству, бондарничеству, слесарничеству, кожевничеству, кушнерству, портняжничеству, сапожничеству, сукно­делию, ткачеству, валянью, солодовничеству, медоварению, салотоп­лению, воскобелению, свечелитству, пивоварению, свежеванию, хлебо­печению, торфо-розысканию, свеклосахароварению, паточному и крах­мальному производствам, виноградо-развождению, виноделию, вино­курению, смолосадничеству, гончарничеству, солеварению, соледобы­ванию, рудокопству, металлоплавлению, птицеловству, звероловству, судостроению, судоходству и проч. и проч. и, наконец, житью-бытью русского простолюдья» (с. I — II). Для собрания и пояснения этих 25 тысяч терминов автор должен был, помимо чтения и изучения разных специальных сочинений, «беседовать часто с простолюдинами, посещать разные мастерские, постоялые дворы, лавки, рынки, торжи­ща, народные собрания и проч.». «Отечественные записки» (№ 7, 1841) признали этот труд незаменимым для хозяина-помещика. «Се­верная пчела» (№ 121, 1841) писала о пользе словаря для «неопыт­ного помещика» или «молодого чиновника, посланного в деревню», для всех тех, «кто живет в деревне и имеет дело с крестьянами, куп­цами, фабрикантами, ремесленниками и пр.», и категорически возра­жала против замены терминологии «перифразеологией».

Но значение словаря Бурнашева не исчерпывалось применением его в промышленно-технических целях. Он оказал влияние и на ли­тературный язык, так как кодификация терминов обеспечивала им право на литературное употребление. Именно в эту эпоху укрепляют­ся в литературном языке такие слова и выражения, нашедшие место в словаре Бурнашева1 и не бывшие в словарях Российской академии: агулом (т. е. огулом, I, 2), бакалия (из новороссийского края; I, 26), гурьба (отмеченная в Академическом словаре XIX века как «старин­ное»; I, 166); гусем или гуськом (I, 166); прикорнуть (см. корнуть — о полегшем хлебе; I, 313); косая сажень (I, 318); мягкотелый (пер­воначально о плодах; I, 415); ср. также переносное употребление сло­ва скороспелый—например скороспелый вывод; осечься (первона­чально— о лошадях; II, 28); строчить (первоначально — о шве — у сапожников и портных); топорный (первоначально — о плотничьей работе — в отличие от столярной; II, 283) и мн. др. под.

Таким образом, границы литературности, установленные старой литературно-языковой традицией конца XVIII—начала XIX в. и в 20-х годах XIX в. несколько раздвинутые в сторону «простонарод­ного», главным образом поместного и деревенского языка, теперь ши­роко открываются для бытовой речи разных сословных и профессио­нальных групп города.

Далее в скобках указаны тома и страницы этого словаря.

