Скачать 10.92 Mb.


страница26/35
Дата22.01.2019
Размер10.92 Mb.
ТипУчебник

Скачать 10.92 Mb.

Издание третье


1   ...   22   23   24   25   26   27   28   29   ...   35
121); ср. «возжечь этой. верой пламень и ревность до энтузиазма» (V, 197); в «Тарасе Буль-бе»: «жадные узнать новые эволюции и вариации войны» (V, 427) и мн. др. Однако сам Гоголь не был новатором в области перевода и освоения европеизмов. Он лишь развивал и комбинировал усвоенные русским романтизмом образные и фразеологические формы. И тут приходила на помощь Гоголю архаическая традиция высоких стилен поэзии XVIII в., пропитанная церковнославянизмами.

В этот период отношение Гоголя к церковнославянскому языку — тройственное. С одной стороны, церковнославянизмы входят в ко­мический строй перифраз и метафор, применяемых к «низким пред­метам», в стиле комического повествования. С другой стороны, при посредстве церковнославянского языка формируется речь персона­жей, причастных к церковной культуре и цивилизации (вроде дьячка Фомы Григорьевича или поповича Афанасия Ивановича в «Сорочин-ской ярмарке»). С третьей стороны, церковнославянизмы переплав­ляются в новые семантические и фразеологические формы в роман­тических стилях. Например, «(Зевс) гневно бросил ее светодарною десницей» (V, 61); «душа потонет в эфирном лоне души женщи­ны...» (V, 64); «великий зиждитель мира поверг вас в немеющее без­молвие» (V, 1 17); «кладут пламенный крест на рамена и спешат с энтузиазмом в Палестину» (V, 148) и мн. др.

Конечно, в романтических стилях сохранились церковнославяниз­мы и в чистой форме. Например: «совокупление их всех вместе, в це­лое...» (V, 128); в речи монаха в «Портрете»: «меня... милосердый создатель сподобил такой неизглаголанной своей благости»; «сила его погаснет и рассеется, яко прах» (там же); в статье «Взгляд на составление Малороссии»: «неотразимые соглядатаи дел мира»; в статье «Шлецср, Миллер и Гердер»: «всезрящий судия» и мн. др-под.

Но в общем контексте романтических стилей семантические фор­мы церковнославянизмов резко менялись.

Вместе с тем в сфере церковнославянской стихии действует тот же принцип резких переходов от возвышенного к простому, прием неожиданных срывов. Например, в статье «Борис Годунов»: «Прения их воздымают бурю; и запенившиеся уста горланят на торжищах»; «Он ворочает гранитную гору, высоким обрывом громоздит ее к не­бу и повергается ниц перед безобразным ее величием» и мн. др.

— 390 —

Рост национальных тенденций в творчестве Гоголя и «стремление подвинуться ближе к нашему обществу» (а в этом, по Гоголю, и сос­лала сущность романтизма; см. VI, 318) неизбежно влекли его к 0тречению от множества языковых приемов, ассоциировавшихся в на­чале 30-х годов с представлением о европейских романтических сти-лях литературной речи XIX в.



Недовольство Гоголя романтическими жанрами и стилями вполне определяется в 1834—1335 гг. Если в «Арабесках» Гоголь сочувст­вует романтической революции языка, то теперь он находит, что «от­чаянные, дерзкие» мятежники, разрушая «несоответствующие нравам и обычаям литературные формы, в обратном количестве наносят столько же зла» (VI, 318). Гоголь выдвигает лозунг синтеза «ветхо­го и нового», взамен хаоса, произращенного «романтическими смель­чаками».

«Мертвые души» Гоголя должны были осуществить этот «класси­ческий» синтез живых национально-языковых элементов — новых.ч и ветхих — и наметить остов будущего русского общенационального ли­тературного языка.

§ 3. БОРЬБА ГОГОЛЯ С АНТИНАЦИОНАЛЬНЫМИ

СТИЛЯМИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

ВО ИМЯ НАЦИОНАЛЬНОГО РЕАЛИЗМА

Язык «Мертвых душ» (как и «Шинели») представляет структур­ное объединение разных стилистических слоев, каждый из которых соответствует определенному плану художественной действительности и определенному лику или личине образа автора. Вместе с тем в ком­позиции «Мертвых душ» резко противопостав\ены два метода изоб­ражения жизни. Один основан на воспроизведении быта, «как он есть», в присущих ему формах психологии, миропонимания и языка. Здесь вещи называются своими «реальными» именами. Во имя «бук­вально-ясного значения» автор как бы жертвует всеми предрассудка­ми литературного канона, вовлекая в сферу повесгвовательно-худо-жественного выражения речь разных «сословий», в особенности крестьянский язык, профессионализмы и арготизмы всех окрасок. И вот на фоне этого реалистически-многоцветного и непретенциозно-грубого, иногда даже «уличного», но зато чисто русского, адекватно­го воспроизводимой действительности языка пародически выступают отрицаемые Гоголем формы условных литературных стилей. Другой метод изображения в «Мертвых душах» основан на пародийном пока­зе условной литературности «антинациональных» стилей русского языка, на разоблачении их несоответствия истинной сущности вещей и Действий.

