Скачать 10.92 Mb.


страница27/35
Дата22.01.2019
Размер10.92 Mb.
ТипУчебник

Скачать 10.92 Mb.

Издание третье


1   ...   23   24   25   26   27   28   29   30   ...   35
14-108! - 401 -

не приобретаются. Что ж и приобретать, если ничего нет? Об этом говорит и самая логика...» Далее выражение «умершие души» paj сматривается в словесноцерковном аспекте: «Да и в словесных нау­ках они, как видно, не далеко уходили... ибо выразились о дущах умершие, тогда как всякому, изучавшему курс познаний человече-ских, известно заподлинно, что душа бессмертна». После этого разно-стороннего канцелярского анализа противоречий, скрытых в выраже­нии «умершие души», все же во втором пункте оказывается, что дЛя залога в ломбард годятся всякие души — пришлые, или прибылые или, как Чичиков неправильно изволил выразиться, умершие (\[\ 345).

Так, в изображении Гоголя, русская действительность того вре. мени как бы опутана тонкими сетями официально-канцелярской и бю-рократически-«деловой» лексики, фразеологии и стилистики. Поэто­му повестователь широко пользуется присущими изображаемой среде формами выражения, перенося их на все предметы и явления. Обна­жаются все семантические и экспрессивные оттенки официально-де­лового языка. Они выступают особенно резко и странно, когда иро­нически обличается и комментируется несоответствие условной семан­тики общественно-делового языка истинной природе вещей.

Формы официальной речи широко использованы в языке «Мерт­вых душ» в самых разнообразных ситуациях. Таково применение официально-торжественной, канцелярской или разговорно-чиновничь­ей лексики и фразеологии: «Тратовали ли касательно следствия, прозведенного казенною палатою, — он показал, что ему небезыз­вестны и судейские проделки».

В ранних редакциях применение канцелярского стиля было гораз­до шире и натуралистичнее, непринужденнее. Ср. синтаксис и лекси­ку описания происшествия с сольвычегодскими купцами, приехавши­ми в город на ярмарку и задавшими после торгов пирушку прияте­лям своим устьсысольским купцам «...на которой пирушке, от удо­вольствия ли сердечного или просто с пьяна, уходили на смерть приятелей своих устьсысольских купцов, несмотря на то, что сии пос­ледние с своей стороны были тоже мужики дюжие... В деле своем купцы, впрочем, повинились, изъясняясь, что немного пошалили» (VI, 117; ср. изменения в окончательной редакции, III, 193).

Иногда «служебный слог» выступает открыто — с авторской по­метой: «Все прочее чиновничество было напутано, распугано, перепу­гано и распечено, выражаясь служебным слогом, на пропало» (VI, 145). Ср.: «бричка мчалась во все пропало» (VII, 229); в оконча­тельной редакции: «во всю пропалую» (III, 85); «галопад летел во всю пропалую» (III, 162).

Ср.: «В губернию назначен был новый генерал-губернатор,— с0' бытие, как известно, приводящее чиновников в тревожное состояние-пойдут переборки, распеканья, вэбутетениванья, и всякие должносТ' ные похлебки, которыми угощает начальник своих подчиненных (III, 192). Ср. тут же в речи самих чиновников: «за это одно мо*е вскипятить не на жизнь, а на самую смерть».

Иронический привкус в употреблении канцеляризмов и официа

— 402 -

ых выражении возникает также в том случае, когда они применяют-



при изображении бытовых, «неслужебных» действий и поступков иновников: «Не успел совершенно выкарабкаться из объятий пред-едателя, как очутился уже в объятиях полицеймейстера; полицей­мейстер сдал его инспектору врачебной управы» (III, 160).

Даже лошади в «Мертвых душах» думают по-чиновничьи, офици-я\ьными словами и выражениями: «Он (чубарый)... часто засовывал длинную морду свою в корытца к товарищам, поотведать, какое у нИх было продовольствие» (III, 86).

Церковнославянизмы, перешедшие в официально-торжественный стиль, усвоенные его риторикой, приурочиваются к норме повествова­тельного выражения и получают яркий отпечаток авторской иронии. Возникает ощущение нарочитой обличительной демонстрации «цве­тов общественного красноречия», риторических «красот» церковно-гражданского языка, подчиненного иерархии чинов. Например: «По­том отправился к вице-губернатору, потом был у прокурора, у пред­седателя палаты, у полицеймейстера, у откупщика, у начальника над казенными фабриками... жаль, что несколько трудно упомнить всех сильных мира сего...» «В разговорах с сими властителями он очень искусно умел польстить каждому» (III, 9) и мн. др.

С поразительной силой и яркостью фальшь и условность буржу­азно-дворянской бытовой и деловой риторики разоблачаются в ре­чах Чичикова. Язык Чичикова чрезвычайно разнообразен. Как и са­мый образ Чичикова, так и его речь является синтетическим вопло­щением сущности меркантильного буржуазно-дворянского общества, переживающего процесс капитализации, зараженного страстью к при­обретательству. Недаром Гоголь, вводя в речь Чичикова новые тона, новые стилистические оттенки при разговоре его с Коробочкой, счи­тает необходимым подчеркнуть этот социально-экспрессивный уни­версализм чичиковской речи.

Характерно, что Гоголь связывает с образом Чичикова прием экспрессивного и стилистического варьирования речи в зависимости от чина и имущественного положения собеседника, возводя эту черту в типическое свойство буржуазно-дворянского языка своей эпохи: «Надобно сказать, что у нас на Руси если не угнались еще кой в чем Другом за иностранцами, то далеко перегнали их в умении обращать­ся. Пересчитать нельзя всех оттенков и тонкостей нашего обраще­ния... у нас есть такие мудрецы, которые с помещиком, имеющим Л вести душ, будут говорить совсем иначе, нежели с тем, у которого и* триста, а с тем, у которого их триста, будут говорить опять не так, как с тем, у которого их пятьсот; а с тем, у которого их пятьсот, °пять не так, как с тем, у которого их восемьсот; словом, хоть восхо-Ди До миллиона, все найдутся оттенки» (III, 45 и 46)'.

Любопытно, что и сам Чичиков признает зависимость стиля и экспрессии

». и от ранга. Так, смущенный чрезмерно сентиментальной манерой выражения

Нилова, ^Чичиков, услышавши, что дело уже дошло до именин сердца, не-

, ' ько Даже смутился и отвечал скромно, что ни громкого и;иени не имеет, ни

^а*е ранга заметного» (III, 24).

— 403 —

Таким образом, отвергается Гоголем канон буржуазно-дворянской официально-деловой и светски-бытовой речи — лицемерной и лгни* вой.



Однако демократические, народные элементы речи «среднего со-. словия» Гоголь считает основным материалом для построения систе­мы общенационального языка.