— 362 —

§ 10. ВОЗРАСТАЮЩЕЕ ЗНАЧЕНИЕ ЧИНОВНИЧЬИХ ДИАЛЕКТОВ



Среди социальных диалектов города наиболее значительным по своему составу, употребительности, многочисленности носителей и по месту в общей структуре городского просторечия был язык чиновни-яества, служилого люда. Диалекты письменного и разговорного чи­новничьего языка в 30—40-е годы широко вовлекаются в систему ли­тературного языка, особенно повествовательных и публицистических его стилей. Элементы чиновничьего языка в области художественной прозы становятся основным социально-диалектальным материалом, из которого строится повествовательный сказ; они же широко влива­ются в литературный диалог. Риторика канцелярского языка не толь­ко непосредственно воздействует на литературный язык, но и стано­вится объектом художественной стилизации и пародирования. Напри­мер, в поэме Достоевского «Двойник» повествовательный стиль коми­чески уснащается особенностями канцелярского письменного и чинов­ничьего разговорного языков: «положил ждать»; «для сего нужно бы­ло, во-первых, чтоб кончились как можно скорей часы присутствия»; «оправдался в нагоняе... за нерадение по службе»; «известное своим неблагопристойным направлением лицо» и мн. др. В рассказе «Госпо­дин Прохарчин»: «неоднократно замечено про разных иных...» Ср.: «могуче форменная фраза»; «неоднократно замечено»; «законное воз­мездие» (жалование); «присоединиться законным образом для со­ставления напитка»... и мн. др.1 В рассказе Григоровича «Лотерей­ный бал»: «тот благотворный нектар, который чиновник окрестил названием «пунштика»; «страстный любитель музыки, театра и вооб­ще изящного, как-то: расписных московских табакерок, оружия и ста­туэток»; «вопреки долга, чести, приличия» и мн. др.*2 Ср. распрост­ранение в литературном языке таких слов, фраз и идиом чиновничь­его языка: «найти в ком-нибудь в чем-нибудь» (например у Григо­ровича в «Лотерейном бале»: «этим ящиком я успел найти в челове­ке»); «брать чем-нибудь» (например у Достоевского в «Двойнике»: «чем он именно берет в обществе высокого тона»; «самозванством... в наш век не берут»); замарать репутацию; состряпать дело; дело де­сятое; крючок и т. п. Ср. в «Записных книжках» Гоголя широкое пользование терминологией и фразеологией, относящимися к сфере бюрократического механизма и чиновничьей практики*3,

§ 11. КРИЗИС СТАРО ДВОРЯНСКОЙ ЯЗЫКОВОЙ КУЛЬТУРЫ В 30—40-х ГОДАХ

В 30—40-е годы старая аристократическая культура художествен­ного слова переживала кризис. Слово, выражение, стиль в художест­венном творчестве и мышлении аристократического круга литературы Ыли «одеты миражами истории и искусства»: они стремились вос-

Подробнее см. в моей книге «Эволкш я русского натурализма» (Л., 1929), °еино в статье «Стиль петербургской поэмы Достоевского «Двойник»*1,

- 363 -

кресить в сознании читателя образы разных стилей и культур. «Меж­ду словом и простой действительностью — цепь культурных наслое­ний. Слово прежде всего образует стиль, а стиль выражает идею; прямо же слоео не может выражать, так как тогда оно, в понимании данной интеллектуальной культуры, не обработано духовными ценно­стями, неэстетично, и, следовательно бессмысленно»'. В господствую­щих литературных стилях первой четверти XIX в. художественное слово понималось в двух контекстах, их сливая, — в контексте быта, его вещей и их осмысления и в контексте «изящной словесности», ее образов и символов, ее сюжетов, ее стилистической культуры. Поэто­му слово, фраза, выражая те или иные значения, обслаиваясь теми или иными смыслами в композиции произведения, направляя чита­тельское сознание на те или иные «применения» (allusions, arrieres pensees) к современной действительности, в то же время символически отражали сложные и разнородные сюжеты, темы русской или миро­вой литературы, были отголосками иных, предшествующих художест­венных произведений.



Мир в такой интеллектуальной культуре воспринимался через книгу, через стиль. «У путешественника Карамзина, — писал акад. А. Н. Веселовский, — западный стихотворец всегда в мыслях и ру­ках— или в кармане для справки»2. «Весна не была бы для меня так прекрасна, если бы Томсон и Клейст не описали бы мие всех кра­сот»,— признается Карамзин:

Ламберта, Томсоиа читая, На все с веселием гляжу,



С рисунком подлинным сличая Что Клейст, Делиль живописа-

Я мир сей лучшим нахожу; ли;

Тень рощи для меня свежее, Стихи их в памяти храня,

Журчанье ручейка нежнее; Гуляю, где они гуляли,

И след их радует меня.