Литературно-книжный язык высших классов, верхних слоев об­щества Гоголь считает пораженным болезнью «чужеземствования». * |°сРеди чужеземной жизни нашего общества, так мало свойствен-ои Духу земли и народа, извращается прямое, истинное значение °Ренных русских слов: одним приписывается другой смысл, другие

— 391 —


позабываются вовсе»1. Поэтому нормы европеизированных литера­турно-светских стилей отвергаются Гоголем. В «Мертвых душах», па­родийно обнажая полемические основы своего простонародного, де­мократического стиля, автор винит в неорганизованности русского литературного языка «европейский» антинациональный стиль «выс­шего общества». «В том же, что автор употребил его («уличное сло­во»), виноваты сами читатели, и особенно читатели высшего общест­ва: от них первых не услышишь ни одного порядочного русского сло­ва, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что и не захочешь, и притом с сохранением всех возможных произношений... А вот только русским ничем не наделят, разве только из патриотизма выстроят для себя на даче избу в рус­ском вкусе...» (VII, 297)2.

В этой тираде звучит протест не только против аристократических литературных стилей, но и против языка «смирдинской школы», воз­главлявшейся Сенковским. Недаром Сенковский боролся с языком Го­голя, защищая «язык изящный, благородный, очищенный».

Отсюда проистекал тот пыл сатирического негодования, с кото­рым Гоголь клеймил «французский» стиль высшего общества и рус­ско-французскую провинциальную манерность его чиновничьих и буржуазных имитаций.

Он иронически говорит о «спасительных пользах» французского языка, противопоставляя русский язык «Мертвых душ» смешанному русско-французскому языку «светских повестей: «Но как ни испол­нен автор благоговения к тем спасительным пользам, которые при­носит французский язык России, как ни исполнен благоговения к по­хвальному обычаю нашего высшего общества, изъясняющегося на нем во все часы дня, конечно, из глубокого чувства любви к отчиз­не, но при всем том никак не решается впустить фразу какого бы ни было чуждого языка в сию русскую свою поэму» (VII, 313; ср. III, 181-182).

Борьба Гоголя с «светско-европейским» языком русского дворян­ского общества находит свое выражение также в комическом изобра­жении тех перифраз и «галлицизмов», которыми кишела речь чинов­ников и помещиков мелкого и среднего ранга, подражавших языку аристократических салонов. Здесь, конечно, прежде всего выделяется «язык дам». Он" получает такую характеристику от автора: «Дамы города N отличались, подобно многим дамам петербургским, необык­новенною осторожностью и приличием в словах и выражениях. Ни­когда не говорили они: «Я высморкалась, я вспотела, я плюнула», * говорили: «Я облегчила себе нос, я обошлась посредством платка». Ни в каком случае нельзя было сказать: «Этот стакан или эта та­релка воняет»; и даже нельзя было сказать ничего такого, что бы подало намек на это, а говорили вместо того: «Этот стакан нехорошо ведет себя», или что-нибудь вроде этого».

1 Гоголь Н. В. Объявление об издании русского словаря.— В кн.: Го­
голь Н. В.
Соч. М. — СПб., т. 4, с. 433.

2 О том же рабском копировании западноевропейских стилей писал с осуж­
дением Гоголь в «Переписке с друзьями» (IV, 206),

— 392 —


Этот сатирический выпад против дамского «нежного языка» род-нит Гоголя с теми литературно-общественными группами, которые, отправляясь всецело или частично от принципа народничества, боро­лись с русско-французскими салонными стилями высшего общества и их провинциальными имитациями в духе эпигонов карамзинизма. g сущности, Гоголь тесно примыкает в этом направлении к Пушки­ну, продолжая его борьбу с «жеманством», «чопорностью», провинци­альной манерностью во имя «нагой простоты». Однако национальный демократизм Гоголя более прямолинеен, односторонен и более кате­горически направлен против эстетических вкусов и искусственных стилистических норм «светского» общества, против его условной, ма­нерной риторики, против его зависимости от французского языка. Гоголь ближе к позиции Даля. Он идет дальше Пушкина в литера­турных завоеваниях как крестьянского языка с его диалектизмами, так и разных стилей городского просторечия. Отсюда — такая резкая характеристика французского языка дам: «Чтоб еще более облагоро­дить русский язык, половина почти слов была выброшена вовсе из разговора, и потому весьма часто было нужно прибегать к француз­скому языку; зато уж там, по-французски, другое дело: там позволя­лись такие слова, которые были гораздо пожестче упомянутых» (III,

157)1.

