Скачать 10.92 Mb.


страница25/35
Дата22.01.2019
Размер10.92 Mb.
ТипУчебник

Скачать 10.92 Mb.

Издание третье


1   ...   21   22   23   24   25   26   27   28   ...   35
В. Г. Соч. М., 1875, ч. 2, с. 144.

- 370 —

деЭ нескольких строк. Истинно философский язык, но только совсем не русский!.. Изучению философии должно предшествовать изучение грамматики, так же как изложению философии должно предшество­вать умение ясно, понятно и толковито изъясняться на своем языке»1.



Так постепенно подготовляются стили отвлеченного — журнально-газеткого и научно-популярного — языка. Они тяготеют не только к философской (идеалистической) и опирающейся на нее общественно-политической терминологии и фразеологии: они вбирают в себя эле­менты естественнонаучной и технической терминологии. Гуманитарное эстетическое образование, господствовавшее в русском обществе конца XVIII—первой четверти XIX в., осложняется образованием «реальным», естественнонаучным, промышленно-техническим и поли­тико-экономическим*4.

«Справочный энциклопедический словарь» (СПб., 1847, изд. К. Края) пишет в предисловии: «В последние двадцать лет образова­ние так быстро и повсеместно проникло во все классы нашего обще­ства, что чтение не осталось роскошью, как было прежде, а сдела­лось необходимою потребностью жизни. Доказательством тому служит необыкновенное развитие нашей журнальной литературы, обнимаю­щей все отрасли человеческих познаний и потому требующей изуче­ния таких предметов, о которых прежде людям, не принадлежавшим к числу ученых, не приходилось и слышать. При постоянном чтении журналов и книг стали встречаться понятия, термины и названия, вовсе не знакомые читателя;^ с образованием только общим».

Таким образом, зозделывается почва для оригинального нацио­нально-русского стиля деловой, публицистической и научной прозы. Русский язык становится способным к самостоятельному выражению сложных научных, технических и философских понятий — без посред­ства иноязычных заимствований. В этом отношении чрезвычайно симптоматичны такие признания русского интеллигента, приписанные И. С. Тургеневым в «Дыме» Потугину (относительно процесса само­стоятельного русского «переваривания» понятий, выработанных за­падноевропейской культурой): «Понятия привились и усвоились; чу­жие формы постепенно испарились, язык в собственных недрах на­шел, чем их заменить, —и теперь ваш покорный слуга, стилист весьма посредственный, берется перевести любую страницу из Гегеля... — не употребив пи одного неславянского слова».

Но эти новые стили публицистического и научного языка более или менее установились лишь во второй половине XIX в. 30— ЭД-е годы—это только период брожения и смешения разных соци­ально-языковых стилей.

§ 13. КОЛЕБАНИЯ .ГРАММАТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ В 30—50-х ГОДАХ

^та же неоформленность, противоречивая неустойчивость пере-одной эпохи наблюдается и в сфере грамматики литературной речи.



1 Белинский В. Г. Соч. М., 1875, ч. 2, с. 196.
13* - 371 -

Период от 30-х до середины 50-х годов характеризуется тенденцией к грамматической стандартизации литературного языка, завершением той грамматической нормализации, которая началась в стилях карам-зинской школы и которая затем приняла односторонне догматический характер в грамматических работах Н. И. Греча. Если не бояться парадоксов, то надо выставить такой тезис: по мере того как литера­турный язык в 40—50-е годы теснее сближается со стилями жиаой разговорной речи, с разными профессиональными диалектами горо­да, грамматика нормальной литературной речи, особенно журнально-публицистической, осуждая пережитки областного просторечия, ста­новится все более книжной. Это противоречие — своеобразная черта переходного состояния. В то же время в русском литературном языке с 30—40-х годов усиливается регулирующее влияние книжной грам­матической традиции, устраняющей грамматические дублеты предше­ствующей эпохи.

Нормализация грамматических форм продолжает двигаться по пу­ти устранения пережитков областного просторечия. Формы, осужден­ные карамзинской традицией, но еще продолжавшие жить в литера­турном обиходе, вытравливаются из грамматики '.

Так, например:



  1. Исчезают к 50-м годам просторечные формообразования от слов на -мя типа время — род. пад. Ср. не имел время2; со время побел?; не знал другого имя (Лермонтов); от время и страстей (тоже); поверь, что у него ни время, ни оу.оты на это нет (Крылов); это было б лишь время трата (Пушкин, в сказке) и др.

  2. Постепенно устраняются формы им. пад. имен существительных ср. р. на -ы, впрочем, еще нередки в 30—40-е годы. Ср. у Жуков­ского: и были вечера светилы, как яркие паникадилы; морской гау-бины несказанные чуды (у него же в рифме с груды): у Пушкина — письмы 4; колесы 5; у Вяземского — яйцы6; у Дениса Давыдова — колъцы, горлы7; у Марлинского — яствы 8 и т. п. Ср. частое употреб­ление этих форм в языке Гоголя и Лермонтова.

  3. Запрещен тв. пад на -ью от существительных жен. р. основ на мягкого склонения вроде: неделъю (ср. у Пушкина в переписке, в дневнике Вульфа) и т. п.

  4. Сокращаются постепенно в письменном языке формы дееприча­стий на -учи, -ючи (ср. предупреждения уже у Греча в «Практиче­ской грамматике» 1827 и 1834 гг.)9, хотя спорадически они продол-

1 Ср. некоторый материал по этому вопросу: Лобов Л. П. К истории рус­
ского литературного языка.— Сб. общества историко-философских и социальных
наук при Пермском университете, 1929, вып. 3.

2 Пушкин А. С. Письмо 1833 г.— В кн. Пушкин А. С. Переписка, т. 2, с. 42.

3 Архив Раевских. СПб., 1908, т. 1, с. 193.

* Пушкин А. С. Переписка, т. 2, с. 23.

6 Там же, с. 19.

* Там же, т. 3, с. 292, письмо 1836 г.



7 Там же, т. 3, с. 329.

8 Марлинский А. А. Поли. собр. соч. СПб., 1840, т. 7, с. 235.

9 Ср. указание «Русской грамматики» А. X. Востокова (СПб., 1831), чТ°
«окончание -учи принадлежит особенно просторечию» (§ 78).

— 372 —


лают употребляться (правда, в узком кругу глаголов) и во второй п0ловине XIX в. Интересно, что они, по указанию Л. Толстого, долго сохранялись в разговорной речи разночинцев.

5. Сужается круг употребления многократного вида, и отмирают многие его формы.



Но наряду с этим выравниванием системы литературного языка, с освобождением его от пережитков простого слога наблюдается не­который сдвиг грамматических норм в сторону общеразговорного го­родского языка.

  1. Все ширится сфера употребления окончания в им. пад. мн. ч. существительных муж. р.

  2. Развивается смешение префиксов в некоторых глаголах — на­пример: в и вз: въехать вместо взъехать (но ср. у Пушкина: Лошадь взъехала на сугроб — «Метель»; Я взъехал на отлогое возвышение — «Путешествие в Арзрум»); вбежать вместо взбежать; влезать вместо взлезать (у Лажечникова: Проворно влезла на стену — «Ледяной дом»; у Марлинского: Я со вздохом взлез и т. п.)1.