(Деревня)

В реалистических стилях литературно-художественной речи 40— 50-х годов вся эта сфера смысловых форм почти отпадает. Для них главное в слове то, что оно непосредственно значит, его предметно-бытовая основа: «Главное и почти единственное в тексте — мир, со­бытия и люди, изображенные в нем, идеи, высказанные прямо и точ­но сформулированные». Такое понимание вело к ломке понятия «художественной речи». Углублялось понимание действительности, осложнялось представление о внутреннем мире личности. Характер­но, что Л. Толстой, читая Пушкина, 31 октября 1853 г. записал: «Я читал «Капитанскую дочку» и увы! должен сознаться, что теперь уже проза Пушкина стара—не слогом, — но манерой изложения.



1 Гуковский Г. А. Неизданные повести Некрасова в истории русской прозы
40-х годов.— В кн.: Некрасов Н. А. Жизнь и похождения Тихона Тросникова.
М.—Л., 1931, с. 375—376, см. также мою статью «О стиле Пушкина» в посвя­
щенном Пушкину выпуске «Литературного наследства» М., 1934, № 16—18.

2 Веселовский А. Н. В. А. Жуковский. Поэзия чувства и «сердечного вооо-
раження». Пг., 1918, с. 39—40.

— 364 —


Теперь справедливо — в новом направлении интерес подробностей ццвства заменяет интерес самих событий. Повести Пушкина голы как-то»*'.

§ 12. РАЗВИТИЕ НАУЧНО-ФИЛОСОФСКОЙ

И ЖУРНАЛЬНО-ПУБЛИЦИСТИЧЕСКОЙ РЕЧИ.

ЗНАЧЕНИЕ БЕЛИНСКОГО В ИСТОРИИ РУССКОГО

ЖУРНАЛЬНО-ПУБЛИЦИСТИЧЕСКОГО ЯЗЫКА

В 30—40-е годы меняется не только лексическая и фразеологиче­ская система литературного языка, но подвергается перестройке и его семантическая структура. Ищутся новые идеологические скрепы. Про­исходит перераспределение функций и влияния между разными сти­лями. Стиховой язык, который был до 30-х годов не только оплотом форм и конструкций литературных стилей, но и творческой лабора­торией новых средств литературного выражения, в 30-х годах теряет свое значение. Перестраивается само понятие «литературы». В цент­ре ее становится «беллетристика»1, т. е. жанр полупублицистической, полухудожественной прозы, направленной на культурно-политическое и идейно-моральное перевоспитание общества. Постепенно выдвигают­ся на первый план стили газетно-журнальной, публицистической ре­чи. В системе книжной речи в 30—40-х годах с еще большей остротой встает проблема «метафизического», т. е. отвлеченного, публицистиче­ского и научно-популярного языка. Высшее русское общество начала XIX в. en masse искало средств для создания этого языка в семанти­ческой системе французского языка. Правда, в 20-е годы в кружках «любомудров» возник вопрос о философской терминологии, приспо­собленной к выражению немецкой идеалистической философии Шел­линга. Ср., например, философские термины в языке кн. Одоевского: проявление (Мнемозина, 1824, I, с. 63); субъективный, объективный (Мнемозина, III, 104); аналитический, синтетический (Мнемозина, IV, с. 8) и т. п. О слове проявление Белинский писал позднее: «Ког­да М. Г. Павлов, начавший свое литературное поприще в «Мнемози-пе» и первый заговоривший в ней о мысли и логике,—предметах, о которых до «Мнемозины» русские журналы не говорили ни слова; когда М. Г. Павлов начал употреблять слово «проявление», то это слово сделалось предметом общих насмешек, так что антагонисты почтенного профессора называли его в насмешку «господин, который употребляет слово проявление», а теперь всем кажется, что будто это слово всегда существовало в русском языке»2. Но широкого ли­тературного признания и влияния философические стили любомудров не получили (ср. отзыв Пушкина о «Московском вестнике»)*'. Го­раздо более глубокое воздействие на литературную речь оказала та оживленная умственная работа, которая была порождена философией егеля в кругах русской интеллигенции 30—50-х годов.

Сто слово, по-видимому, было окончательно укреплено в русском лнтера-УРном языке В. Г. Белинским.