Дамские диалоги в «Мертвых душах» пестрят галлицизмами и французскими цитатами: «Одна очень любезная дама,— которая при­ехала вовсе не с тем, чтобы танцовать, по причине приключившегося, как сама выразилась, небольшого инкомодите в виде горошинки на правой ноге... не вытерпела, однако же» (III, 167); «Сами даже да­мы наконец заметили, что поведение его черезчур становилось скан­далезно» (III, 173; ср. VII, 10; 103); «скандальозу наделал ужасно­го...» (III, 183) ср.: «за мной подобных скандалъозностей никогда еще не водилось» (III, 186); «Ведь это история, понимаете ли, исто­рия, сконапель истоар», — говорила гостья с выражением почти от­чаяния... Не мешает заметить, что в разговор обеих дам вмешива­лось очень много иностранных слов и целиком иногда длинные фран­цузские фразы» (III, 181 и 182); «ну, просто оррёр, оррёр, оррёр» (III, 183); «даже немножко подкладывают ваты, чтобы была совер­шенная белъфам» (III, 180; VII, 107) и т. п. Характерно, что Гоголь вмещает в язык провинциальных дам и те архаические галлицизмы, которые в столицах считались уже купеческими или мелкочииов-ничьими, например: «Как, неужели он и протопопше строил куры».— «Ах, Анна Григорьевна, пусть бы еще куры» (III, 182)2.

Сверх галлицизмов комически изображается свойственный языку Дам гиперболизм эмоциональных изъявлений. Тут осмеянные еще

При характеристике жены Манилова французский язык иронически объяв­ляется «необходимым для счастья семейной жизни». Он один из трех столпов снаряду с фортепьяно и вязаньем сюрпризов) того хорошего дворянского панси­онного воспитания, которое приучает Дам чуждаться «низких предметов» (111,22).

Ср. замечание А. С. Шишкова, что такие выражения, как куры строить изгнаны из большого света и переселились к купцам и купчихам (Рассуждение 0 старом н новом слоге российского языка. 2-е изд. СПб., 1818, с. 22 и 23).

— 393 —


«Живописцем» Новикова эмоциональные определения — бесподоб­ным, беспримерный: «Словом, бесподобно! Можно сказать решитель­но, что ничего еще не было подобною на свете» (III, 180); «ни на что не похоже» (III, 180); и обращения на французский манер: «Ах жизнь моя...» (III, 182); «Ах, прелести!» (III, 182) и др. Но Го­голь присоединяет к этим традиционным формам дамской речи, речи «.щеголих», уже осмеянным сатирической литературой, новые черты новые приемы эмоциональной фразеологии, комически освещающие «поэзию воображения»: «Это такое очарование, которого просто нельзя выразить словами. Вообразите себе: полосочки узенькие, ка­кие только может представить воображение человеческое» (III, 179)-«Если бы вы могли только представить то положение, в котором я находилась! Вообразите...» (III, 182) и др. Сентиментальная слаша-вость и фальшивая, приторная любезность дамской светской речи на­ходят свое выражение в обилии уменьшительно-ласкательных слов: «веселенький ситец»; «я прислала материйку»; «полосочки узенькие, узенькие» (III, 170); «эполетцы из фестончиков»; «в два рубчика» и др.1

Вместе с тем Гоголь подчеркивает близость дамского языка к ри­торическим формам сентиментально-романтических стилей, к их лек­сике и фразеологии: «Она статуя и бледна, как смерть» (III, 185; ср. III, 182 и 187); «ведь это просто раздирает сердце» (III, 185); «вооруженный с ног до головы в роде Риналъда Ринальдина» (III, 182) и т. п.