  3. Нередко проявляются новые отслоения просторечия. Так, про­никает в литературный язык из просторечия «еще одна модификация однократного вида толканул, дерганул. Это значит: чуть-чуть, едва толкнул, дернул»2. Из этого значения развивается значение мгновен­ности действия с оттенком некоторой резкости, силы. Сперва эта форма употребляется в «простонародном» диалоге, но потом укрепля­ется и в литературном языке. Например, у Тургенева: Голос ее как ножом резанул его по сердиу.

Вместе с тем характерно развитие и усиление целого ряда специ­фически книжных грамматических форм. Например:

  1. Формы деепричастий на -я сокращаются в числе, замыкаются в строго определенные грамматические рамки и замещаются образо­ваниями на (и даже на -вши). Н. И. Греч писал: «В глаголах пред­ложных деепричастия производятся от прошедшего, а не от будуще­го совершенного времени, т. е. должно говорить и особенно писать посадив, а не посадя; вынесши, а не вынеся; бросив, а не брося; уст-ремив, а не устремя. Исключения позволительны в глаголах возврат­ных, например убоясъ, возвратясъ, и в стихах, для избежания стече­ния согласных»3.

  2. В категории деепричастий, с сокращением форм на -я, происхо­дит стилистическая переоценка форм прошедшего времени на в и -вши. Хотя и предпочитаются в литературном языке формы на -в, но и формы на -вши постепенно получают права литературного граж­данства, теряя специфическую окраску просторечия. Например, у 1 Ургенева: накрывши голову армяком; у С. Аксакова: обомлевши от Радостной надежды; у Гончарова, Григоровича, Ф. Достоевского

т. п. В связи с ограничением деепричастий на -я группа таких

  1. р13- Чернышев В. И. Правильность и чистота русской речи, вып, 2, с. 354.

  2. еч Н. И. Чтение о русском языке. СПб., 1840, т. 1, с. 297.

4 Там же, с. 45.

с> «Л*" Чернышев В. И. Правильность и чистота русской речи, вып. 2,

— 373 —


форм переходит в категорию наречия (ср. нехотя, молча, сидя, стоя, лежа, не глядя и т. п.).

Востоков в «Русской грамматике» писал: «Глаголы, имеющие деепричастие прошедшего времени на -в, могут иметь оное и с при­бавкою слога -ши; например, знав, знавши, видев, видевши. Но пе­ред приставкою ся или сь вставляется непременно -ши, например, знавшись, видевшись» (§ 78). Востоков же отметил перенос ударе­ния в следующих деепричастиях: смбтря (но также: смотря), глядя, сидя (но также: сидя), стбя (но также: стоя), мблча, ходя (но так-же: ходя). Ср. также: дремля, клепля, трепля, щёпля и щипля (§ 187).

Но Г. Павский *' (1842) заметил: «Окончание вши неприятно для слуха: и потому мы избегаем его, где можно, и... вместо знавши, ко­ловши, читавши охотнее говорим: знав, колов читав»1.

Но во второй половине XIX в. эти грамматические ограничения отпадают.

3. В кругу причастных форм сказывалось влияние официально-канцелярской стилистики, которая повела к случаям образования форм на -ш,ий от глаголов совершенного вида для выражения буду­щего времени. Например, у Гоголя: «человек не предъявящий ника­ких свидетельств и пашпортов»; «приедущий из столицы»2.

Другие книжно-грамматические тенденции вполне определились только во второй половине XIX в., и их удобнее рассматривать при изучении стабилизации грамматической системы к концу XIX в.

В области синтаксиса словосочетания и предложения следует отме­тить вымирание в эту эпоху следующих устаревших конструкций, унаследованных от книжнославянского языка:


  1. Постепенно прекращается употребление быть с дат. пад. нечлен­ного причастия страдательного залога, как, например: «присудил его быть посажену на кол»3; «протодьякон просил быть оставлену в епархии здешней»4; «он нашел средство бы гь выпечатану и даже прочтену»5 и т. п.

  2. Отмирает употребление род. пад. с предлогом от для обозначе­ния действующего лица при причастии страдательного залога. Ср. у Жуковского: «приглашенный от правительства»; у Лермонтова: «по­кинут от друзей» и т. п.

  3. Сокращается употребление приглагольного двойного вин. пад., т. е. вин. объекта и примыкающего к нему предикативного определе­ния (чаще причастия), которое теперь начинает облекаться в форму твор. пад. Например, у Пушкина: «которого привел связанного к се­бе на двор» («Дубровский»); «родительницу привели домой полу­мертвую» («Родословная Пушкиных и Ганнибалов»); ср. у Батюшко­ва: «видели его сидящего»; «узнали идущего навстречу» и т.п.

1 Павский Г, П. Филологические наблюдения. Рассуждение 3-е. СПб., 184л
с. 138.

2 См. примеры: Чернышев В. И. Правильность и чистота русской речи,
вып. 2. с. 236.

3 Пушкин А. С. Кирджали *2.

4 Пушкин А. С. Переписка, т. 3, с. 45.

3 В письме А. И. Тургенева. — В кн.: Осгафьевский архив квязей Вяземскп* СПб., 1899, т. 2, с. 325.

— 374 -


4. Широкое развитие тв. сказуемостного вообще является одним из характерных явлений этой эпохи.

Таким образом, происходившее в 30—50-е годы перемещение гра-нИц между книжной и живой народной речью, процесс переоценки и новой регламентации норм «книжности», процесс сближения литера­турного языка с разговорно-бытовой речью и ее разными диалектами отразились и в основных тенденциях грамматических изменений.

§ 14. ИЗМЕНЕНИЯ В ФОНЕТИЧЕСКИХ НОРМАХ ЛИТЕРАТУРНОЙ РЕЧИ

В области фонетики прежде всего возникает проблема нормализа­ции фонетического облика заимствованных слов. В литературном языке XVIII и начала XIX в. произношение этих слов подчинялось или бытовым навыкам просторечия, или нормам звуковой системы того языка, из которого слово заимствовано. Поэтому в обиходе об­разованного общества наблюдалась двойственность произношения заимствованных слов. Некоторые из них успели укрепиться в просто­речной форме, например: ярманка, анбар, азарт, азартный, лился, шлафор (или шлафорк). В других допускались параллельные произ­ношения: английский (ср. у Пушкина: подобный английскому сплину к т. п. Ср. замечание Г. Павского: «...только новейшие лжемудрство-ватели, и то недавно, ввели в правописание и даже в выговор язык английский вместо англицкий»1), аглицкий и английский (ср. у Го­голя); галдарея (с оттенком устарелости) и галерея; пашпорт, пач-порт и паспорт и т. п. Напротив, большинство выражений сохраняло свою иноязычную форму. В речи демократических слоев общества не было твердой бытовой традиции произношения заимствованных слов. Напротив: было резкое колебание между книжным произношением написания слова — иногда с перестановкой ударения — и между про­сторечно-бытовым «искажением» его фонетического облика. Поэтому необходимо было установить некоторое единообразие в нормах про­изношения. Эта проблема уже была поставлена в конце XVIII — на­чале XIX в., когда происходило «очищение» литературно-салонных стилей от «низкого», просторечия. Теперь выдвигается правило: за­имствованные слова должно произносить так, как они по-русски пи­шутся. «Справочное место русского слова»2 дает интересные факты колебаний в произношении этой категории слов. Например, амбар. «Не должно писать: анбар, анбарщик (23); триумф, а не триунф, триунфальный (110); шампанское, а не шанпанское (123); амфи­театр, не должно писать: анфитеатр (3); камфора, а не канфора, кан-фарный (47); лампа, а не ланпа (53); почтамт, а не почтант (88). *-р. бомбардир. Не должно говорить: бонбардир, бонбардирование». Осуждаются случаи перестановки и диссимиляции плавных и носо-



Павский Г. П. Филологические наблюдения. Рассуждение 2-е. СПб., 1850, В скобках указываются страницы второго издания 1843 г.