Белинский В. Г. Соч. СПб., 1908, т. 1, с. 813.

- 365 —


Очень остро и тонко характеризует «птичий язык» этой русско-немецкой философской мысли А. И. Герцен в «Былом и думах»: «Никто в те времена не отрекся бы от подобной фразы: Конкресци-рование абстрактных идей в сфере пластики представляет ту фазу самоищущею духа, в которой он, определяясь для себя, потенцирует­ся из естественной имманентности в гармоническую сферу образною сознания в красоте. Замечательно, что тут русские слова звучат ино-страннее латинских. Немецкая наука, и это ее главный недостаток, приучилась к искусственному, тяжелому, схоластическому языку сво­ему именно потому, что она жила в академиях, т. е. в монастырях идеализма. Этот язык попов науки, язык для верных, и никто из оглашенных его не понимал; к нему надобно было иметь ключ, как к шифрованным письмам. Ключ этот и теперь не тайна; понявши его, люди были удивлены, что наука говорила очень дельные вещи и очень простые на своем мудреном наречии. Фейербах стал первый говорить человечественнее. Механическая слепка немецкого церковно-учеиого диалекта была тем непростительнее, что главный характер нашего языка состоит в чрезвычайной легкости, с которой все выражается на нем, — отвлеченные мысли, внутренние лирические чувствования, «жизни мышья беготня», крик негодования, искрящаяся шалость и потрясающая страсть. Молодые философы наши испортили себе не одни фразы, но и понимание, отношение к жизни, к действительности сделалось школьное, книжное; это было то ученое понимание простых вещей, над которыми так гениально смеялся Гете в своем разговоре Мефистофеля со студентом»'. Однако результаты этой работы над философским словарем через посредство журнального языка входили в общую систему литературной речи. В связи с этим в литературном обиходе укрепляются кальки с немецкого языка для выражения от­влеченных общественно-философских понятий: образование — Bildung; мировоззрение — Weltanschauung (ср. у Аполлона Григорьева: «Важ­ное дело в поэте то, для чего у немцев существует общепонятный и общеупотребительный термин Weltanschauung и что у нас, tantbienque mal, переводится «миросозерцание»)2; целостность — Ganzheit; одно­стороннийeinseitig; состоять bestehen; предполагать vorausset-zen; призвание — Beruf; исключительный — ausschliesslich; целесооб­разный — zweckmassig; последовательность — Folgerichtigkeit; много­численные составные слова, первой частью которых является само: например, саморазвитие — Selbstentwicklung; самоопределение — Selbst-bestimmung и т. п.3 Ср. бессилие — Ohnmacht; очевидный — augen-scheinlich и мн. др.

Громадную роль в распространении отвлеченно-философских тер­минов и понятий среди русского общества сыграл В. Г. Белинский.

Тургенев вспоминал о пристрастии Белинского к философскому жаргону гегельянства: «В середине (литературной деятельности Бе­линского) проскочила полоса, продолжавшаяся года два, в течение

1 Герцен А. И. Соч. СПб.. 1906, т. 2, с. 311—312.

2 Григорьев А. А. Собр. соч. и писем. Пг., 1918, т. 1, с. 105.

8 Ср.: Unbegaun В. Le caique dans les langues slaves litteraires.— Revue des «tudes slaves, t. 12, fasc. 1 et 2.

- 366 -


которой он, начинившись гегелевской философией и не переварив ее, всюДУ с лихорадочным рвением пичкал ее аксиомы, ее известные те­зисы и термины, ее так называемые «Schlagworter» («Литературные и житейские воспоминания»)*2. Ср. у Белинского: «Распадение и разор­ванность есть момент духа человеческого, но отнюдь не каждого чело­века. Так точно и просветление: оно есть удел для немногих... Чтобы понять значение слов распадение, разорванность, просветление, надо или пройти через эти моменты духа, или иметь в созерцании их воз­можность»1.