В стиле письма, отправленного неизвестной дамой Чичикову, ко­мически представлены и освещены основные приемы салонно-сенти-ментального стиля. Прежде всего пародирована чувствительная лекси­ка («тайное сочувствие между душами» — приглашение в пустыню и т. п.; в ранних редакциях: «Ах, сколько раз мое сердце обливалось слезами» и т. п.). Кроме сентиментальной лексики и фразеологии вы­ставлялись в комическом свете напряженно-эмоциональный тон этою стиля, его синтаксические приемы и экспрессивные формы: «Письмо начиналось очень решительно, именно так: «Нет, я должна к тебе писать!»; «эта истина скреплена была несколькими точками, заняв' шими почти полстроки» (III, 158). Вместе с тем осмеивается прием риторических вопросов и пародируется язык чувствительных опреде­лений, характерных для сентиментального стиля: «Что жизнь на­ша! — Долина, где поселились горести. Что свет! — Толпа людей, которая не чувствует». Ср. у Карамзина:

Что есть жизнь наша? сказка, А что любовь? ее завязка!

' (Два сравнения)

Особенно любопытно, что в это дамское письмо вкраплена отпре' парированная в контрастно-комическом стиле фраза из пушкинских



1 Ср. также эмоциональные повторения: "<все глазки н лапкн, г\азки и лап­ки...» (III, 179—180); «ои негодный человек, негодный, негодный, негодный» (III, 181); «он совсем не хорош, совсем не хорош» (III, 181) и др.

- 394 -


«Цыган»: «Приглашали Чичикова в пустыню,— оставить навсегда го­род, гДе люди в душных оградах не пользуются воздухом».

С не меньшей тонкостью и остротой выставлены лексико-фразеоло-гические формы сентиментально-дамского стиля в тех «намеках и воп­росах», которые «устремились» к Чичикову «из дамских благовонных ,.ст»: «Позволено ли нам, бедным жителям земли, быть так дерзки­ми, чтобы спросить вас, о чем мечтаете?»; «Где находятся те счаст­ливые места, в которых порхает мысль ваша?»; «Можно ли знать имя той, которая погрузила вас в эту сладкую долину задумчи­вости?»

Чрезвычайно симптоматично, что речи Хлестакова, воплощавшего «легкость необыкновенную» мыслей, особенно в первых редакциях «Ревизора», были насыщены элементами этого «дамского» светского языка. Так, даже намек на фразеологию Алеко перцоначально содер­жался в репликах Хлестакова: «Иногда, знаете, приятно отдохнуть этак на берегу ручейка, заняться близ хижинки. А в городе люди за каменной оградой» (VI, 151). Хлестаков также употреблял выра­жение: «ни на что не похоже», которое в «Мертвых душах» Гоголь признал специфически дамским: «И как начнем играть, то, просто, я вам скажу, что уж ни на что не похоже: дня два не сходя со стула играем!» (VI, 201). Ср. также: «Прощайте, Мария Антоновна, неж­нейший предмет моей страсти!» (VI, 231); «Прощайте, ангел души моей!..» (VI, 232); в письме к Тряпичкину: «Приятность времени, проведенного с здешними жителями, у меня долго останется в серд­це» (VI, 245—246).

В тесную связь с европеизированным русско-французским языком светских дам Гоголь ставит стиль «светской повести» 30-х годов, ри­торический стиль школы Марлинского. Речь губернаторши ироничес­ки относится автором к той манере выражения, в которой «изъясня­ются дамы и кавалеры в повестях наших светских писателей, охотни­ков описывать гостиные и похваляться знанием высшего тона,— в Духе того, что «неужели овладели так вашим сердцем, что в нем нет более ни места, ни самого тесного уголка для безжалостно забытых вами» (III, 165). А речь Чичикова иронически сопоставляется с язы­ком модных героев: «Герой наш... уже готов был отпустить ей ответ, вероятно, ничем не хуже тех, какие отпускают в модных повестях Звонские, Ленские, Лидины, Гремины и всякие ловкие военные лю­ди, как, невзначай поднявши глаза, остановился вдруг, будто оглу­шенный ударом... Чичиков так смешался, что не мог произнести пи одного толкового слова и пробормотал чорт знает что такое, чего бы Уж никак не сказал ни Гремин, ни Звонский, ни Лидин» (III, 165).

Иронический выпад против светского сентиментально-романтиче­ского стиля, особенно в сфере изображения «красавиц», вторгается и в язык чичиковских раздумий на балу. Комически подчеркивается «не­выразимость» предмета и пародируется гипертрофия эпитетов к сло­ву «глаза» в салонно-дворянских стилях и в поэтическом языке Бе­недиктова и его школы: «Поди-ка, попробуй рассказать или передать 8се то, что бегает на их лицах, все те излучинки, намеки... а вот, "Росто, ничего не передашь. Одни глаза их такое бесконечное госу-

- 395 -


дарство, в которое заехал человек — и поминай, как звали! Уж его оттуда ни крючком, ничем не вытащишь. Ну, попробуй, например рассказать один блеск их: влажный, бархатный, сахарный — бог их знает, какого нет еще! и жесткий, и мягкий, и даже совсем томный или, как иные говорят, в неге, или без неги, но пуще нежели в не-ге,— так вот зацепит за сердце, да и поведет по всей душе как будто смычком» (III, 163).