§ 5. ПРИНЦИП СМЕШЕНИЯ СТИЛЕЙ

ЛИТЕРАТУРНО-КНИЖНОГО ЯЗЫКА С РАЗНЫМИ

ДИАЛЕКТАМИ УСТНОЙ РЕЧИ КАК ОСНОВА СИСТЕМЫ

ОБЩЕНАЦИОНАЛЬНОГО РУССКОГО ЯЗЫКА

В ПОНИМАНИИ ГОГОЛЯ

С ростом национально-реалистических тенденций для Гоголя бли­же уясняется «читатель», адресат его творчества. Это — «сословие среднее во всей его массе» (VI, 332).

Отсюда, естественно, перед Гоголем возникает задача: установить общий для всего этого «среднего сословия» национально-языковой фонд словесного выражения и при его посредстве сломать старую систему литературно-книжного языка. Творческий метод подобной литературно-языковой реформы был уже найден Пушкиным: это — метод смешения повествовательного стиля, авторского изложения с формами речи, присущими самим изображаемым героям, их быту, и вытекающий отсюда метод структурного отбора и объединения из­бранных элементов для создания новой национальной системы лите­ратурного языка.

Таким образом, в литературный язык открывается широкий дос­туп не только разговорной речи «среднего сословия», не только ра­зоблаченным и преобразованным стилям делового официально-быто­вого и государственного, канцелярского языков, не только разным диалектам и жаргонам города и поместья, соприкасавшимся с языко­вой системой «среднего класса», но и «простонародному» крестьян­скому и мещанскому языку с его диалектами и жаргонами.

В языке «Мертвых душ» причудливо смешиваются формы лите­ратурно-книжного языка с разностильными элементами устной быто­вой речи. Ярче всего и прежде всего выступает обыденный язык изображаемого социального мира.

Уснащенность повествовательного стиля «Мертвых душ» словами,

выражениями, синтаксическими конструкциями, выхваченными из

языка самой воспроизводимой социальной среды, нередко отмечается

стилистическими ссылками и указаниями самого автора. Например^

«Что же касается до обысков, то здесь, как выражались даже сами

товарищи, у него, просто, было собачье чутье» (III, 236); «...была

у них ссора за какую-то бабенку, свежую и крепкую, как ядреная ре'

па, по выражению таможенных чиновников» (III, 238) и т. п.

Сюда же примыкает ходячая фразеология бытового просторе1'11 <

как

вводимая в повествовательную речь посредством вводных слов —п

говорится или иго называют. Например: «Взглянувши, как говори

— 404 -


ся, оком благоразумия на свое положение, он видел, что все это вЗДор» (VII, 103), ср. в окончательной редакции: «взглянувши оком благоразумного человека» (III, 174); ср. в речи Чичикова: «Вы взгляните оком благоразумного человека» (VII, 398): «Но Собаке-вИЧ вошел, как говорится, в самую силу речи» (III, 99); «Помещик, кутящий во всю ширину русской удали и барства, прожигающий, как говорится, насквозь жизнь» (III, 117); «Байбак, лежавший, как го-оорится, весь век на боку» (III, 155); «Приходили даже под час в присутствие, как говорится, нализавшись» (III, 280) и др. под. Ср. также: «Это было то лицо, которое называют в общежитии кувшин­ным рылом» (III, 141); «Если же между ими и происходило каког-нибудь то, что называют «другое-третье», то оно происходило втай-ие» (III, 156-157).

Но и независимо от стилистических указаний повествователя, мно­жество просторечных выражений в повествовательном стиле «Мерт­вых душ» также свидетельствуют о сближении авторской речи с бы­товым языком и понятиями изображаемой среды:

«А уж там в стороне четыре пары откалывали мазурку: каблуки ломали пол, и армейский штабс-капитан работал и душою и телом, и руками и ногами, отвертывая такие па, какие и во сне никому не случалось отвертывать» (III, 167).

«Скрипки и трубы нарезывали где-то за горами» (III, 168).

В системе стилей бытового просторечия играют большую роль от­голоски «должностного слога», разговорно-чиновничьего диалекта. Гоголь широко пользуется ими в повествовательной речи: «Ему хо­телось, не откладывая, все кончить в тот же день: совершить, занес­ти, внести и потом вспрыснуть всю проделку шипучим под серебря­ной головой...» (VII, 435); «Фарфор, бронзы и разные батисты и материи получали... всякого рода лизуны» (VII, 469); «Казалось, не было сил человеческих подбиться к такому человеку» (III, 230). Ср. ссылки на «должностной слог» в «Повести о капитане Копейкине»: «Пришел, говорит, узнать: так и так, по одержимым болезням и за ранами... проливал, в некотором роде, кровь и тому подобное, пони­маете, в должностном слоге» (III, 202).

Тот же прием расцвечиванья повествовательной ткани экспрессив­ными красками речи отдельных персонажей и всей изображаемой среды приводит к тому, что язык «Мертвых душ» испещрен фразео­логией и синтаксисом делового, канцелярского и разговорно-чинов-ннчьсго диалектов. Например: «чтобы немедленно было учинено строжайшее разыскание» (III, 194—195); «Чиновники невольно за-ДУмались на этом пункте» (III, 206); «Он отвечал на все пункты» Ш1. 208); «Уходя от него, как ни старался Чичиков изъяснить до~ Рогою и добраться, что такое разумел председатель и насчет чего могли относиться слова, но ничего не мог понять» (III, 213); «При Еь:пус.ке получил полное удостоение во всех науках» (III, 228) и т. п.

Понятно, что слова и выражения устно-фамильярной разговорной

РеЧц разных слсеп общества, экспрессивные словечки городского

рРосторечня широким потоком несутся в повествовательный стиль

Оголя: «Гораздо легче изображать характеры большого размера!

- 405 —


там просто ляпай кистью со всей руки» (VII, 7); «Своя рожа не­сравненно ближе, чем всякая другая» (VII, 2); «И не хитрый, ка-жися, дорожный снаряд» (VII, 370); «Не в немецких ботфортах ям­щик: борода, да тулуп, да рукавицы, и сидит, чорт знает на чем» (VII, 371); «Наконец, он пронюхал его домашнюю семейственную жизнь» (III, 231); «совал капусту, пичкал молоко, ветчину, горох словом: катай, валяй» (III, 72) «Герой наш трухнул, однако ж, по­рядком» (III, 85); «Несколько тычков чубарому коню в морду за­ставили его попятиться» (III, 87); «Собакевича, как видно, пронес­ло: полились потоки речей...» (III, 99); «Живой и бойкий русский ум, что не лезет за словом в карман... а влепливает его сразу как пашпорт на вечную носку» (III, 106); «Он в четверть часа с неболь­шим доехал его (осетра) всего» (III, 149) и мн. др.

