Скачать 10.92 Mb.


страница3/35
Дата22.01.2019
Размер10.92 Mb.
ТипУчебник

Скачать 10.92 Mb.

Издание третье


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35

- 20 —

духовенства, отстаивавшими латинскую культуру и юго-западное про­свещение. Так, в трактате грекофильского направления «О исправле­ние прежде печатных книгах»*'9 часто встречается «причастодетие»: относительно (71)1, показательно зде (97), от вещатель но было бы М18), разуметельно (65) и т. п.; подчеркивается более тщательное и тонкое употребление степеней сравнения: «не бо бе древле изъяснена на славянском язмце, яко ныне» (93)2; функции деепричастия сопо­ставляются с значениями греческого причастия (64) и т. п. Интерес­но здесь также сопоставление искусственно-книжных «еллино-славян-ских» синтаксических оборотов с «простыми» русско-славянскими. Например: «тяжек нам есть к видению... попросту рещи: тяжко и ви-дети праведного» (63). С другой стороны, и язык и «грамматические правила» такого западника, сторонника латинского учения, как Силь­вестр Медведев*10, обнаруживают ближайшую связь с грамматиче­скими нормами, утвердившимися под влиянием «Славенской грамма­тики» Мелетия Смотрицкого. Например, толкуя «разум грамматич­ный» формы преложив, Сильвестр Медведев в определении функций деепричастия повторяет <<Славенскую грамматику» Мелетия Смот­рицкого: «Речение преложив есть деепричастие времене прошедшего, а деепричастие делается из причастия, и гако деепричастия от при­частия разнятся, якоже прилагательная имена целая от усеченных, якоже приведный и праведен»'*. Точно так же Сильвестр Медведев пользуется категорией «причастодетия» и даже среди имен прилага­тельных как особую разновидность отмечает имя прилагательное «причастодетельное» (т. е. с суффиксом -тельный)4, ср. в «Славенской грамматике» Мелетия Смотрицкого (М., 1648, с. 313). Вместе с тем любопытно, что выученик Киево-могилянской коллегии Симеон По­лоцкий*", попав в Москву, старается «вычистить» свой язык, при­способить его к грамматическим и лексическим нормам московского церковнославянского языка. Об этом сам он говорит в виршах пре­дисловия к «Рифмологиону».

Здесь и дальше указываются страницы трактата.

В «Славенской грамматике» Мелетия Смотрицкого. М., 1648. были уста­новлены гри «степени уравнения»: положительный, рассудительный и превосходи­тельный. Рассудительный степень (т. с. сравнительная степень) оканчивается на -шии: святший, чистший, простший, убогший, драхший, многший, кратший, тяж-шии, низший и т. п.; но у слов на -ный с предшествующими согласными суффик­сы сравн. степ, -ший и -ейший: честнший и честнейший, краенший и краснейший н т. п. Пре восходительный на -ейший, -айший: чистейший, простейший, дражай­ший, легчайший, кратчайший, тягчайший, нижайший и т. п., но от прилагатель­ных на -ный превосходная степень образуется с помощью суффиксов -ейший, ■аиший и приставки пре: прекраснейший от красный, пречестнейший и т. п. Лю­бопытно, что здесь же объясняется и усилительное значение приставки пре-. При этом указывается, что положительная степень с пре- сильнее превосходной: «пре-вя1ъщ бо более может, неже святейший, пребогатый, неже богатейший» и пр. ^ Прозоровский А. А. Сильвестр Медведев, с. 84.

См там же, с. 86; ср., впрочем, отнесение этого синтаксиса к сочинениям ариона Истомина: Браиловский С. Н. Один из «пестрых» XVII столетия, с. 460 И след,

- 21 -


Писах в начале по языку тому, Бог же удобно даде ю ми знати...

Иже свойственный бе моему дому. Тако славенским речем приложихся;



Таже увидев многу пользу быти Елико дал бог, знати иаучихся;

Славенску ся чистому учити. Сочинение возмогох познати

Взях грамматику, прилежах чи- И образная в славенском держати*12.

тати;


Но «образная», т. е. символы, метафоры и другие формы иноска­зательного выражения, вообще семантика, фразеология и синтаксис клали резкую грань между «еллино-славянскими» и латино-славян-скими стилями. В сфере же морфологической, а отчасти и лексиче­ской для восточников и церковных западников XVII в. одинаково знаменательно стремление к архаической регламентации высокого слога. На этой почве и произошло сближение московского церковно­славянского языка с юго-западным (киевским) церковнославянским языком в деле исправления текста богослужебных книг.