И затем уже с явным отражением авторской иронии, направлен-ной против этой цветной фразеологии, против беспредметно-мечта­тельных нюансов салонно-светского стиля:

«Нет, просто, не приберешь слова: галантёрная половина челове­ческого рода, да и ничего больше».

Свой стиль изображения и повествования Гоголь открыто проти­вопоставляет тем стилистическим нормам, которые укрепились в са­лонных стилях первой половины XIX в., рассчитанных на языковые и художественные вкусы «светских дам».

Особенно ярко н решительно этот литературно-полемический тон звучал в первых редакциях «Мертвых душ»:

«Автор... должен признаться, что он невежа и до сих пор ничего еще, где только входят чернила и бумага, не произвел по внушению дамскому. Он признается даже, что если дама облокотится на пись­менное бюро его, он уже чувствует маленькую неловкость; а впрочем, сказать правду, он не имеет обыкновения смотреть по сторонам, ког­да пишет, если же и подымет глаза, то разве только на висящие пе­ред ним на стене портреты Шекспира, Ариоста, Фильдинга, Серван­теса, Пушкина, отразивших природу таковою, как она была, а не та­ковою, как угодно было кому-нибудь, чтобы она была» (VII, 140; ср. VII, 352).

Параллельно с этой борьбой против салонно-дворянских стилей и их буржуазных имитаций, против русско-французского языка свет­ских дам Гоголь начинает литературную войну с смешанными полу­французскими, полупростонародными русскими стилями романтизма. Так, он иронизирует над историческими романами (вроде романа Н. Полевого: «Клятва при гробе господнем»), в которых русское просторечие и областная простонародность, «слог русских мужичков и купцов» механически смешивались с отражениями французской се­мантики '.

Романтическим стилям Гоголь противопоставляет теперь стили реалистические.

В первых редакциях «Мертвых душ» отталкивание Гоголя от ро­мантического стиля сопровождалось широким использованием роман­тической фразеологии, романтических образов, их отрицанием или трансформацией. Особенно ярко связь языка ранних редакции «Мертвых душ» с романтическим стилем и отречение от романтиче-

1 См. рецензию Гоголя на исторический роман «Основание Москвы, смерть боярина Степана Ивановича Кучки». Сочинение К... К... а. СПб., 1836 (»" 359—360).

- 396 -


«их форм во имя церковнославянской семантики в позднейших ре­дакциях видны из сопоставления лирических отступлений.

Например, в гимне возвышенному писателю встречались такие фразы и образы:

«...к характерам, навстречу которым летишь с любовью, как будто давним знакомым, почти родным, которых душа когда-то, в мла­денческие годы, не ведая сама где, в каких местах, во время всяких своих отлучений от тела, встретила на пути» (VII, 80); «Он зажег эНтузиазм... и увлеченные к нему несутся молодые души, страстные и нежные, и его имя произносят с огнем в очах и признательностью» (там же).

В последней редакции исключены эти романтические образы, эти европеизмы и заменены церковнокнижнои фразеологией, сближенной с одическими образами XVIII в. Например: «Великим всемирным поэтом именуют его, парящим высоко над всеми другими гениями ми­ра, как парит орел над другими высоколетающими» и др.

«При одном имени его уже сбъемляются трепетом молодые пыл­кие сердца» (III, 131).

Более яркие краски романтического стиля сначала были использо­ваны и в картине ночной толпы, веселящейся в саду разгульного по­мещика: «...толпа гуляющих мелькает и веселится, радуясь с ра­достью ребенка, видя,, как прогнана так волшебно темная ночь, и только тому, кто младенческой душой любит девственную чистоту природы и дрожит за ее нежные тайны,— тому одному только явля­ется что-то дикое в сем насильственном освещении..,» (VII, 262).

Но в последней редакции романтические краски поблекли: «Пол­губернии разодето и весело гуляет под деревьями, и никому не явля­ется дикое и грозящее в сем насильственном освещении» (III, 118).