С философской терминологией, идущей из Германии или создан­ной по образцу немецкой, сочетаются слова и выражения, относящие­ся к общественно-политическим и социально-экономическим дисцип­линам. Странами, откуда черпались эти термины социальной фило­софии и публицистики, были та же Германия и особенно Франция. Характерно произношение и написание суффикса -изм через -исм в доносе Булгарина на Белинского: «социалисм, комунисм и пантеисм в России»2. Ср. в письмах Белинского: «Во всяком обществе есть соли­дарность»3; «Что за нищета в Германии, особенно Силезии... Только здесь я понял ужасное значение слов пауперизм и пролетариат»4; а знаменитом письме Белинского к Гоголю: «Россия видит свое спасе­ние не в мистицизме, не в аскетизме, не в пиэтизме, а в успехах циви­лизации, просвещения, гуманности»; «содействовал самосознанию России»; «поборник обскурантизма и мракобесия»5 и мн. др. В «Опы­те общесравнительной грамматики русского языка» акад. И. И. Давы­дова (1852) отмечаются как еще не вполне освоенные заимствования: факт, прогресс, индивидуальный, гуманный (10).

Таким образом, идет напряженная работа в области «отвлеченно­го», публицистического, газетно-журнального языка. Создается свое­образный «интеллигентский» общественно-политический словарь. Все острее привлекают общество «гражданские темы», обсуждению под­вергаются уже вопросы не только бытия, но и «вопросы действитель­ности», философские догматы уступают место «убеждениям». Это слово — «убеждения» — с конца 40-х годов (Белинский) становится термином, характерным для интеллигентского словаря . Ср. в «Дво­рянском гнезде» Тургенева терминологию и фразеологию Михалеви-ча: «Мне хочется узнать, что ты, каковы твои мнения, убеждения, чем ты стал, чему жизнь тебя научила» (Михалевич придерживался еЩе фразеологии 30-х годов).

В процессе литературной обработки новых форм публицистическо-

' Белинский В. Г. Соч., т. 3, с. 375.

Ашевский С. Бенинский в оценке его современников. СПб., 1911. * Белинский В. Г. Письма. Пг., 1914, т. 3, с. 312. Там же, с. 244.

Можно думать, что слово мракобесие, забытое в своем первоначальном де­смологическом значении (ср.: Даничич. Р1ечник из киижевних старнна ерпских. 2П°Г1?аД' 1863, с. 92: разгиавь мракь тьмныих бесовь), было реставрировано в JO-x годах в связи с растущим интересом к древнерусской письменности и Народной словесности».

См.: Эйхенбаум Б. М. Лев Толстой. Л., 1928, кн. 1, с. 186,

— 367 —


го стиля, в процессе литературного распространения и обоснования философской и общественно-политической терминологии особенно значительна была историческая роль Белинского '. В пародиях на язык Белинского обычно приводятся наиболее часто употребляемые Белинским слова — например, в комедии Куликова «Школа натураль­ная» (1846):

Вот индивидуум... или простой субъект, Сам эаключась в себе, не двигатель массивный, Рельефно, может быть, сам выступит вперед, Но пафос, творчество с ним вместе пропадет... Объекта же принцип в сочувствиях гуманных...

Нападки на отвлеченный язык «Отечественных записок», на их «абсолютно-объективно-субъективную» литературу в «Северной пче­ле» сопровождались таким подбором философской фразеологии из статей Белинского: «Господа! рекомендуем! славный товар! покупай­те. Тут есть... и нечто, в котором заключается все, и нечто живое, развивающееся в самом себе, из самого себя, и выходящее из самого себя и заключающееся в самом себе, и зародыш борьбы и распаде­ния, и возможность разделения себя на самого себя, после чего квад­ратура круга трын-трава»2. «Домашние наши новомыслители, кото­рых деятельность начинается с покойной «Мнемозины» и продолжа­ется сквозь ряд покойных журналов в нынешнем «Московском на­блюдателе», беспрестанно придумывают новые слова и выражения, чтоб выразить то, чего они сами не понимают. Сперва они выезжали на чужеземных выражениях: абсолюте, субъективе и объективе и пр. Теперь они прибавили к чужеземщине множество русских слов, дав простому их значению таинственный смысл. Любимые их слова те­перь: конечность, призрачность, просветление, действительность; но настоящий фаворит — призрачность»3.