— 375 —


вых: пелеринка, а не перелинка (82); рапира, а не лапира (95); пан. томима, а не панюмина (80) и т.п.; отвергается произношение ры после согласного: бриллиант. Не должно произносить: брылиант, брылиантовый (12); и т. п. Отмечаются явления морфологического искажения заимствованных слов: пропорция, а не припорция (92); проспект, а не пришпект или преспект (93); фонтан, а не фонтал (115); кабриолет. Не должно произносить кабрылет, кабрылетка (46) и мн. др. Ср. еще несколько примеров: доктор. Не должно про­износить: додсгор (32); желе. Не должно говорить: жиле (38); ил-люминация. Не должно говорить: лиминация (43); канарейка. Не должно писать н говорить: кинарейка (47); мануфактура. Не должно говорить: манифактура (58); министр. Не должно произно­сить: министер (61); мундштук, а не мунштук (63); одеколонь, а не лоднколон и окидолон (74); парикмахер, а не парикмахтер (81); шоколад, а не шеколад или шмколад (124); скелет, а не шкилет (103); унтер-офицер, а не ундер, или ундер-офицер и мн. др. под.1 Любо­пытны также указания на перестановку ударения: «Вольтер. Не должно произносить: Вольтер» (19).

Необходимо помнить, что в книге «Справочное место русского слова» предисловие гласит: «В справочном месте русского слова со­браны и исправлены ошибочные выражения, вкравшиеся в наш раз­говорный и письменный язык, слова, произносимые неправильно или употребляемые не в точном их значении, и притом не одними просто­людинами, но и людьми образованными. На ошибки простонародья не обращено здесь никакого внимания...» Далее подтверждается, что примеры «выбраны из разговорного языка хорошего общества, из новейших сочинений писателей, занимающих не последнее место в нашей литературе, из журналов и газет» (III—IV). В связи с этим приобретают особенный исторический интерес и правила произноше­ния некоторых русских и церковнокнижпых слов: отсрочка, а не от-строчка (78); понравиться, а не пондравиться (87); поздравить, а не проздравить (86); завтрак, а не завтрик (40); вторник, а не автор-ник (20); нынче, а не нонче (69); жизнь, а не жисть (39); ужас, а не ужесть, про ужести (111) и др. под.

Очень характерно, что некоторые правила произношения заимст­вованных и русских слов указывают на рост влияния петербургского произношения. Петербургское произношение, ориентирующееся на письмо, на книжное чтение, влияет на фонетическую систему литера­турного языка2. Особенно показательны в этом отношении три кате­гории явлений:

1. Объявляется областным мягкое произношение р перед губны­ми и заднеязычными в случаях так называемого второго полногла­сия: верх. Не должно писать и говорить: ве'рьх, верьхний, верьховои,



1 В связи с процессом нормализации фонетического облика заимствованны"
слов находится и унификация форм рода в именах существительных, имевши"
дублетные образования, например: форс и фарса, карьер и карьера, комод и ко­
мода
и др. под

2 Ср. петербургское ея вместо ее, ср.: Кошутич Радован. Граматика русског
]езика. Пг., 1919, с. 401.

— 376 —


вСръхом; правильно: верх, верхний, верховой, верхом (16); первый, не перьвый (82); сперва, а не сперьва (105).

2. Признается нормальным произношение чн, а не шн: гречневый.
Часто пишут неправильно: грешневый блин, грешневая каша; долж-
н0 писать и произносить: гречневый, гречневая (29); коричневый.

Материал, собранный С. П. Обнорским из академических словарей yVIH и XIX вв., убеждает в том, что к 40-м годам XIX в. москов­ское просторечное произношение шн очень сократилось. В Акад. сло­варе 1847 г. «устойчивое шн имеют только четыре слова: башмашник и производные, дурнишник, прачешный, соляношный. Для остальных же слов здесь уже как нормальное явление отмечается возможность двойственного написания, следовательно, и произношения». Под влия­нием тенденции к «литературному» произношению появляется -чн-даже в таких словах, как будничный (первоначально буднишний с суффиксом -шн-; ср. всегдашний)1.



3. Распространяется мягкое произношение и, перед и в иностран­
ных словах: медицина. Не должно говорить медицына, медицынский
совет;
правильно: медицина, медицинский» (59); цирюльник,

Любопытно, что Павский в первом томе своих «Филологических наблюдений» (1841) настаивал на твердом выговоре ц и убеждал, что после ц гласная всегда произносится как ы: цыган, цыфра, пор­ция, лекцыя. Однако позднее Я. К. Грот, близкий к петербургскому обществу, не соглашался с этим: «Перед согласными слог ци дейст­вительно выговаривается по большей части цы (медицина), но в не­которых случаях, а особливо перед мягкою гласною я, немногие поз­воляют себе такое произношение; по крайней мере в образованном кругу говорят ясно: лекция, провинция, станция, Греция. Это дока­зывает, что ц может также умягчаться. Перед таким ц буква н всег­да подвергается умягчению: Франция, индульгенция произносятся как Франьция, индульгеньция»2.

Петербургское произношение усилило свои притязания на обще­литературное значение во второй половине XIX в.

Таким образом, основными процессами истории русского литера­турного языка в период от 30-х до середины 50-х годов должны быть признаны такие явления: 1) ограничение церковнославянизмов и и-х етилистическое преобразование; 2) смещение и смешение границ между системами книжного и разговорного языка, растущее влияние Живой народной речи на литературный язык; 3) профессионализация И диалектизация литературной речи, преимущественно иа основе язы­ка города с его социально-стилистическими и диалектологическими Дроблениями; 4) распад и преобразование прежних аристократических литературно-художественных стилей; 5) формирование жанров газет-но-публицистической, журнальной и научно-популярной речи и рост ™х значения и 6) рост литературного значения разночинско-демокра-Тических стилей.

См.: Обнорский С. П. Сочетание чн в русском языке.— В ки.: Труды ко­миссии по русскому языку АН СССР. Л„ 1931, т. 1, с. 107—110, ' рот Я. К. Филологические разыскания, с. 245.

— 377 —


IX. Язык Гоголя и его значение

в истории русской литературной

речи XIX в.