Не менее симптоматичны исключения романтико-риторических об­разов в лирическом отступлении автора по поводу плюшкинской ду­ши. Образ старости был первоначально набросан такими фразеологи­ческими красками: «Спешите, уносите человеческие движения — идет, идет она, нерасцепимыми когтями уже вас объемлет она, как гроб, как могила, ничего не отдает назад и обратно, и еще немилосердней, сокрушительней могилы» (VII, 269).

В последней редакции развивается один церковнокнижный символ Дороги, перенесенный в бытовой план: «Забирайте с собою все чело­веческие движения, не оставляйте их на дороге: не подымете потом! 1 розна, страшна грядущая впереди старость и ничего не отдает на­зад и обратно» (III, 125).

Но особенно разительно новые принципы стилистического по­строения и новые формы семантики обнаруживаются в развитии те­мы страстей (последняя глава «Мертвых душ»). В ранних редакциях звучит восторг перед всяким влечением'. Романтическая лексика

Вот этот отрывок в ранней редакции: «Безумно, слепо мы все влечемся к

акои-иибудь одной страсти и слепо жертвуем для нее всем; но есть что-то упои-

льное, настороженное, вечно-зовущее в самом влечении. И у автора, пишущего

и строки, есть страсть,— страсть заключать в ясные образы приходящие к не-

мечты и явления в те чудные минуты, когда, вперивши очи свои в иной мир,

— 397 _

(эпитеты; безумно, слепо мы влечемся; упоительный; восторженны. вечно-зовущий; бедный чердак; любит сильно, пламенно и т. п.), р мантическая фразеология («вперивши очи свои в иной мир, несется он мимо земли»; «полный благодарных слез за свой небесный удел, не ищет он ничего в сем мире» и др.), образ бедного мечтательного поэта, живущего на чердаке,— все это ведет к гоголевской стилисти­ке эпохи «Арабесок», эпохи «Портрета», «Невского проспекта», «Лунного света на чердаке». В последней редакции церковнокнижные образы, церковнославянская фразеология, синтаксис и весь семанти­ческий строй речи отделены глубокой пропастью от европеизирован­ных стилей романтизма. Они непосредственно упираются в идеоло­гию церковной проповеди. Таковы выражения: «... бесчисленны, как морские пески, человеческие страсти... и все они... становятся страш­ными властелинами его»; «Растет и десягернгся с каждым часом и минутой безмерное его блаженство, и входит он глубже и глубже в бесконечный рай своей души. Но есть страсти, которых избранье не от человека... Высшими начертаньями они ведутся... Земное великое поприще суждено совершить им, все равно, в мрачном ли образе, или пронесшись светлым явленьем, возрадующим мир,— одинаково вы­званы они для неведомого человеческого блага» (III, 244).



Принципы народно-поэтической, этнографической и национально-реалистической семантики, определявшие подбор слов, взаимодейст­вие разностильных элементов и их объединение в новые синтаксиче­ские и фразеологические группы,— эти приемы в самом процессе их столкновения с пережитками романтической фразеологии раннего пе­риода очень рельефно обнаруживаются такими стилистическими за­менами и трансформациями образа охотника, с которым сравнивалась «просто приятная дама». Первоначально все слова, составлявшие опи­сание, вращались в пределах «среднего» литературно-повествователь­ного стиля, находились на одном уровне литературности. Была более или менее очевидна романтическая окраска метафорической предмет­но-противоречивой фразеологии: «с дышущими очами, но сам без дыханья»; «упругий, как девичьи перси, холод» и др. под.1 В послед­ней редакции являются слова просторечные, профессиональные слова с национально-характеристической окраской. Так, слобо охотник об­растает просторечными бытовыми образами: «русский барин, соба­чей и иора-охотник». К слову заяц присоединяется «охотничье» по­яснение: «выскочит оттопанный доезжачими заяц»; выбрасываются

несется он мимо земли и в оных чудных минутах, нисходящих к нему в его бед­ный чердак; заключена вся жизиь его и, полный благодарных слез за свой не-бесный удел, не ищет он ничего в сем мире, но любит свою бедность сильно, пламенно, как любовник свою любовницу» (VII, 366).



1 Вот этот отрывок в ранней редакции: «Так охотник, подъезжая к лесу, из которого, знает, что вот сию минуту выскочит заяц, обращается весь со своим конем и поднятым арапником в один застывший миг, в порох, к которому вот-вот поднесут огонь. Недвижно стоит он с дышущими очами, но сам без дыханья, стоит один среди блистающей снежной равнины, сливающейся с горизонтом, а зимний упругий, как девичьи перси, холод дразнит и колет его молодую кровь' а ветер, поднявшись из лесу, метет ему вихри снежного пуха в уста, в усы, очи, в брови и в бобровую его шапку» (VII, 315).