Иногда просторечные формы выступают из круга употребления интеллигенции, принадлежат уже «простонародному языку»: «И если бы не два мужика, попавшиеся навстречу, то вряд ли бы довелось им потрафить на лад» (III, 18); ср. реплику кучера (Селифана) Ма­нилову: «Потрафим, ваше благородие» (III, 35)';

В структуру просторечия широко входили народные пословицы и поговорки. Они также находят себе широкое применение в повество­вательном языке «Мертвых душ»: «Пойдут потом поплясывать, как нельзя лучше, под чужую дудку — словом, начнут гладью, а кончат гадыо» (III, 66); «...стал, наконец, отпрашиваться домой, но таким ленивым и вялым голосом, как будто бы, по русскому выражению, натаскивал клещами на лошаць хомут» (III, 73) и т. п.

Широко представлены в языке «Мертвых душ» и диалектизмы простонародной речи: «Дом господский стоял одиночкой на юру, то есть на возвышении, открытом всем ветрам, каким только вздумает­ся подуть» (III, 18); «Собакевич пришипился так, как будто и не он» (III, 149)2; «Он удалится... в какое-нибудь мирное захолустье уездного городишка и там заклекнет навеки в ситцевом халате, у ок­на низенького домика» (III, 239) и т. п.

Лексическому смешению соответствует включение разговорно-син­таксических конструкций в повествовательный язык. Например: «Ви­дели... гнедого жеребца на вид и не казистого, но за которого Нозд-рев божился, что заплатил десять тысяч» (VII, 214); «Хозяйством нельзя сказать, чтобы сн занимался» (изменено потом: «Хозяйством он нельзя сказать, чтобы занимался»; VII, 617); «но за спиною ка­питана-исправника выскользнул на крыльцо» (VII, 299); «темнота была такая — хоть глаз коли» (III, 38) и мн. др.

Многообразие и пестрота форм синтаксического смешения кнИЖ' ной и разговорной речи обусловлены колебанием самого повествова-



1 Элементы простонародного языка попадают в повествование и при посреДс
ве «несобственно прямой речи»: «Тут же услышал... что Манилов будет повел
катней
Собакевича» (III, 59); «кажется сами хозяева снесли с них дранье и те ■
рассуждая, и конечно, справедливо, что в дождь избы не кроют, а в ведр0
сама не накаплет, вабиться же в ией незачем» (III, 108).

2 Ср. у С. Т. Аксакова в «Семейной хронике»: «Старик грозно взгл
. пул... все пришипилисъ»,

— 406 —


тельного стиля, метаморфозами «образа автора», изменениями в его репрессии. Взаимодействие разных личин образа автора выражается в резких переменах тона. И нередко автор принимает позу фамиль­ярно-непритязательного рассказчика.

«Дамы города N были... нет, никаким образом не могу: чувству' ется, точно, робость. В дамах города N больше всего замечательно было то... Даже странно совсем не подымается перо, точно свинец какой*нибудъ сидит в нем. Так и быть: о характере их, видно, нуж­но предоставить сказать тому, у кого поживее краски и побольше их на палитре; а нам придется — разве два слова о наружности и о том, что поповерхностней» (III, 156); «Что Ноздрев лгун отъявленный, это было известно всем, и вовсе не было в диковинку слышать от не­го решительную бессмыслицу; но смертный — право, трудно даже по­нять, как устроен этот смертный» (III, 172).

§ 6. ШИРОТА ЗАХВАТА СОСЛОВНЫХ,

ПРОФЕССИОНАЛЬНЫХ И ОБЛАСТНЫХ ДИАЛЕКТОВ

В ЯЗЫКЕ ГОГОЛЯ

Гоголь стремится вовлечь в свой стиль профессиональные диа­лекты не только крестьянско-областного, поместного, по и городского круга. Крестьянский язык в его разных жанрах, диалектах и семан­тических сферах представляется Гоголю квинтэссенцией национально-языковых «начал».

Гоголь доводит до предела принцип смещения разных стилей ли­тературного языка с разными диалектами устной речи. В сущности, и речь самих действующих лиц построена по тому же принципу сме­щения стилей и диалектов, но, конечно, с существенными ограниче­ниями, обусловленными социальной принадлежностью персонажа. Так глубоко погружается Гоголь в толщу просторечия и простона­родного языка. В недрах национальной речи Гоголь находит еще не использованные русской литературой залежи «коренных» русских «сокровищ родного слова». Смешанный речевой фонд «среднего сос­ловия», по Гоголю, должен быть преобразован, семантически очищен и «освящен» при посредстве этих основных начал «русского духа».

1. Крестьянский быт и фольклор для Гоголя — основа националь­ного стиля (ср. VI, 527—531), «сокровище духа и характера» на­рода.

В крестьянском языке привлекают внимание Гоголя не только его общерусские элементы, но и его диалектальные особенности.

В языке «Мертвых душ» примесь этих крестьянско-поместных или •фестьянско-профессиональных слов очень заметна. Например: «столько же поставов холста должна была наткать ткачиха» (III, '!'); «У мужиков давно уже колосилась рожь, высыпался овес, кус­алось просо, а у него едва начинал только идти хлеб в трубку, пят-Ка колоса еще не завязывалась» (III, 293); «Во время уборки хлебов е глядел он на то, как складывали снопы копнами, крестами и прос-0 Шишом; ему не было дела до того, лениво или шибко метали сто-га и клали клади» (III, 294) и мн. др.



— 407 -

Глубокое знакомство Гоголя с крестьянской ботаникой отразилось на языке гоголевских ландшафтов, на лексике пейзажа в стиле Гого­ля с конца 30-х годов. Ни у одного из писателей предшествующей эпохи, кроме Даля, нет такого многообразия «ботанических» красок. Например, в набросках для второго тома «Мертвых душ»: «Все поле червонело золотом от яркожелтевшей сурепицы, а конец его у доро­ги червонел от васильков и будяков с пушистыми розовыми цветами» (VI, 536).



  1. Гоголь свободно пользуется общей и диалектальной лексикой крестьянского языка, занося в свои записные книжки такие слова и выражения, многие из которых не вошли даже потом в «Толковый словарь» Даля. Например, из слов, примененных Гоголем и в худо­жественной прозе: чапоруха1, порхлица — на мельнице железо, в ко­торое вделывается камень, быстро двигающийся на веретене, порхаю­щий (ср., например, в «Мертвых душах»: «Потом пошли осматривать водяную мельницу, где недоставало порхлицы, в которую утвержда­ется верхний камень, быстро вращающийся на веретене, — порхаю­щий, по чудному выражению русского мужика») (III, 70).