§ 1. ПОЛОЖЕНИЕ ГОГОЛЕВСКОГО ЯЗЫКА

В ЛИТЕРАТУРНО-ЯЗЫКОВОЙ БОРЬБЕ

30—50-х ГОДОВ

Той литературной личностью, которая в эпоху 30—50-х годов стояла в центре языковой борьбы, был Гоголь. К нему, к его произ­ведениям тянулись нити от большей части литературно-художествен­ных стилей. Язык Гоголя отдельными своими приемами оказывал решительное влияние и на публицистические стили литературного языка. В языке Гоголя находили опору тенденции и к профессиона­лизации и к демократизации литературного языка. Реалистические принципы литературной обработки бытового диалога исходили из стилистической системы Гоголя. Гоголевские образы, фразы, приемы изображения действительности входили в «общую» систему литера­турного выражения. Правда, не все стороны творчества Гоголя были с точки зрения стиля эпохи равноценны. Так, украинская стихия гоголевского языка встречала сочувственный отклик лишь в творче­стве земляков Гоголя (Е. Гребенки, П. Кулиша и др.). Архаические, романтико-риторические и церковнокнижные элементы гоголевского языка и связанные с ними формы идеологии не находили развития в возобладавших стилях литературной речи. «Гоголевское» в аспекте литературного языка сводилось преимущественно к сложным экспрес­сивным формам комической издевки и иронии, к «неистощимой поэзии комического слога» и к «чудному дару подслушивать устную речь говорящего русского человека и менять ее по характеру, свойст­вам, мгновенному чувству лиц, им выводимых»1. Язык Гоголя пред­ставлялся наиболее полной системой литературного выражения, включавшей в себя не только стили литературного языка предшест­вующей эпохи, но и отражавшей сложный поток социально-групповых диалектов города и деревни. И вместе с тем, язык Гоголя как писа-

1 Шевырев С. П. Взгляд на современную русскую литературу. Состояние русского языка и слога.—Москвитянин, 1842, № 2, с. 180; ср. также мою книг? «Этюды о стиле Гоголя». Л., 1926.

— 378 —


теля, пришедшего в Россию из другой страны — из Украины, не был неликом скован традициями и нормами старорусской аристократиче­ской речевой культуры: он пестрел диалектальными «неправильно­стями». Все это ставило язык Гоголя на рубеже между старыми «аристократическими» и новыми демократическими стилями литера­турного языка.

Эпоха Гоголя была революционной эпохой в истории русского литературного языка. Обозначились принципы и приемы более широ­кого нового национально-демократического перерождения литератур­ной речи. Естественно, что в поисках самостоятельной литературно-языковой поэзии Гоголь должен был пережить много уклонов и коле­баний.

В языке Гоголя диалектически совмещались революционные и архаистические, реставрационные тенденции '. История изменений гоголевского стиля осложняется еще двуязычием Гоголя, смешением в его литературной системе разных элементов русского языка с фор­мами языка украинского. И все же языковая и стилистическая эво­люция Гоголя тесно связана с общей языковой жизнью эпохи.

Самостоятельное отношение Гоголя ко всем основным вопросам литературно-языковой борьбы 30—40-х годов не сразу установилось и определилось. Оно менялось в течение 30-х годов, и лишь к самому концу их наметились твердые основы широкой, стройной и цельной литературно-языковой концепции. «Мертвые души» явились литера­турным манифестом, раскрывавшим сущность русской национально-языковой политики в понимании Гоголя2.

§ 2. ДИАЛЕКТАЛЬНЫЙ И СТИЛИСТИЧЕСКИЙ

СОСТАВ ГОГОЛЕВСКОГО ЯЗЫКА

ДО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ 30-х ГОДОВ

В стиле гоголевских произведений первой половины 30-х годов, кроме традиционного «нейтрального» фонда средств общелитератур­ной речи, рельефно выступали следующие четыре основных языковых пласта: 1) украинский «простонародный» язык; 2) стили русской разговорной речи и русского национально-бытового просторечия; 3) русский официально-деловой язык, преимущественно его канце­лярские стили, иногда с примесью разговорно-чиновничьего диалекта и 4) романтические стили русской литературно-художественной и публицистической речи. Их взаимодействие и соотношение ко второй половине 30-х годов уже пережили сложную эволюцию.

Попытка Гоголя сразу же включиться своей стихотворной поэмой «1анц Кюхельгартен» в систему русской поэтической речи, направить

См.: Будде Е. Ф. Значение Гоголя в истории русского литературного язы­ка- ЖМНП. 1902, № 7; Мандельштам И. Е. О характере гоголевского стиля. лава из истории русского литературного языка. СПб.— Гельсингфорс, 1902; ихонРавов Н. С. Заметки о словаре, составленном Гоголем.— В кн.: Тихонра-8С Соч. М., 1898, т. 3, ч. 2.

См. мою статью «Язык Гоголя» в сб.: Н. В. Гоголь. Материалы и иссле­дования. М—Д., 1936, т. 2.

— 379 —


свой язык по основному руслу, в котором двигались стили корифеев русской литературы, окончилась неудачей. Слабость гоголевского сло­га, «незрелость дарования относительно к слогу, языку и стихосложе­нию» была очевидна '. Сложная атмосфера литературной стилистики 20-х годов не была родным воздухом для Гоголя. Слишком ощутите­лен был на языке молодого поэта налет «провинциализма». И Гоголь избирает другой стилистический путь, на который влекут его, кроме национальной и социальной почвы, взрастившей писателя, литератур­ная традиция, увлечение русского дворянского общества прозой Вальтера Скотта и романтический интерес к «народности», вызвав­ший моду на «малороссийское».

Параллельно для своих упражнений в «высоких» стилях русско­го литературного языка Гоголь избирает не только романтически-по­вествовательные и лирические жанры, но и жанры эстетико-патети-ческих, критико-публицистических и научно-исторических статей, в которых раскрывалась семантика художественного «образа автора». Это был путь романтической риторики, которая снабжала стили рус­ского литературного языка 20—30-х годов новыми формами отвле­ченной фразеологии и символики (ср. язык прозы Д. Веневитинова, кн. В. Ф. Одоевского, Ив. Киреевского, Н. Полевого, Н. Надеждина, ранних произведений В. Г. Белинского и др.).

Идея народности в русском литературном языке начала XIX в. была тесно связана с процессом художественно-речевого формирова­ния национальных характеров. Потребность национализации и демок­ратизации приемов литературного выражения вела к выходу за гра­ницы языковых норм стародворянского салонного круга. Выстраива­лась вереница рассказчиков из среды провинциального дворянства, купечества, чиновничества и крестьянства (ср. «Повести Белкина», повести и рассказы М. П. Погодина, О. Сомова, Вл. Даля — Казака Луганского, В. Ушакова и др.). В языковом плане это был процесс обрастания литературного повествования свежими побегами живой устной речи, ее разных диалектов и стилей. Гоголь пользуется в сво­их повестях не только русским народным языком, но и украинским. Украинский язык, с точки зрения великодержавных позиций высше­го общества, великодержавного самосознания той эпохи, был лишь провинциальным ответвлением русской «природы». Он рассматри­вался как язык местного домашнего обихода. И только в этой функ­ции он и мог попасть в русскую литературу XIX в. как выражение и отражение народных украинских типов (преимущественно с коми­ческой окраской). Но романтическое понимание народности в начале XIX в. сближало простонародный язык и разговорное просторечие с живой народной «устной словесностью» и с древнерусской письмен­ностью нецерковного содержания. Вполне понятно, что в эпоху ро­мантического увлечения «народностью» украинская народная словес­ность н украинский язык в силу своей экзотичности должны были

1 Ср. рецензию Н. Полевого в «Московском телеграфе», 1829, № 12; в «Се­верной пчеле» 1827, № 87; О. Солюва в «Северных цветах, иа 1830 год», с. 77—78.