- 398 —


,ь1ш>щие очи и упругие девичьи перси». Синтаксические формы принимают широкое лиро-эпическое течение, и являются народно-по-яТические эпитеты (неотбойный). Вся картина получает такой гоме­ровский вид: «Весь впился он очами в мутный воздух и уж настиг­нет зверя, уж допечет его, неотбойный, как ни воздымайся против не-со вся мятущая снеговая степь, пускающая серебряные звезды ему

уста, в усы, в очи, в брови и в бобровую его шапку» (III, 184). С семантикой западноевропейских романтических стилей был свя­зан научно-философский язык 20—40-х годов.

Этот научно-философский язык теперь представляется Гоголю, как позднее Герцену, повторявшему эпитет профессора Перевощико-ва «птичий язык»,— антинациональной коллекцией чужих терминов и темных слов. Направив Чичикова к шкафу с книгами в библиотеке полковника Кошкарева, Гоголь с необыкновенной комической остро­той осмеял русско-немецкий стиль философского жаргона 30—40-х го­дов: «.. он обратился к другому шкафу — из огня в полымя: все книги философские. Шесть огромных томищей предстало ему перед гла­зами под названием: «Предуготовительное вступление в область мыш­ления. Теория общности, совокупности, сущности, и в применении к уразумению органических начал обоюдного раздвоения обществен­ной производительности». Что ни разворачивал Чичиков книгу, на всякой странице — проявление, развитие, абстракт, замкнутость и сомкнутость, и чорт знает чего там не было!» (IV, 346-347).

В «Учебной книге словесности» Гоголь в ярких формулировках излагает свой идеал русского национально-научного стиля, противо­поставляя его традиционным стилям западноевропейской науки, ук­репившимся в русской литературе,— и вместе с тем стилям «гостин-ных споров и разговоров» (IV, 403, 404). Отличительными чертами русского научного языка Гоголь признает объективизм, реализм и лаконизм. Русскому слову свойственна адекватность предмету — спо­собность «не описывать, но отражать, как в зеркале, предмет». По­этому русский научный язык будет свободен от фразерства, красно­байства, от сентиментально-романтических «нарумяниваний» и «под­слащиваний». Такой национально-научный язык будет чужд классовой ограниченности. Он национально-демократичен. «Своим живым духом он станет доступен всем: и простолюдину и непростолюдину». Этот стиль, по мнению Гоголя, особенно резко контрастирует с язы­ком «немецкой философии». Основными источниками истинно русско­го научного языка, по Гоголю, должны быть тот же церковнославян­ский язык и те же стили русского «народного», преимущественно крестьянского языка и народной поэзии.

Итак, коренные национальные основы и начала «истинно русско-•о языка», по мнению Гоголя, забыты. Прежняя языковая культура «еще не черпала из самой глубины» трех основных источников — на­родных песен, «многоочитых пословиц» и церковных книг и поучений *"р 211). Эти источники цельнее всего, в величии, близком к пат-Риархально-библейскому», хранятся в недрах крестьянского быта v1 V, 208—209) и в духовной культуре церкви. «Сам необыкновенный

Зь'к наш есть еще тайна. В нем все тоны и оттенки, все переходы

- 399 -


звуков от самых твердых до самых нежных и мягких; он беспрелр лен и может, живой как жизнь, обогащаться ежеминутно, почерпая с одной стороны, высокие слова из языка церковнобиблейского, а ' другой стороны, выбирая на выбор меткие названия из бесчислен ных своих наречий, рассыпанных по нашим провинциям, имея Воч можность, таким образом, в одной и той же речи восходить до высп ты, недоступной никакому другому языку, и опускаться до простоты ощутительной осязанию непонятливейшего человека,— язык, который сам по себе уже поэт и которой недаром был на время позабыт на­шим лучшим обществом: нужно было, чтобы выболтали мы на чуже. земных наречиях всю дрянь, какая ни приставала к нам вместе с чу. жеземным образованием, чтобы все те неясные звуки, неточные назва­ния вещей — дети мыслей невыяснившихся и сбивчивых, которые потемняют языки, не посмели помрачить младенческой ясности нашего языка, и возвратились бы к нему уже готовые мыслить и жить сво­им умом, а не чужеземным. Все это еще орудия, еще материалы, еще глыбы, еще в руде дорогие металлы, из которых выкуется иная, силь­нейшая речь» («В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность», IV, 212).