  2. Наблюдения над языком разных редакций «Мертвых душ» очень ярко рисуют процесс диалектизации и профессионализации гоголевского языка. Все шире, глубже и многокрасочнее становится в ткани повествовательной речи профессиональная терминология и Фразеология. Русская действительность выступает во всем многооб­разии ее чисто национально-областных, профессиональных и сослов­ных вариаций и выражений.

  3. Как показывают «Записные книжки» Гоголя, не менее интен­сивен интерес Гоголя к ремеслам и техническим специальностям, связанным с крестьянством, к их терминологии и.фразеологии.

  4. С диалектами «простонародного языка» соприкасались диалек­ты и жаргоны поместного быта. Так, Гоголь широко пользуется тер­минологией национально-русской кулинарии (см. описание угощения у Коробочки, обеда у Собакевича, закусок у почтмейстера, «гомери­ческого обжорства» Петуха).

Охотничий диалект входил в систему речевого быта поместного дворянства. Этот диалект рано и глубоко проник и в стили русской художественной литературы. Достаточно сослаться на широкое при­менение охотничьих терминов и выражений в языке С. Аксакова, И. Тургенева и Л. Толстого. Широкий почин в этом деле принадле­жит, по-видимому, Гоголю и Д. И. Бегичеву, живописателю дворян­ского быта 30-х годов. И в «Записных книжках» Гоголя, и в повест­вовательном языке Гоголя охотничья терминология и фразеология представлены богато. В «Мертвых душах» описание псарни Ноздре' ва густо расцвечено красками охотничьего диалекта. Не только в по­вествовательный стиль, но и в речь Ноздрева внедряются выра*е' ния «собачеев»: «Я тебе продам такую пару, просто мороз по коже подирает, брудастая, с усами, шерсть стоит вверх, как щетина, бочко-

1 (VI, 464): ср. во втором томе «Мертвых душ»: «...приказал выдать Да по чапорухе водки за усердные труды» (III, 293), ср. III, 326.

_ 408 -


ватость ребр уму непостижимая; лапа вся в комке — земли не заде-нет!» (Ill, 77).

Точно так же слова и выражения игрецкого диалекта дают Гого­лю краски для воспроизведения языка помещичьей среды. Один из диалогов между Ноздревым и его белокурым зятем Мижуевым поч­ти сплошь состоит из терминов и фраз карточного арго (III, 61).

Язык Ноздрева ближе к шулерскому арго. В «Игроках» Гоголь с необыкновенным мастерством воспроизвел не только лексику и фразеологию, но и идеологию шулерского жаргона. Элементы игрец­кого жаргона встречаются и в «Ревизоре».

В «Мертвых душах» Гоголь воспользовался и теми фамильярно-бытовыми вариациями картежного языка, о собрании которых мечтал П. А. Вяземский, находя отражение многих национально-характери­стических явлений и черт в «физиологии карточной игры», в стиле игрецких анекдотов, в языке и фольклоре картежников. Гоголь мас­терски воспроизвел экспрессивные краски фамильярно-картежного арготического творчества при описании игры в вист у губернатора. «Выходя с фигуры он [почтмейстер] ударял по столу крепко рукою, приговаривая, если была дама: «Пошла, старая попадья!», если же король: «Пошел, тамбовский мужик!» А председатель приговаривал: «А я его по усам! А я его по усам!» Иногда прн ударе карт по сто­лу вырывались выражения: «А! была не была, не с чего, так с бу­бей!» или же просто восклицания: «Черви, червоточина! пикенция!» или «пикендрас! пичурущук! пичура! и даже просто: «Пичук!» — названия, которыми перекрестили они масти в своем обществе» (III, 12)'.

Военные жаргоны и диалекты имели сильное влияние на просто­речие. И Гоголь не проходит мимо них. Ср. диалектизмы «армейско­го» языка в речи Ноздрева, в языке «Игроков».

6. Административный язык, вся система управления и делопро­изводства, все тонкости официальной стилистики и риторики, «офи­циальные» маски чиновников являются предметом особенно присталь­ных наблюдений Гоголя. Ср. в «Записных книжках» разделы: «Дела, предстоящие губернатору» (VI, 487—489 и ел.); «Взятки прокуро­ра»; «Взятки губернатора» (492—493); «Маски, надеваемые губер­наторами» (493—494); «Губернский предводитель» (494—495)2.

В связи с карточным арго находилось н распространившееся в русском Просторечии начала XIX в. выражение угол, занесенное Гоголем в «Записную Книжку»: «Угол — двадцатипятирублевая ассигнация; без угла — семьдесят пять Рублей, уголок — 25 копеек» (VI, 509). Конечно, это значение слова угол, воз­никло на основе карточного арготического его употребления. Угол в банковой Игре — четверть ставки, причем загибают угол карты. См. Словарь Даля, IV, "41; ср. а «Мертвых душах»: «...одарен такою рукой, которая чувствует желание Почти сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или йвойкс» (VII, 616).

В связи с тем влиянием, которое имел на стилистическую систему Гоголя сфИциально-бюрократнческнй, канцелярский язык, находится канонизация Го­голем как литературных форм причастия будущего времени: «Весьма рады, ког-£ai кто, приедущнй из столицы, найдет, что у них точно так же, как в Петер-6Урге» (VI, 493) п др.

— 409 —


  1. Не подлежит сомнению, что в сфере устной речи Гоголя боль­ше всего привлекали лексические, фразеологические и синтаксиче­ские формы народного просторечия и разговорного городского, ин­теллигентского и чиновничьего, языка. Большинство помещенных в «Записных книжках» Гоголя фраз принадлежит к тому «общему» фонду бытоиого просторечия, который, обслуживая крестьянские мас­сы, не чужд был и другим слоям общества. Ср. употребление слов: наян в «Повести о капитане Копейкине»; хапуга в репликах Собаке-вича: «За него все делаег стряпчий Золотиха, первейший хапуга ц мире» (III, 144); привередливый и пиголииа — в повествовательном стиле «Мертвых душ»: «Чичиков будучи человек весьма щекотливый и даже в некоторых случаях привередливый» (III, 16); «...родствен­ница, бывшая при его рождении, низенькая, коротенькая женщина, которых обыкновенно называют пиюлицами» (III, 294) и др.

  2. Язык Гоголя впервые в истории русской литературы исполь­зует все многообразие «вульгаризмов» и арготизмов деревенского и городского быта.