— 380 -,


лметь в русском обществе особенный успех. В статье «О малороссий­ских песнях» Гоголь писал: «Только в последние годы, в эти време­на стремления к самобытности и собственной народной поэзии, обра­тили на себя внимание малороссийские песни, бывшие до того скры­тыми от образованного общества и державшиеся в одном народе. До того времени одна только очаровательная музыка их изредка зано­силась в высший круг, слова же оставались без внимания и почти ни в ком не возбуждали любопытства». Характерна здесь же оценка дитературного значения народной поэзии: «На всем печать чистого первоначального младенчества, стало быть — и высокой поэзии»1. Таким образом, в составе самой украинской языковой стихии наме­чается стилистическая двойственность: украинское просторечие и по­вествовательно-бытовые стили украинской народной словесности в аспекте русской литературно-языковой эстетики рассматриваются преимущественно как источник национально-характеристических кра­сок при обрисовке народных украинских провинциальных типов, а украинская песенная поэзия провозглашается источником лиризма в стиле условных украинско-литературных мелодий. Для характерис­тики отношения русского «общества» 30—40-х годов к украинской струе в составе русской художественной литературы — очень красоч­на рецензия В. Г. Белинского на сборник «Ластовка» (1841)2. Симп­томатично, что Белинский начинает с важного вопроса: «Есть ли на свете малороссийский язык, или это только областное наречие?»

В ответ указывается, что «малороссийский язык действительно существовал во времена самобытности Малороссии и существует те­перь — в памятниках народной поэзии тех славных времен». Грань кладется эпохой Петра I. По мнению Белинского, до этого времени не было классовой дифференциации украинского языка. У вельмож­ного гетмана и простого казака «язык был общий, потому что идеи последнего казака были в уровень с идеями пышного гетмана. Но с Петра Великого началось разделение сословий. Дворянство, по ходу исторической необходимости, приняло русский язык и русско-евро­пейские обычаи в образе жизни. Язык самого народа начал портить­ся... Следовательно, мы имеем полное право сказать, что теперь уже нет малороссийского языка, а есть областное малороссийское наре­чие, как есть белорусское, сибирское и другие, подобные им област­ные наречия».

Так как, по мнению Белинского, жизнь украинского высшего об­щества «переросла малороссийский язык, оставшийся в устах одного простого народа», то отсюда делается вывод о невозможности укра­инской литературы и украинского литературного языка. «И какая разница в этом случае между малороссийским наречием и русским языком! Русский романист может вывести в своем романе людей всех сословий и каждого заставить говорить своим языком; образованного

1 Гоголь Н. В. Соч., 10-е изд./Под ред. Н. С. Тихонравова. М. — СПб., 1889,
т- ->, с. 287 и 291; в дальнейшем указываются только том и страницы этого из­
дания*1.

2 См.: Белинский В. Г. Соч. М., 1875, ч. 6. с. 200—202.

— 381 —


человека — языком образованных людей, купца — по-купечески, сод. дата — по-солдатски, мужика — по-мужицки. А малороссийское наре­чие одно и то же для всех сословий — крестьянское». («Простова­тость крестьянского языка» ограничивает украинскую поэзию сферой «мужицкой жизни». «Какая глубокая мысль,— восклицает Белин­ский,— в этом факте, что Гоголь, страстно любя Малороссию, все-таки стал писать по-русски, а не по-малороссийски!» И это — несмот­ря на то, что Гоголь как гений — «полный властелин жизни», что «для творческого таланта Гоголя существуют не одни парубки и див-чата, не одни Афанасии Ивановичи с Пульхериями Ивановнами, но и Тарас Бульба со своими могучими сынами».

Отношение самого Гоголя к украинской языковой стихии в стиле «Вечеров на хуторе» было условно-литературное. Привкус этой ус­ловной литературности был заметен и в речевых оценках самих геро­ев. Беспримесный украинский язык считался «мужицким наречием», а русский — «грамотным» языком. Так, в «Ночи перед рождеством», в начале повести, кузнец Ваку\а изъясняется перед читателем и на русско-украинском условном литературно-разговорном языке, и па русском просторечии, и на языке романов и повестей («Чудная, не­наглядная Оксана, позволь поцеловать тебя»; «А я ее так люблю, как ни один человек на свете не любил и не будет никогда любить...» и т. д.), и на языке народной поэзии в его литературной переделке («Если бы меня призвал царь и сказал: «Кузнец Вакула, проси у меня всего, что ни есть лучшего в моем царстве, все отдам тебе. При­кажу тебе сделать золотую кузницу...» и т. д.; «Стоит, как царица, и блестит черными очами» и т. п.), и на мещанском языке бывалых людей (в разговоре с Пацюком: «Дай боже тебе всего, добра всякого в довольствии, хлеба в пропорции!») (Кузнец иногда умел ввернуть модное слово: в том он понаторел в бытность еще в Полтаве, когда размалевывал сотнику досчатый забор)»; «Свинины ли, колбас, муки гречневой, ну полотна, пшена, или иного прочего, в случае потребное-ти... как обыкновенно между добрыми людьми водится... не поску­пимся. Расскажи хоть, как, примерно сказать, попасть на дорогу к не­му?»). С переносом действия в Петербург вся речевая атмосфера меняется. Выступают искусственные признаки противопоставления русского языка украинскому:

«Что ж, земляк»,— сказал приосанясь запорожец и желая пока­зать, что он может говорить и по-русски: «Што, балшой город!». Кузнец и себе не хотел осрамиться и показаться новичком, притом же, как имели случай видеть выше сего, он знал и сам грамотный язык. «Гоберния знатная!» отвечал он равнодушно: нечего сказать, домы балшущие, картины висят скрозь важные. Многие домы непи­саны буквами из сусального золота до чрезвычайности. Нечего ска­зать, чудная пропорция]» Запорожцы, услышавши кузнеца, так сво­бодно изъясняющегося, вывели заключение, очень для него выгод­ное» (I, 133, 554).

Еще резче эти условно-литературные функции украинского языка подчеркнуты в сцене бесед запорожцев с Потемкиным и царицей. В казацкую речь внедряются чистые, не русифицированные украи-

■ — 382 —

иизмы (Та ecu, батька... Та спасиби, мамо\... и др,). Они выделены курсивом. Мало того, они комментируются автором при посредстве ссылки на «лингвистический вкус» кузнеца Вакулы.

«Як же, мамо! Ведь человеку, сама знаешь, без жинки нельзя усить», отвечал тот самый запорожец, который разговаривал с кузне­цом, и кузнец удивился, слыша, что этот запорожец, зная так хоро­шо грамотный язык, говорит с царицею, как будто нарочно, самым грубым обыкновенно называемым мужицким наречием...»