§ 4. РАЗОБЛАЧЕНИЕ И ОБЛИЧИЕ ОФИЦИАЛЬНОЙ РИТОРИКИ И СТИЛИСТИКИ

Таким образом, у Гоголя созрело убеждение в невозможности глубоко понять и выразить русскую действительность при посредст­ве «западнических», «антинародных» стилей русской литературы; убеждение в несоответствии этих стилей «духу русского языка и пси­хологическому складу русского народа». Отсюда возникла задача ра­зоблачения лжи и фальши, укрепившихся в быту форм отношения между словом и предметом, между языком и действительностью. Не­обходимо было и в наличных русских национальных стилях — книж­ных и разговорных — произвести отбор и оценку семантических форм, чтобы отвергнуть и изобличить те, в которых слова не отра­жали «предмета», а лишь скрывали его. Это обязывало комического писателя глубже спуститься в мир изображаемой действительности. воспринять его язык, его стили официального, светского и фамильяр­но-бытового обхождения и в процессе их литературного употребления демонстрировать разрыв между словом и его истинным значением. Социально-языковый состав повествования становится у Гоголя не­обыкновенно сложным и пестрым. Укрепляется и детализируется тен­денция к художественному использованию языковых средств самой изображаемой среды.

Конечно, основным источником в этом направлении остаются для Гоголя стили живой устной русской речи. Он сознавал, что громад' ную роль в их структуре и в их унификации играют официальные стили делового языка. При их посредстве происходил процесс слиЯ' ния разносословных, профессиональных, жаргонных, провинциально' городских и поместно-областных диалектов в тот бытовой поток °°' щенационального русского разговорного языка, который становилс

- 400 —

-«земным родником, питающим литературный язык. Гоголь стре­мится очистить этот языковой источник, выбросить из него сор ус­ловно-лицемерных и лживых форм выражения.



В «Мертвых душах» прежде всего разоблачаются принципы и приемы официальной семантики высших слоев русского общества.

Разоблачается фальшь установившихся обозначений, их несоот­ветствие подлинному предмету, истинной действительности. Напри-ыер: «Но при всех таких похвальных качествах он мог бы остаться... тем, что называют в обширном смысле: «хороший человек», т. е. весьма гаденький, обыкновенный, опрятный человек, без всяких рез-ких выпуклостей» (VII, 353).

Иногда для демонстрации условности какого-нибудь понятия иро­нически раскрывается содержание, вкладываемое обществом в то или иное слово: «Словом, они были то, что называется счастливы» (за­ключение иронического описания жизни супругов Маниловых) (III, 22); «Более не находилось ничего на сей уединенной или, как у нас выражаются, красивой площади» (III, 138).

Сатирически демонстрируется Гоголем магическая сила слов, свя­занных с деньгами и чинами, меняющая отношение к предметам даже независимо от личной корысти: «Виною всему слово миллионщик,— не сам миллионщик, а именно одно слово; ибо в одном звуке этого слова, мимо всякого денежного мешка заключается что-то такое, ко­торое действует и на людей-подлецов, и на людей ни се, ни то, и на людей хороших, словом — на всех действует. Миллионщик имеет ту выгоду, что может видеть подлость, совершенно бескорыстную, чис­тую подлость, не основанную ни на каких расчетах» (III, 157).

Но главным объектом авторских нападений являются формы офи­циально-светской, деловой и канцелярской стилистики.

С необыкновенной остротой и едкостью пародирование официаль­но-канцелярского языка и лежащей в основе его семантики проявля­ется в той части второго тома «Мертвых душ», которая посвящена изображению деревни полковника Кошкарева.

В этом очерке бьет неиссякаемый источник обличительной стилис­тики. Из этого источника вытекали главные из тех бюрократически-пародийных языковых приемов, которые характерны для стиля Сал­тыкова-Щедрина. Апогея достигает это разоблачение бюрократиче­ского стиля мысли и речи в официальной бумаге того «особенного человека», который «стагс-секретарским слогом» написал донесение касательно просьбы Чичикова и которому предстояла в будущем Должность президента высшего управления в деревне Кошкарева. Здесь и казуистика канцелярского языка, и заложенные в ней фор­мы беспредметной и бессмысленной иронии, и своеобразия ее семан­тики, и тесная связь с церковнокнижным языком и его риторикой — выступают в гротескно-преувеличенном виде.

Прежде всего «трактуется» само понятие души с официально-гРажданской и церковнометафизической точек зрения:

«...В изъяснении того, что требуются ревизские души, постигнутые сякими внезапностями, вставлены и умершие. Под сим, вероятно, пи изволили разуметь близкие к смерти, а не умершие, ибо умершие

1   ...   22   23   24   25   26   27   28   29   ...   35