В статье П. А-ва (Квитки-Основьяненка) «Званые гости» приво­дятся такие философские «словечки» Белинского: «Посыпались: субъективно, объективно, индивидуально, популярно»4. В комедии В. He-го «Демон стихотворства» (1843) карикатурно нарисован Гу-манин, являющийся «выражением немецкой философии, которая всег­да почти изъясняется языком туманным, неопределенным, надутым». Вот образчик этого языка:

Жизнь улетучилась в созданьи этом дивном В какое-то слитое единство И в духе творчества субъектно-объективном Искусства видно в нем — цветенье, торжество. Пластичность образов и формы просветленье В ней осязательны...

Б. Н, Алмазов*3 в своем «Сне по случаю одной комедии» ирони' чески заставлял западника произносить речи в защиту «беллетристи­ки» и новой «европейской» терминологии: «Вам неприятна моя само'



1 См. мою книгу «Этюды о стиле Гоголя». Л., 1926,

2 Северная пчела, 1843, № 6.
8 Там же, 1840, № 140.

* Современник. 1340, № 4, с. 39—40.

— 368 —


дельщина — беллетристика... Этакие слова я говорю. Я употребляю слова инициатива, модерный, суверенитет, шеф, мотив. Разве можно, говоря об ученых предметах, употреблять такие слова, как предво­дитель, причина и т. д. ...Надо говорить вместо предводитель — шеф, вместо причина — .мотив»1. Реакционный славянофил и фантаст fl, Лукашевич в своей книге «Чаромутие, или священный язык магов, волхвов и жрецов, открытый Платоном Лукашевичем...» (1846) свиде­тельствовал: «Каждый день прибывали и поселялись в наш язык ино­странные чаромутные слова, замещая и изгоняя наши. Невозможно исчислить сих незваных гостей: индивидуал, конкуренция, нормаль­ный, индифферентный, актуальный, эксцентричность, индустриаль-ность, абсолютный, атрибуты, модификация, реакция, коалиция, га­рантировать, аксессоар, объект с субъектом, конвенция, администра­ция, тривиальность, субсистенция, карбонат с гидратом, компромети­ровать, момент, эрудиция, экспрессия, культура» и т. д. (16—17).

Белинский понимал, что в процессе образования русского научно-делового и критико-публицистического языка не обойтись без ино­язычных заимствований2. Еще в 1834 г. он писал: «Переводы необхо­димы и для образования нашего, еще не установившегося языка; только посредством их можно образовать из него такой орган, на ко­ем бы можно было разыгрывать все неисчислимые и разнообразные вариации человеческой мысли»3. Но, с другой стороны, Белинский признавал, что «употребление новых слов без расчетливой осторожно­сти может повредить их успеху», и стремился употреблять их «как можно меньше», разрабатывая неистощимые источники родного рус­ского языка.

Сам Белинский в статье «Русская литература в 1840 г.» так иро­нически писал о новшествах своего публицистического лексикона: «Хорошо также, например, обвинение против «Отечественных запи­сок» за употребление непонятных слов, именно: бесконечное, конеч­ное, абсолютное, субъективное, объективное, индивидуум, индивиду­альное... Иной, пожалуй, скажет, что эти слова употреблялись еще в «Вестнике Европы», в «Мнемозине», в «Московском вестнике», в «Атенее», в «Телеграфе» и пр., были все понятны назад тому двад­цать лет и не возбуждали ничьего ни удивления, ни негодования... Увы! что делать! До сих пор мы жарко верили прогрессу как ходу вперед, а теперь приходится нам поверить прогрессу как попятному движению назад... Сверх упомянутых слов, «Отечественные записки» употребляют еще следующие, до них никем не употреблявшиеся (в том значении, в каком они принимают их) и неслыханные слова: непосредственный, непосредственность, имманентный, особный, обо­собление, замкнутый в самом себе, замкнутость, созерцание, момент,

' Алмазов Б. Н. Соч. М., 1892, т. 3, с. 565.