Таким образом, Гоголь был далек от социологической дифферен­циации самого украинского языка. В гоголевском стиле социальные грани вносились в украинскую стихию формами смешения ее с диа­лектами и стилями русского языка. Однако и здесь диапазон колеба­ний не широк. Гоголь писал по условным литературным понятиям своего времени — о «счастливой Авзонии», о «танцующем и поющем» украинском народе, о казаках, о провинциальных чиновниках и ста­росветских помещиках. Лишь в самом конце 30-х годов, в эпоху пере­делки текста «Тараса Бульбы», Гоголь задумался над вопросом о классовой дифференциации «древних казаков», о социальной природе и историческом значении народной поэзии и — в связи с этим — над вопросом о «языке» казаков. Сохранилась такая заметка среди бу­маг Гоголя: «Слова два скажу о языке.— Несправедливо приписыва­ют древним козаком козацкие и чумацкие какие-то поступки. Что придали и заставили их так говорить и действовать бандуристы — это не доказательства: они пересказывали по своим понятиям и ре-^чам: песни сочинялись в народе и большей частью после той эпохи, которую они изображают» (I, 629).

Украинская примесь в составе повествовательного стиля Гоголя неотделима от характера рассказчиков. Рудый Панько как издатель «Вечеров на хуторе близ Диканьки» очень колоритно описывает со­циально-языковую позицию — свою и своих приятелей. Это — мир провинциального «хуторянского» захолустья, далекий от «большого света», т. е. от высшего общества. «Вечера» вступают в живую тра­дицию «народной» романтической литературы, претендующей на де­мократизм. С точки зрения норм «большого света» речь украинского хуторянина должна быть признана (как иронически предполагает и пасичник) «мужицкой». Против этого Рудый Панько возражает: рас­сказчики были «люди вовсе не простого десятка, не какие-нибудь му­жики хуторянские». Это — деревенская аристократия, вроде сельских рассказчиков Вальтера Скотта. Однако и в этой среде и в ее языке Замечается социальное расслоение. Устанавливается явный стилисти­ческий антагонизм между хуторянскими «деревенскими» краснобая­ми — Фомой Григорьевичем, на сгороне которого оказывается и сам "удый Панько,— и гороховым паничом из Полтавы, который принад­лежал к «знати» и даже «обедал раз с губернатором за одним сто­лом» (I, 97). Гороховый панич («ще зовсим молода дитына») изоб­ражается городским «аристократом», сторонником литературно-книж­ной, «печатной» романтической культуры слова, с ее вычурным, «хит-Рым» языком.

Новизна гоголевского стиля заключалась в обнаженном демокра-

- 383 —

тизме примеси украинского «простонародного» языка. Характерно, что Гоголь явно демократизирует и украинизирует язык Фомы Гри­горьевича.



Но не менее показательно, что язык «Вечеров на хуторе близ Ди-каньки», несмотря на устранение во второй части горохового панича (рассказывавшего «таким вычурным языком, которого много остря­ков и из московского народу не могло понять»), «урбанизуется», те­ряет все более и более простонародно-украинский колорит.

Урбанизация украинско-русского стиля находит свое заключитель­ное выражение в языке «Миргорода». Здесь происходит решитель­ный отрыв гоголевского повествовательного стиля от украинского простонародного языка. Конечно, отражения грамматических и лек­сических «украинизмов» в языке автора не исчезли (например, в язы­ке «Старосветских помещиков»: «Душа стосковалась за человеком»; «перед ужином Афанасий Иванович еще кое-чего закутывал» и т.п.). Но они не несли стилистической и характеристической функции (кро­ме, конечно, обозначений предметов, воспроизводивших обстановку украинского поместья). Украинский простонародный язык свободно вливается лишь в диалогическую речь персонажей.

Гоголь теперь резко отделяет живой украинский язык от стилей украинской народной поэзии. Изучение процесса переработки «Тара­са Бульбы» показывает, что само понятие литературного «украиниз­ма» в сознании Гоголя, ставшего на точку зрения русских национа­листов, подверглось решительному преобразованию. Народно-поэти­ческая украинская фразеология, символика, образные семантические и синтаксические формы песенного языка расцениваются Гоголем как живые источники «славянского» национально-языкового духа и обра­батываются в стиле гомеровских поэм. Украинский же простонарод­ный язык рассматривается как областной диалект русской народной речи '. Простонародные украинизмы в языке Гоголя становятся про-винциализмами в составе русского просторечия. Функции и роль их, особенно в употреблении глагольных форм вида и в приемах глаголь­ного управления, немаловажны, хотя Гоголь продолжает вести с ни­ми упорную борьбу и в конце 30-х и в начале 40-х годов.

Так, в первоначальных редакциях «Женихов» и «Ревизора» иног­да проскальзывали украинизмы и, во всяком случае, формы и слова, чуждые общим нормам русского городского просторечия. Напримео, в речи Кочкарева: «Дела не смыслишь, так не совайся» (VI, 28); «ну, что с тебя за надворный советник» (VI, 47).

В «Ревизоре» в речи городничего: «...листья табаку, называемого бакуном» (VI, 67); «Купцы и мещане на меня страх озарятся» (VI, 70); «А потом, как разодмет тебе брюхо, да набьешь себе карман, так и «почтенный» (VI, 132).

В речи Хлестакова: «Верно лежал на кровати. Вся искомкана» (VI, 80); «Дмется, так расписывает, что его и на небо подняли и в



1 См. примеры украинизмов в русском языке Гоголя в кн.: Мандельш­там И. Е. О характере гоголевского стиля. Глава из истории русского литератур­ного языка, с. 213 н след.

— 384 —


гамый рай внесли» (VI, 153); «Зачем мне уж было надевать тогда Нового фрака?» (VI, 181).

Все эти провинциализмы в окончательном тексте комедий были устранены '.

Украинский простонародный язык сочетался в творчестве Гоголя с формами русского литературно-книжного языка при посредстве сти­лей русской устной речи. В повествовательном стиле Гоголя русский пазговорный язык был очень близок к «простонародной» речи. Одна­ко в повествовательном стиле первой части «Вечеров на хуторе» рус­ское просторечие было почти исключительной принадлежностью ска­за Фомы Григорьевича и Рудого Панька.

Процесс «урбанизации» гоголевского сказа ведет к смягчению «простонародности» языка. Просторечие принимает более «светские», городские формы. К таким формам просторечия вели и те следы бур­сацкого, семинарского диалекта, которые были заметны в языке Фо­мы Григорьевича и перешли затем в повествовательный стиль отрыв­ка «Учитель», «Вия» и «Тараса Бульбы».

Но уже в повествовательном языке «Ночи перед рождеством» на­чинают встречаться слова и выражения «должностного» просторечия. Например: «бедный чорт припустился бежать, как мужик, которого только что выпарил заседатель» и т. п. В языке повести об Иване Федоровиче Шпоньке сфера городского просторечия несколько рас­ширяется. Вместе с тем связь его со стилями официально-делового или канцелярского языка и разговорного «должностного слога» ста­новится крепче и заметнее. Так, с одной стороны, появляются от­дельные формы школьно-арготического («урока в зуб не знал») и военного («стал в вытяжку») просторечия. С другой стороны, ощуща­ется и привкус канцелярско-делового языка. Например: «Эти дела более шли хуже, нежели лучше», «долгом почитаю предуведомить» и т. д. Колебания в приемах употребления просторечия и в его сти­листическом составе еще дают себя остро чувствовать и в языке «Миргорода». Так, в повествовательном стиле «Старосветских поме­щиков» просторечие представлено бледно и бедно: «Жаловались на животы свои».,, «ужасно жрали все в дворе» и т. п. Зато в «Вие» повествовательный язык включает в себя много просторечных выра­жений, например: «богослов уже успел подтибрить с воза целого ка­рася»; «он всегда имел обыкновение упрятать на ночь полпудовую краюху хлеба»; «сосчитать, сколько каждый из них уписывал за ве­черею галушек»; «решился воспользоваться и улизнуть»; «философ... издал глухое крехтание»; «фукнул в обе руки» и др. под.