Ср. в «Мертвых душах»: «Пирушка, как водится, кончилась дра­кой. Сольвычегодские уходили на смерть устьсысольских, хотя от них понесли крепкую ссадку на бока, под микитки и в подсочельник, сви­детельствовавшую о непомерной величине кулаков, которыми были снабжены покойники. У одного из восторжествовавших даже был вплоть сколот насос, по выражению бойцов, то есть весь размозжен кос» (III, 193). Гоголь заносит в записную книжку арготизм накле­вываться — выражение из рыболовного языка, перешедшее в торго­вое арго: «хотеть купить и не купить: он у меня уже наклевывался» (VI, 511); ср. во втором томе «Мертвых душ»: «Отрывки чего-то похожего на мысли, концы и хвостики мыслей лезли и отовсюду наклевывались к нему в голову» (III, 311). Использован Гоголем и арготизм подтибрить («Записные книжки», VI, 522). Так, в «Вие»: «Богослов уже успел подтибрить с воза целого карася» (I, 374); в «Мертвых душах» в разговоре Плюшкина с Маврой: «А вот я по глазам вижу, что подтибрила. — Да на что бы я подтибрила. Ведь мне проку с ней никакого...» (III, 124).

9. Характерен интерес Гоголя к профессиональной терминологии
купли и продажи, к говорам торговцев, к торговому быту, фолькло­
ру. В «Записной книжке» 1841—1842 гг. есть заметка: «О торговле
и рынках и продаже и сделках со всеми... обычаями, а под час и
аагибаньями».

В «Записных книжках» Гоголя есть большой отдел «Хлебная продажа». Тенденция Гоголя к изучению профессионального быта в свете присущего этому быту жизнепонимания и языка сказывает­ся и в этом отрывке; см., например: «По смолотии хлеб кладется бунтами в мешках наподобие ядер»; «суда называются суряками». См. в «Мертвых душах»: «...с шумом сыплют горох и пшеницу в глу­бокие суда, валят кули с овсом и крупой, и далече виднеются по всей площади кучи наваленных в пирамиду, как ядра, мешков, и громадно выглядывает весь хлебный арсенал, пока не перегрузится весь в глубокие суда-суряки».

.._ 410 —

10. «Галантерейный» язык купцов и мещанства находит яркие отражения как в литературных заготовках Гоголя, так и в его худо­жественной прозе. Гоголь записывает примеры вульгарной этимоло­гизации заимствованных слов, производящие каламбурное впечатле­ние. Ср. в «Мертвых душах»: «Что ты вечно выше своей сферы, точ­но пролетарий какой» (IV, 379); «Тут с этим соединено и буджет и реакцыя, а иначе выйдет павпуризм» (380); «О цене условились, хотя она и с прификсом, как утверждал купец» (IV, 380).

В соответствии с теми нормами, которые уже определились в до-гоголевской литературе и которые поддерживались записными книж­ками Гоголя, строится язык купцов во втором томе «Мертвых душ». Вульгарная книжность, «галантерейность» и тяготение к европеиз­мам— основные черты купеческой речи. «Каков отлив-с! Самого мод­ного, последнего вкуса!., вы истинно желаете такого цвета, какой нонче [входит] в моду? Предуведомляю, что высокой цены, но и высокого достоинства» (III, 382); «... это непросветительность. Если купец почетный, так уж он не купец: он некоторым образом есть уже негоциант...» (III, 384).

1 ак широко и разносторонне представлены в гоголевском языке национальные стили и диалекты русского дворянского общества, бур­жуазного быта и производства, крестьянского обихода.

Необходимо теперь пристальнее всмотреться в те языковые силы, которые Гоголю казались объединяющим и семантически организую­щим центром будущего общенародного языка русской нации. Тогда откроются преподносившиеся Гоголю стилистические нормы нацио-нальио-языковой системы, созданной путем синтеза двух основных социально-речевых категорий: 1) живой народной речи, складываю­щейся главным образом: а) из стилей и диалектов города и б) на­родного, крестьянского языка с его профессионализмами и диалек­тизмами, и 2) языка церковнославянского, языка церкви и богослов­ской литературы.

§ 7. СТРУКТУРНЫЕ ОСНОВЫ И СТИЛИСТИЧЕСКИЕ

НОРМЫ ОБЩЕНАЦИОНАЛЬНОГО РУССКОГО ЯЗЫКА

В КОНЦЕПЦИИ ГОГОЛЯ.

ИДЕАЛИЗАЦИЯ ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКОГО ЯЗЫКА

И «ПРОСТОНАРОДНОЙ» РЕЧИ

В ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИХ РАБОТАХ ГОГОЛЯ

Структурно-идеологическими опорами русского национального языка Гоголь объявляет живой народный, точнее «простонародный?. крестьянский язык и язык церковнославянский. В их недрах отыс­киваются художественные средства для обновления той литературно-языковой системы, которая обслуживала общество и которая в части ее стилей была отвергнута Гоголем как лишенная внутреннего разви­тия, чуждая возвышенных и глубоких идей. Гоголь мечтал дать ие

411 —

только художественные образцы нового литературного языка, но и его идеологическое обоснование.

Искания морально-философских и общественно-политических опоп для «образа автора» в сфере церковной идеологии, мифологии, дог. матики в последний период жизни Гоголя привели его к необходи­мости реформировать взаимоотношения между современным ему литературным языком и профессионально-церковным языком культа Архаические, устарелые категории церковнославянизмов, церковно-богослужебные формы фразеологии и символики начинают тогда при­влекаться Гоголем в литературную речь, впрочем, преимущественно в публицистические стили ее.

В публицистическом языке Гоголя к середине 40-х годов ломается не только система лексики и фразеологии, но и весь строй образов весь семантический фундамент речи. Церковнославянский язык, язык богослужебных книг и церковноучительной литературы, становится идеологическим центром публицистической стилистики и риторики Гоголя. В его сфере нейтрализуются, уничтожаются или переплав­ляются романтические приемы выражения, свойственные публици­стическому языку Гоголя 30-х годов. Церковнокнижные образы внедряются в глубь авторской семантики. Они развиваются в сфере литературно-книжного изложения и просторечно-бытовой речи и стремятся подчинить себе их фразеологию и символику.

В церковнославянском языке Гоголь-публицист отыскивает теперь идейно-мифологические основы тех терминов и понятий, которые образуют семантическое ядро авторского мировоззрения, «образа пи­сателя». Очень типично для характеристики приемов гоголевского публицистического словоупотребления и словоосмысления в этот период этимологическое рассуждение Гоголя о слове просвещение? «Мы повторяем теперь еще бессмысленно слово «просвещение». Да­же и не задумались над тем, откуда пришло это слово и что оно зна­чит. Слова этого нет ни на каком языке: оно только у нас. Просветить не значит научить или наставить, или образовать, или даже осветить, но всего насквозь высветлить человека во всех его силах, а не в од­ном уме, пронести всю природу его сквозь какой-то очистительный огонь. Слово это взято из нашей церкви, которая уже почти тысячу лет его произносит, несмотря на все мраки и невежественные тьмы, отовсюду ее окружавшие, и знает, зачем произносит» (IV, 79). В том же духе объясняет Гоголь сущность и идеальное состояние крестьян, исходя из религиозной этимологии слова крестьянин («Занимающе­му важное место», IV, 162).