Любопытна вышедшая в 1837 г. «Карманная книжка для любителей чте­ния русских книг, газет и журналов или краткое истолкование встречающихся в ннх слов: военных, морских, политических, коммерческих и разных других из иностранных языков заимствованных, коих значения не каждому известны». Со­ставил Иван Ре... ф... ц. СПб., 1837.

Белинский В. Г. Соч. М., 1872, ч. 1, с. 311.


13—Ю81

— 369 —


определение, отрицание, абстрактный, абстрактность, рефлексия, кон­кретный, конкретность и пр. В Германии, например, эти слова упот­ребляются даже в разговорах между образованными людьми, и новое слово, выражающее новую мысль, почитается приобретением, успе­хом, шагом вперед. У нас хотят читать для забавы, а не для умствен­ного наслаждения... Найдите в Германии хоть одного ученика из средних учебных заведений, который бы не понимал, что такое вещь по себе (Ding an sich) и вещь для себя (Ding fur sich)...»1.

Понятно, что работа над отвлеченно-философскими, общественно-политическими или литературно-эстетическими терминами и понятия­ми, образование ясной и выразительной фразеологии, выпукло пере­дающей абстрактную мысль, отбор синтаксических форм, пригодных для стиля рассуждения, — вся эта реформаторская деятельность Бе­линского в области критикр-публицистического стиля имела громад­ное значение для последующей истории русского литературного язы­ка. Белинский обрабатывает русскую литературную речь, язык про­заических жанров — параллельно с Гоголем и Лермонтовым, наравне с ними и нередко даже в тех же' направлениях, что и они. Поэтому было бы крайне ошибочно ограничивать роль Белинского в истории русского публицистического стиля кругом его словарных и фразеоло­гических нововведений.

Белинский боролся за точный, простой и понятный «образован­ный» и художественно выразительный стиль изложения всякой те­мы— даже научной. «Простота языка, — писал он, — не может слу­жить исключительным и необманчивым признаком поэзии; но изыс­канность выражения всегда может служить верным признаком отсутствия поэзии»2. Осуждая неточность словоупотребления в сти­хотворном языке Бенедиктова, Белинский пишет: «Человек у пего витает в рощах; волны грудей — у него превращаются в грудные вол­ны... Степь беспредметна; сердце пляшет; солнце сентябревое; валы лижут пяты утеса; пирная роскошь и веселие; прелестная сердцегуб-ка и пр.»3. Белинский стремился демократизировать литературную речь, освободить ее от тех ограничений, которые были установлены «светскими» стилями высшего общества. «Из нашей литературы хо­тят устроить большую залу и уже зазывают в нее дам. Из наших литераторов хотят сделать светских людей в модных фраках и белых перчатках, энергию хотят заменить вежливостью, чувство — приличи­ем, мысль — модною фразою, изящество — щеголеватостию, крити­ку— комплиментами; короче — к нам снова зовут восьмнадцатыи век, этот золотой век светской (Profane) литературы»4. Широко вво­дя в публицистический стиль формы живой устной речи, Белинский стремится сжать и упростить синтаксис книжной речи. Рецензируя философические книжки, Белинский пишет: «Я напал на период, зани­мающий в книжке, напечатанной средним шрифтом, четыре страницы

' Белинский В. Г. Соч., т. 1, с. 173—174.



2 Белинский В. Г. Статья «Стихотворения Владимира Бенедиктова». — В кн.-
Белинский В. Г. Соч. М, 1872, ч. 1, с. 265.

3 Там же, с. 267.

* Белинский

1   ...   20   21   22   23   24   25   26   27   ...   35