Но еще сложнее и ярче формы просторечия в языке повести о Двух Иванах. Здесь — непринужденная, грубая стихия провинциаль­ной, фамильярно-бытовой разговорной речи, то с уклоном в «просто-НаРодность», то в «должностной слог» мотивируется образом рассказ­чика — того же Рудого Панька, но как бы переселившегося в уездный ГоРод («уходился страх» и т. п.).



1 п ..

,-т< однако ср. сохранившееся и в окончательном редакции слово кумиться:



1 там кумаешься да крадешь в ботфорты серебряные ложечки» (VI, 171).

- 385 -


Близость социального облика подставного рассказчика к изобра­жаемой среде разрушает границы между языком повествования и диалогической речью персонажей (ср. в речи Ивана Никифоровича: «С вами говорить нужно гороху наевшись»; «Что вы там раскудах­тались»?; «Я вам, Иван Иванович, всю морду побью» и т. п.).

Перенесение сферы действия в Петербург знаменовало разрыв Го­голя с системой провинциального «украинизированного» просторе. чия. В языке петербургских повестей сфера просторечия впитывает в себя все более и более элементов фамильярно-бытовой речи город­ской технической интеллигенции, чиновничества, офицерства. Но эти стили просторечия в творчестве Гоголя первой половины 30-х годов еще очень бедны сословными и профессиональными красками. Они используют «нейтральный» фонд устно-бытовой лексики, свойствен­ной людям неаристократического круга и не стесненной этикетом са­лона. В языке «Портрета»: «мужики обыкновенно тыкают пальцами»; «о чем калякает народ»; «та же набившаяся, приобыкшая рука»; «ко­пался его лакей»; «не хвастал, не задирался»; «штоф чистой русской водки, которую они однообразно сосут весь день» «отпустить спрсста глупость» и т. п.

В «Невском проспекте»: «вот он продрался-таки вперед»; «этих хладнокровных девиц чрезвычайно трудно расшевелить»; «Миллера это как бомбою хватило»; «поцелуй, который, уходя, Пирогов влепил нахально в самые губки»; «живет на фуфу»; «он уже совершенно был накоротке» и мн. др.

Элементы непринужденного просторечия пробивались и в литера­турно-книжный — описательный и публицистический — язык Гоголя. В этом смешении чувствовалась осознанная художественная цель: разрушение старой системы литературно-книжных стилей (ср. широ­кое применение разговорной лексики и разговорных конструкций в пушкинском языке с конца 20-х годов). Например: в статье «О сред­них веках»: «Ум человека, задвинутый крепкою толщею, не мог иначе прорваться»; «Вся Европа, двинувшись с мест, валится в Азию»; в статье «Об архитектуре нынешнего времени»: «Прежде нежели дос­тигнет истины, он (ум) столько даст объездов»; в лирическом отрыв­ке «Жизнь»: «протянувши свою жилистую десницу»; в статье «О ма­лороссийских песнях»: «Из этой пестрой кучи вышибаются такие куплеты, которые поражают самою очаровательною безотчетностью поэзии»; в статье «Последний день Помпеи»: «всякий... топорщится произвесть эффект» и мн. др.

Также для романтического стиля молодого Гоголя характерны не­мотивированные срывы в просторечие, иногда с провинциально-укра­инским отпечатком. Например: «Ослепительные удары солнечных лу­чей зажигают целые живописные массы листьев, накидывая на ДРУ' гие темную, как ночь, тень, по которой только при сильном ветре прыщет золото»; в «Страшной мести»: «Алые, как кровь, волны хлс бещут и толпятся вокруг старинных стен» и т. п. Вместе с тем пери­фразам высокого романтического стиля соответствовало как антитезис ироническое использование описательных выражений в просторечном языке комического повествования. Например, в отрывке «Учитель»-

- 386 —


Обстоятельство... надвинувшее облако недоразумения на ум его»; отрывке «Успех посольства»: «Разноголосый лай прорезал облекав­шую его тучу задумчивости» (V, 55) и т. п.

Итак, Гоголь вслед за Пушкиным сближает литературный язык с *ивой устно-народной речью, свойственной обществу неаристократи­ческого круга. Этот национальный фонд просторечия входит и в по­вествовательный язык автора. Многие слова, формулы, обороты сво­бодно передвигаются из речей персонажей разного социального по­ложения в стиль повествователя.

В языке Гоголя до середины 30-х годов обнаруживается подвиж­ной и еще небогатый запас таких «внелитературных» слов, при по­средстве которых накладываются характеристические краски на речь персонажей из неинтеллигентного круга: Ирина Пантилимоновна, тет­ка невесты из «Женихов», говорит: «Да ведь Алексей-то Дмитриевич уж такой человек, такой политичный, так авантажно держится...»; в речи Осипа («Ревизор»): «Деньги б только б были, а жизнь тонкая и политичная»; «И ты невежливого слова никогда не услышишь, об­ращение самое политичное: тебе всякий говорит «вы». Ср. употребле­ние' слова политичный в языке Селифана. Ср. применение этого сло­ва в повествовательном стиле «Мертвых душ»: «политичное держа­ние за белые ручки».

Также небогат в языке Гоголя этой эпохи и круг экзотических русских «простонародных» и областных слов, например мигач в речи свахи Феклы («Женихи», VI, 37). Ср. в «Мертвых душах» — в по­вествовательном стиле: мигача и щеголя. Телепень — в речи Кочка-рева («Женихи»): Телепень! Глупее барана!; в письме Хлестакова («Ревизор»): «Теперь по милости этих телепней у меня не только на дорогу, но даже будет чем и дома покутить».

Таким образом, Гоголь стремится ввести в систему литературного выражения демократические стили просторечия, свойственные широ­ким массам городского и отчасти даже сельского населения.

Стили просторечия в языке Гоголя соприкасались и смешивались с канцелярской, официально-делоэой речью.

Стили канцелярской речи, смешанной с формами разговорно-чи-вовничьего диалекта, были известны Гоголю как деловой государст­венный язык.

Если в повествовательном языке первой части «Вечеров на хуто­ре» должностные выражения редки, спорадичны — например: «обли­чить во лжи бесстыдного поносителя» («Сорочинская ярмарка»); "подрывая монополию амбарного кота» («Майская ночь») и некото­рые другие (ср. в речи головы: «резолюцию всем им учиним»), то Уже в стиле повести о Шпоньке примесь делового слога становится значительнее. Но лишь «Повесть о том, как поссорился Иван Ивано­вич с Иваном Никифоровичем» можно считать началом, истоком этой Речевой струи в составе гоголевского языка. Например: «хотел что-то пРисовокупить»; «как будто с особенным намерением усугубить ос­корбление»; «табак, адресуемый в нос»; «перед начатием чтения»; мУДрый блюститель порядка»; «бумагу пометили, записали, выста-или нумер, вшили, расписались» и мн. др. Ср. здесь же элементы

— 387 —

должностного «арго»: «забежать зайцем вперед»; «состряпало такую бумагу» и т. п.