Лексика и фразеология публицистического языка Гоголя прони­каются элементами церковной мифологии и символики.

«Карамзин представляет точно явление необыкновенное. Вот о ком из наших писателей можно сказать, что он весь исполнил долг, ниче­го не зарыл в землю и на данные ему пять талантов истинно принес другие пять» (IV, 58). «Перед тобою разверзается живоносный ис­точник» (IV, 71). «Нужно, чтобы твои стихи стали так в глазах всех, как начертанные на воздухе буквы, явившиеся на пиру Валтасарй" (IV, 71).

— 412 —


«Все они (стихотворения Пушкина) точно перлы... словно сверкаю' пие зубы красавицы, которые уподобляет царь Соломон овцам-

Церковнославянский язык для Гоголя в период после издания первого тома «Мертвых душ» — язык по преимуществу поэтический», «высший язык человеческий» (VI, 406). Понятно, что в нем заложе­на по Гоголю, неисчерпаемая лирическая сила, к которой прибегает поэт, «воспламененный потребностью поделиться своими чувствами» (VI, 407). Самый стиль описания лирических «восторгновений» (VI, 408) у Гоголя насыщен церковнославянизмами, особенно в характе­ристике оды и гимна.

Патриотическое отношение к русскому языку как к «языку пол­нейшему и богатейшему из всех европейских языков» побуждает Гоголя изыскивать синонимы для церковнославянизмов и семанти­ческие соответствия им в формах национального просторечия, в не­принужденно фамильярной бытовой речи. Игнорируя укрепившиеся в аристократических «светских башках» стилистические оттенки и раз­личия в экспрессии, Гоголь стремится «облагородить» смысл русиз­мов, «прозреть» в них национальное выражение «возвышенных» биб­лейских истин. Наиболее одностороннее выражение религиозно-мора­листическая тенденция находит у Гоголя в языке «Переписки с друзьями». Так, в письме «Русский помещик» особенно рельефно обнаруживается моралистический мистицизм стилистических уравне­ний, идейное обоснование «самых смелых переходов от возвышенного до простого в одной и той же речи»: «О главном только позаботить­ся, прочее все приползет само собою. Христос недаром сказал: «Сия вся вам приложатся».

Приемы смешения и слияния церковнославянизмов с русизмами в публицистическом языке Гоголя также подчинены своеобразным принципам развертывания семантической цепи, составленной как бы посредством спаиванья лексических отрезков, близких друг к другу по смыслу и структуре образа, но относящихся к разным экспрессив­ным и стилистическим сферам.

Тенденция к вещественно-бытовому, обыденному представлению явлений и событий, идущая из художественной прозы Гоголя и со­храненная ради риторической выразительности приема в публицисти­ческом стиле, нередко ведет к резким столкновениям отвлечеино-книжных фраз с разговорно-бытовыми квалификациями предметов н действий. Вещные общественно-бытовые метафоры и представления отражаются на понимании и изображении отвлеченных идей и рели­гиозно-идеалистических грез. Например: «Желание быть лучше и за­служить рукоплескание на небесах придает ему такие шпоры, каких не может дать наисильнейшему честолюбцу его ненасытимейшее че­столюбие» (IV, 56); «сердца их чокнутся с вашим сердцем, как рюм-ки во время пирушки» (IV, 161) и др.

Конечно, стиль реакционной гоголевской публицистики 40-х годов



Ви по своему литературному достоинству, ни по своему влиянию на

ледующую историю русского литературного языка не может идти

и в какое сравнение с языком таких бессмертных художественных

— 413 —


произведений Гоголя, как «Шинель», «Ревизор», «Мертвые души Тем не менее для полноты охвата противоречивой эволюции гоголеп' ского стиля и для более глубокого понимания историко-языковой «Ме тодологии» Гоголя необходимо остановиться и на стиле гоголевскп" 'Переписки с друзьями».

С церковнославянской лексикой, фразеологией, с семантическими нормами церковной речи были исторически связаны формы офцц„ ально-торжественного стиля, особенности канцелярского языка. Г0_ голь тем более не мог отрешиться от принципа смешения церковно­славянизмов с официально-государственной и канцелярской фразеоло­гией, что союз церкви и государства был одной из основных тем гоголевской публицистики 40-х годов. По мысли Гоголя, церковная струя должна была вдохнуть жизнь в лживые и омертвелые форму. лы деловой и чиновничьей речи, над которыми писатель раньше иро­низировал в своей художественной прозе (от «Миргорода» до первого тома «Мертвых душ» и «Шинели» включительно). Однако и до Го­голя высокие жанры официальной риторики систематически пополня­лись элементами церковноучителькых стилей, патетикой культовой речи. Таким образом. Гоголь в этом направлении не только шел по проторенной дороге, но и прямо попадал в основную широкую колею традиционной официально-церковной риторики. Правда, в публици­стическом стиле Гоголя ясна приглушенность формально-канцеляр­ской стилистики, блеклость цветов официального красноречия: над ними господствует церковный и национально-патриархальный «дух». Но попытка идеологического примирения этих двух сфер возвращала Гоголя к той церковиоканцелярской риторике, против которой он с таким успехом боролся в своем художественном творчестве. Поэтому в публицистическом языке Гоголя можно найти много канцеляризмов и официальных формул и перифраз чиновничьих выражений. Напри­мер: «...полная любовь не должна принадлежать никому на земле. Она должна быть передаваема по начальству...» (IV, 266) и мн. др. Ср. синтаксические обороты канцелярского языка: «...покуда не вы­ступит перед вами ясно вся цепь, необходимым эвеном которой есть вами замеченный чиновник» (IV, 150); «...но если бы вы уже тогда были тем, чем вы есть теперь» (IV, 151) и др. Естественно, что в круг отвлеченных понятий, религиозных и этических убеждении попадают метафоры и образы из сферы административной организа­ции, государственного управления, канцелярского делопроизводства. При посредстве этих образов устанавливаются порядок, граыипн Деи' ствия и функции различных сил и явлений в мире духовном. Напри­мер: «Ум не есть высшая в нас способность. Его должность не боль-ше как полицейская: он может только привести в порядок и расста­вить по местам все то. что у нас уже есть» (IV, 56); «...поэзия наша.-собрала только в кучу бесчисленные оттенки разнообразных качеств наших; она совокупила только в одно казнохранилише отдельно взя­тые стороны нашей разносторонней природы» (IV, 207): <<--яеп~пп\ ная инстанция всего есть церковь» («Авторская исповедь». IV. е-11' и др. Ср. символические значения чиновничьих образов в «Развяз

414 —

О визора»1. Ср. обратное соотношение образов: «Место и должность

.елались для меня, как для плывущего по морю, пристань и твер-



яЯ земля» («Авторская исповедь», 271).