Официально-деловая канцелярская речь явственно проступает в языке петербургских повестей, иногда окруженная иронической экс­прессией.

Например, в «Портрете»: «Он уже готов был признать его на­рочно посланным свыше для воспрепятствования его намерению»; в «Невском проспекте»: «написать отношение из одного казенного мес­та в другое»; «в их голове ералаш и целый архив начатых и неокон­ченных Дел» и т. п.

В «Записках сумасшедшего» и в «Носе» разговорно-чиновничья и канцелярски-деловая струя заметно усиливается и подчиняет себе все другие социальные оттенки и различия стилей просторечия. Напри­мер, в «Записках сумасшедшего»: «Я не понимаю выгод служить в департаменте: никаких совершенно рсссцрсов»; «он увидел, может быть, предпочтительно мне оказываемые знаки благорасположеннос­ти»; «это нужно взять к сведению»; «событие, имеющее быть завт­ра» и мн. др.

Любопытно, что критико-публицистический стиль Гоголя первой половины 30-х годов, при значительной свободе от церковнокнижной фразеологии и семантики, обнаруживает связь — ироническую, а иногда и непосредственную с чиновничьим и канцелярским языком. Например, в статье «О движении журнальной литературы»: «Рас­смотрим его мнение чисто относительно к текущей изящной литерату­ре»; «этот разбор был следствие узнания разбираемого предмета»; «эти пункты довольно важны»; «автор... представлял ее в презент как проситель представляет куль муки взяточнику-судье»; «счесть итог всех книг, пожалованных в первоклассные» и др. под.

Канцелярский язык настолько глубоко входил в структуру гого­левского стиля, что Гоголю казалась .совершенно необоснованной борьба «смирдинской школы» против элементов официально-деловой, приказной речи в общеупотребительном литературном языке. В статье «О движении журнальной литературы в 1834 г.» Гоголь так отзывал­ся о литературно-языковой реформе Сенковского: «Наконец, даже завязал целое дело о двух местоимениях: сей и оный, которые пока­зались ему, не известно почему, неуместными в русском слоге» (V, 491). Пушкин в своем полемическом отклике на статью Гоголя дол­жен был разъяснить, что протесты Сенковского против слов — сей и оный символизировали отрицание всей старой системы книжного языка, основанной по преимуществу на церковнославянизмах и кан­целяризмах, особенно в сфере морфологии, лексики и синтаксиса. Пушкин возражал Сенковскому, защищая книжный язык. Но для Пушкина центр «литературности» лежал в синтезе живых церковно­славянизмов, европеизмов, форм городского просторечия и «просто­народного» языка. Гоголь же в начале 30-х годов, выдвигая принцип контраста как основу романтического творчества, пытался сочетать просторечные стили «среднего сословия» с книжным языком роман­тизма.

В сфере литературно-книжной речи внимание Гоголя сразу же бы-

— 388 -

ло приковано романтическими стилями русского литературного язы-КЙ! питавшимися стиховой культурой предшествующей эпохи. Тут смешивались с романтическими неологизмами и отголоски традиции сентиментальных стилей, и церковнокнижные архаистические формы выражения. Вместе с тем в этом кругу происходил напряженный про­цесс освоения западноевропейской фразеологии, западноевропейской художественной тематики, образов, синтаксических приемов, компо­зиционных схем. В системе романтических стилей сталкивались и сме­шивались национально-русские языковые элементы разных историче­ских пластов и эпох с «европеизмами». Для гоголевского стиля пер­вой половины 30-х годов характерно эклектическое отношение к раз­ным видам романтического языка: Гоголь свободно пользуется и язы­ком школы Жуковского (ср. широкое употребление прилагательных, нередко средн. рода ед. ч. в функции существительных) и немецко-романтическими стилями любомудров (ср. язык статей: «Скульпту­ра, живопись и музыка», «О средних веках», «Жизнь» и др.), и кош­марным языком французской «неистовой словесности» (стиль «Кро­вавого бандуриста», «Портрета» и др.), и некоторыми особенностями языка Марлинского. Гоголь увлекается «мелодией», «гармонией язы­ка», всеми «оттенками звуков», красочной напряженностью и отвле­ченным гиперболизмом романтических образов, перифраз, метафор, их быстрой сменой и непрестанным столкновением. Гоголь-романтик культивирует слог «увлекательный, огненный» (V, 143), «блестя­щий» (144) и «молнийный». В романтическом языке Гоголя — ха­рактерное для романтиков засилье «индивидуализирующих» эпите­тов, метафорических определений, вообще отвлеченных форм качест­венной оценки, роднящих язык романтизма с сентиментальными стилями, но поражающих эмоциональным напряжением, обилием се­мантических антитез и метафорических противоречий1. Гоголь про­ходил сложный и трудный путь преодоления романтических фразо­вых шаблонов, но он не мог вполне избавиться от них до эпохи «Мертвых душ»2 (ср. в «Женщине»: «Дрожащие губы пересказыва­ли мятежную бурю растерзанной души»; «молния очей исторгала всю душу»; в «Отрывках романа»: «глаза черные, как угол*, неког­да— огонь, буря, страсть, ныне неподвижные» и мн. др. под.).

Однако Гоголь в этом «водопаде» (любимый образ Гоголя в на­чале 30-х годов) романтических метафор нашел новые формы поэти-

Ср. вереницу противоречивых наречий в языке «Старосветских помещиков»: "л знал его влюбленным нежно, страстно, бешено, дерзко, скромно...»; ср. под­бор эпитетов в «Вие»: «ее лицо с глазами светлыми, сверкающими, острыми, с Пеньем вторгавшимися в душу»; в статье «Скульптура, живопись и музыка»: «живет порывно, сокрушительно, мятежно»; в «Невском проспекте»; «так ужас-н°! так страдательно, так сладко жил»; в «Портрете»: «невыразимо выразимое покоилось на них» и т. п.

Ср. гиперболическую метафоризацию образов в романтическом языке Гого-

я и широкое употребление такого типа беспредметных перифраз, которые Пуш-"

*>ин преодолел уже к концу 10-х годов: «огненные звезды... тускло реяли среди

еплого океана ночного воздуха, как бы предчувствуя скорое появление блиста-

льного царя ночи» («Майская ночь»); «уста-рубины, готовые усмехнуться сме-



м блажеиства, потопом радости» («Вий») и мн. др.

— 389 —


ческой семантики и вынес отсюда новую теорию и практику построе­ния и употребления художественных образов. Романтические стили сначала представлялись Гоголю тем горнилом, в котором сплавля­лись формы русского просторечия с новоевропейской фразеологией а с церковнославянизмами.

Для характеристики отношения Гоголя к западноевропейской струе в составе романтических стилей можно привести множество слов, фраз, образов, метафор, приемов синтаксической связи. Напри­мер: «оно (лицо) непременно должно было все заговорить конвуль­сиями» (V, 72): «Нежный серебророзовый колер цветущих Дерев. становился пурпурным» (V, 80); «Она бы (Европа) не слилась же­лезною силою энтузиазма в одну стену» (V,

1   ...   21   22   23   24   25   26   27   28   ...   35