Вместе с тем Гоголь широко применяет к сфере «душевного хозяй-

тва» (IV, 57) образы из современного ему торгово-промышленного

быта: «Вы можете во время вашей поездки... произвести взаимный

благодетельный размен, как расторопный купец: забравши сведения

одном городе, продать их с барышом в другом, всех обогатить и в



0 же время разбогатеть самому больше всех» (IV, 103); «значитель­ность творений его выиграет больше, чем сто на сто» (IV, 230). Ср. речи Муразова: «Поверьте-с, Павел Иванович, что покамест, брося все, из-за чего грызут и едят друг друга на земле, не подумают о благоустройстве душевного имущества, — не установится благоустрой­ство и земного имущества» (IV, 404).

Но органичнее всего с церковнославянским языком сливается, по мнению Гоголя, живая простонародная стихия.

Национальный язык для Гоголя — форма национального самооп­ределения. Поэтому Гоголя больше всего интересует в русском языке «внутреннее его существо и выражение», «меткость и разум слов», с одной стороны, и «гармония языка» — с другой 2.

Хранителем национальных языковых сокровищ и творцом «мет­кой» речи, по представлению Гоголя, является «простой народ», т. е. главным образом крестьянская масса. Изобразив очень «удачное, но неупотребительное в светском разговоре» прозвище Плюшкина в сре­де мужиков, автор «Мертвых душ» предается таким лирическим раз­мышлениям о русском языке: «Выражается сильно российский народ! И если наградит кого словцом, то... пойдет оно ему в род и потом­ство, утащит он его с собою и на службу, и в отставку, и в Петербург, и на край света... Произнесенное метко все равно что писанное не вы-рубливается топором. А уж куды бывает метко все то, что вышло из глубины Руси... И всякий народ, носящий е себе залог сил, полный творящих способностей души, своей яркой особенности и других да­ров бога, своеобразно отличился каждый своим собственным словом, которым, выражая какой ни есть предмет, отражает в выражении его часть собственного своего характера. Сердцеведением и мудрым позна­нием жизни отзовется слово британца; легким щеголем блеснет и раз­летится недолговечное слово француза; затейливо придумает свое не всякому доступное, умно-худощавое слово немец; но нет слова, кото­рое было бы так замашисто, бойко, так вырывалось бы из-под само­го сердца, так бы кипело и животрепетало, как метко сказанное рус­ское слово»3. Меткость речи является не только художественным

редством, но и выразительным приемом риторического воздействия: "пароду нужно мало говорить, но метко» — советует Гоголь «русско-

Например: «Честный чиновник великого божьего государства» (II, 352); -•рассердившийся городничий илн, справедливей, сам нечистый дух» (там >'• «Ревизор этот—наша проснувшаяся совесть., по именному высшему пове­лению он послан» (II, 350) и т. п.

Объявление об издании русского словаря (VI, 433). (41. 106, ср.: VII, 249-250).

— 415 -


му помещику» (IV, 124). Крестьянская стихия в структуре общен, ционального языка, социологически не вполне дифференцированная вмещающая в себя нетронутый европейской цивилизацией запас а$и' вых русизмов и море областных диалектизмов, представляется Гоголю такой же мощной освежающей силой, что и церковнобиблейская книжность. Литературный язык должен вобрать в себя то миропп. нимание, которое скрыто в «народной речи», те «начала» и «свой. ства», которыми она держится. И Гоголь стремится проникнуть в Се. мантические основы народного словаря.

Тут литературно-лингвистическая позиция Гоголя сближается с исторической ролью Даля. Но Даль отрицал церковнокнижный язык как живое структурное начало в составе русского национально-демократического языка. И здесь глубокая пропасть отделяет Гоголя от Даля.

Соответственно признанию двух основных стихий в составе лите­ратурного языка, церковнославянской и национально-бытовой, «на­родной», Гоголь объявляет характерным свойством русского языка «самые смелые переходы от возвышенного до простого в одной и той же речи» (IV, 22), «переходы и встречи противоположностей» (IV, 32). Задача великого художника — привести эту «полноту» русской речи, многообразие ее «изворотов и оборотов» к благозвучию, к структурному единству. Осуществление этого художественного идеала Гоголь увидел в переводе Одиссеи, принадлежащем Жуковскому.

С тем же дуализмом русского национально-языкового выражения для Гоголя связана двойственность основных литературных средств и сил: сила лиризма противостоит силе сарказма («Авторская испо­ведь», IV, 267. Русский лиризм, по Гоголю, вырастает на библейской почве. В «лиризме наших поэтов есть что-то такое, чего нет у поэтов других наций, именно — что-то близкое к библейскому, то высшее состояние лиризма, которое чуждо увлечений страстных и есть твер­дый возлет в свете разума, верховное торжество духовной трезвости» (IV, 39). Вместе с тем характерно, что эпоха крушения лирической поэзии, 30—40-е годы, казалась Гоголю эпохой по преимуществу ли­рической. «Нынешнее время есть именно поприще для лирического поэта. Сатирой ничего не возьмешь; простою картиною действитель­ности, оглянутой глазом современного светского человека, никого ие разбудишь: богатырски задремал нынешний век». («Предметы ДЛЯ лирического поэта», IV, 71). Совмещение торжественных церков­нославянизмов с простой разговорной лексикой, с вульгаризмами про­сторечия Гоголь считает не только признаком общенародного языка, но и могучим средством риторического воздействия. Он ищет образ­цов такого смешанного стиля в языке «святых отцов» и находит и в проповедях Златоуста.

Вместе с тем живая, разговорная, фамильярная, нередко прост народная струя бытового языка, по мнению Гоголя, гармонирова с представлением о русской национальной простоте и правде, с левским пониманием «всеобщего и народного» стиля (см. пись «Об Одиссее, переводимой Жуковским»). Этот русский национа ный стиль характеризуется, по Гоголю, «уменьем пронять хороше

- 416 —


словом». Любопытно, что это же выражение употребляет Гоголь,

говоря о пословицах, которые, по Гоголю, составляют один из трех

сновных источников русского национально-поэтического языка (IV,

169). Знаменательна вера Гоголя в магическую силу «ругательств»,

звучащая в советах «русскому помещику» (IV, 121).

Поэтому тот же испытанный метод показа натуры, просто «ка­кова у нас есть, в неглиже и халате», сохраняет свою силу и в публи­цистических жанрах Гоголя. Здесь кроется одна из причин резкости и стремительности стилистических переходов от высокого и торжест­венно-архаического к фамильярно-простому и вульгарному в языке «Переписки». Инерция литературной манеры и социального навыка сказывалась в расширении функций просторечия, в употреблении фамильярных, вульгарных слов и фраз без комически обличительной мотивации, независимо от целей иронического унижения. Например: «Потомство плюнет на эти драгоценные строки» (IV, 20); «Нет, народ наш скорее почешет у себя в затылке, почувствовав то, что он, зная бога в его истинном виде...молится ленивее и выполняет долг свой хуже древнего язычника» (IV, 28); «Критика... с горя бро­силась в сторону и, уклонившись от вопросов литературных, понесла дичь» (IV, 31); «только в глупой, светской башке могла образовать­ся такая глупая мысль» (IV, 91); «Стыдно тебе... не войти до сих пор в собственный ум свой... а захламостить его чужеземным наво­зом» (IV, 146—147) и мн. др.

§ 8. ВЛИЯНИЕ ГОГОЛЯ НА ПОСЛЕДУЮЩЕЕ РАЗВИТИЕ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

Возврат Гоголя-публициста к церковнокнижной культуре речи, к идеологии и мифологии церковнославянского языка в последний период жизни свидетельствовал о разрыве Гоголя с передовыми сти­лями русской литературы 40-х годов. Борьба с церковнославянским языком была лозунгом большинства литературных групп и школ пе­редового общества (например, натуральной школы, представленной И. И. Па наевым, Н. А. Некрасовым, отчасти В. А. Соллогубом*1, И. С. Тургеневым и др.; школы сентиментального натурализма, во главе которой стал Ф. М. Достоевский, и др.). Современники готовы были увидеть в этом отступления Гоголя компромисс с ложновелича-выми стилями эпигонов сентиментально-романтической дворянской языковой культуры, вроде Кукольника, Тимофеева и др. Характер­но, что И. С. Тургенев в 40-х годах стили ложновеличавой школы иронически называл «семинарскими», намекая на их церковнокниж-иЫи колорит'. Однако Гоголя от этих стилей отделяло пропастью широкое понимание содержания и границ церковнославянского языка в составе русской литературной речи и отрицание западноевропей-Ских влияний.

' См.: Тургенев И. С. Соч. М.—Л., 1933, т. 12, с. 54 и 95.

— 417 —


Вместе с тем гоголевский язык с его тяготением к живой народ. ной речи, к крестьянскому языку, к областным диалектам, к разно­образным стилям городского просторечия, к «должностному» слогу иногда мелкочиновничьей окраски, своим демократизмом резко выде-лялся среди стилей предшествующей литературы. Национально» демократические, простонародные тенденции этого языка были близ­ки Далю. Но, вопреки Далю, Гоголь щедрою рукою черпал словес­ный материал и словесные краски из книжных стилей старого, «высо­кородного» (по ироническому обозначению Даля) языка.

Синтез «ветхого» и «нового» Гоголю не удался. Последующие сти­ли русского литературного языка были далеки от церковно-реставра-цконных усилий гоголевской публицистики, от гоголевского понима­ния лирического стиля. Даже язык славянофилов остался в стороне от публицистического стиля Гоголя. Но гоголевское «новое» победи­ло. Упор на устную, живую речь, на стили национального просторе­чия, па бытовой язык «среднего сословия», интеллигенции, на про­фессиональные диалекты и жаргоны города, на формы простонарод­ного языка—-делается лозунгом реалистической школы (Некрасова, молодого Достоевского, Салтыкова-Щедрина, Тургенева и др.) и ос­новой новой системы русского литературного языка. Гоголевские методы разоблачения фальши и лицемерия официально-правитель­ственной, деловой и канцелярской риторики дают толчок развитию стилей обличительного публицистического языка, нашедшего высшее воплощение в творчестве Салтыкова-Щедрина. Гоголевская характе­рология драматического языка побуждает к поискам новых приемов и принципов для воспроизведения национальных типов и становится объектом подражания и преодоления в творчестве Писемского и Ост­ровского*2.



I

X. Расширение и углубление национально-демократических основ

русского литературного языка. Процесс образования системы стилей русской научной и публицистической

речи


§ 1. РОСТ ВЛИЯНИЯ НАУЧНОЙ И ГАЗЕТНО-ПУБЛИЦИСТИЧЕСКОЙ ПРОЗЫ. БОРЬБА КНИЖНОЙ И УСТНО-НАРОДНОЙ СТИХИЙ В СОСТАВЕ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

Во второй половине XIX в.— в связи с ростом национального самосознания — расширяется и углубляется процесс национальной демократизации русского литературного языка. Стили дворянской литературы вытесняются и преобразуются воздействием речи широ­ких народных масс. Салтыков-Щедрин пользовался как эффектной антитезой сопоставлением демократического «клейменого языка» об­личительной публицистики второй половины XIX в. со стилем «дво­рянских мелодий»1. Ф. М. Достоевский писал Н. Н. Страхову (от 18—30 мая 1871 г.) по поводу творчества Тургенева: «...Ведь это все помещичья литература. Она сказала все, что имела сказать (велико­лепно у Льва Толстого). Но это в высшей степени помещичье слово было последним. Нового слова, заменяющего помещичье, еще не бы--^о, да и некогда. (Решетниковы ничего не сказали.) Но все-таки Ре­шетниковы выражают мысль необходимости чего-то нового в худо­жественном слове (но уже не помещичьего), — хотя и выражают в безобразном виде»2.

Внутри художественной литературы обостряются языковые и сти­листические противоречия. Изменяется содержание самого понятия «художественности». Салтыков-Щедрин от 7 февраля 1859 г. писал "■ В. Анненкову: «У нас на Руси художникам время еще не приспе­ло... От художников наших пахнет ябедой и семинарией: все у них Плотяно и толсто выходит, никак не могут форму покорить. После

1Ургенева против этих художников некоторое остервенение чувству­ешь»3.

Резкий сдвиг в системе русского литературного языка был связан

,в ' См.: Салтыков-Щедрин М. Е. Поли. собр. соч. СПб., 1906, т. 10, с. 359, Jo8 и др.*"

I Достоевский Ф М. Письма. М—Л., 1930. т. 2. с. 365. Салтыков-Щедрин М. Е. Письма. Л., 1924, с. 13—14.

419

с отрывом от традиции художественной литературы предшествующе. го периода и с развитием и углублением национальных стилей науч­ной и газетно-публицистической речи. Если со второй половины

XVIII в. до 30-х годов XIX в. основное организующее значение


структуре литературной речи принадлежало стилям «изящной ело.
весности» (сперва стиховым, а потом прозаическим), то с половины

XIX в. понятие «литературности языка» отделяется от понятия


«художественности выражения». Развитие жанров беллетристики
публицистики, научно-популярной статьи и трактата выдвинуло на
первый план проблему газетно-публицистического и научно-популяр­
ного языка. Уже в «Москвитянине» И. В. Киреевский писал: «В на-
ше время изящная литература составляет только незначительную
1   ...   23   24   25   26   27   28   29   30   ...   35