Однако «еллино-славянские» стили в конце XVII в. и особенно в начале XVIII в. все более и более теряют свое организующее зна­чение в системе русской литературной речи. Правда, они и потом некоторое время продолжают жить как разновидность высоких сти­лей «славенского диалекта», но принимают узкий, профессионально церковный или научно-богословский характер. «Еллинский язык, — писал иеромонах Серафим в начале XVIII в.—нужен есть и разуме­ется от всех людей, ради свойств иаук, особливо о богословии и про­сто о вере христианской, паче-же о нашей»1. «Греческий язык есть язык премудрости», — сообщает Ф. Поликарпов в предисловии К «Лексикону треязычнрму». Конечно, отдельными грамматическими правилами, синтаксическими приемами, фразеологией, риторическими оборотами еллино-славянские стили еще продолжают воздействовать и на литературный язык начала XVIII в. (ср., например, язык Ф. Поликарпова). Но культурно-общественное значение греческого языка, знание которого признается вовсе необязательным и даже ненужным для интеллигента XVIII в., ослабевает. Напротив, в на­чале XVIII в., когда встает с особенной остротой вопрос о прибли­жении церковнославянского языка к народному русскому языку и в связи с этим об «очищении» церковнославянского языка от архаиче­ских и посторонних примесей, грецизмы в составе церковнославян­ского языка объявляются излишними и чуждыми русскому языку. Так, в своей «Славенской грамматике» (СПб., 1723) иподиакон Федор Максимов*13 считает необходимым отметить «свойства некая еврей­ская и греческая, яже в св. писании на славянском диалекте премно-гая зрятся». Церковнославянский язык признается «смешанным», со­держащим много гебраизмов и грецизмов, которые следует отделить от чисто славянских форм выражения, — например: будут два в плоть глину: «Аще имать по славянстей грамматице разбиратися, будет не­правильно, понеже глагол существительный и пред собою и по себе взыскует падежа именительного, а зде по глаголе лежит винительный



1 Цит. по: Смирнов С. К. История московской Славяио-греко-латинской ака­демии. М., 1855, с. 83.

22 —

со предлогом во, а не именительный; по-славенски же употребляется сице- будут два плоть едина...»

Эта борьба с грецизмами в составе церковнославянского языка, имевшая целью приблизить церковнославянский язык к формам жи­вой русской разговорной речи, с достаточной ясностью свидетельству­ет, что восточно-византийское влияние в церковнославянском языке уступало дорогу влиянию западноевропейскому.

§ 3. УНИФИКАЦИЯ ДИАЛЕКТОВ ЦЕРКОВНОКНИЖНОГО

ЯЗЫКА, ОБЪЕДИНЕНИЕ МОСКОВСКОЙ ТРАДИЦИИ

ЕГО С КИЕВСКОЙ

Еллино-славянские стили церковнолитературной речи сыграли большую роль в процессе унификации церковнославянского языка, в деле объединения московской традиции его с киевской. Вспомнить можно хотя бы филологическую деятельность Епифания Славинецко-го. Исправление московских богослужебных книг по львовским и киевским образцам, церковио-административная, богословская и фи­лологическая деятельность киевских ученых в Москве привели к сбли­жению церковнославянского языка московской традиции с церковно­славянским языком Украины. Это установлено проф. Каптеревым '. Украинское влияние поддержало в московском церковном произно­шении такие фонетические черты, которые стали вытесняться особен­ностями разговорного языка, — например фрикативный h (там, где в северорусском наречии и в примыкающем к нему по консонантизму московском выговоре звучал взрывной г), е на месте разговорного русского о (пес, лен и т. п.), различие Ъ и е. Но иногда струя укра­инского выговора более ярко окрашивала церковный язык (ср. свиде­тельство Сумарокова о церковном произношении XVIII в.)*1. Увле­чение киевским партесным «гласоломательным» пением и киевскими певчими, распространившееся в кругах высшего духовенства и знати, укрепляло в церковном произношении украинские черты 2.

Деформация фонетического облика церковнославянского языка на украинской почве зависела также от перемещений ударения на старых словах и от особенностей ударения на некоторых вновь вво­димых словах (иногда под влиянием польского языка); например, Ударение современного слова числитель вместо ожидаемого числитель укрепляется в эту эпоху (ср. у Епифания Славинецкого в переводе Атласа Блеу *2, 50-х годов XVII в.—числйтися, т. е. считаться)3.

Ьыли значительны и морфологические перемены в системе церков­нославянского языка. При исправлении книг помимо следования



С-м.: Каптерев И. Ф. Патриарх Никон и его противники в деле исправ­ления церковных обрядов. Сергиев Посад, 1913.

/^п ^-Р-: Перети В. Н. Историко-литературные исследования и материалы. <-Пб., 1900, т. 1, с. 199 и след.

1СП, *-м-; Богородицкий В. А. Общий курс русской грамматики. 5-е изд. М.—Л., |У:>->. с. 317—318.

23 —

формам юго-западной церковной традиции происходила общая регла­ментация морфологического строя славянского языка; например, рас­ширяется употребление префиксов во, со, воз- под влиянием церков­ной тенденции произносить о на месте Ь там, где в живом языке произошло его исчезновение. На этой почве возникает дифференциа­ция значения префиксов с- и со-; последний приобретает специальное значение соучастия, например: сообщество, соревнование и т. п. Но особенно глубоки и многочисленны были изменения в лексике и фразеологии церковнославянского языка (например, вместо от него же всяк живот вдыхается — всяко животно одушевляется; вместо смертию на смерть наступив смертию смерть поправ и т. п.). Ха­рактерны протесты раскольников против неологизмов. Представители раскольничьей массы влагали в церковнославянизмы конкретное со­держание, сопоставляя их с соответствующими выражениями рус­ского бытового языка. Между тем нормализация высокого «славен-ского» слога, тесно связанная с исправлением текста богослужебных книг, выражалась в развитии отвлеченных, условно-символических значений слов, относившихся к сфере религиозной догматики, в раз­граничении смысловых оттенков синонимов, в создании торжествен­но-метафорической фразеологии. Такова, например, в трактате «О исправлении в прежде печатных книгах» дифференциация синони­мов: разум (synesis)—знание (gnosis) (105)1; тело плоть, бесте­лесныйбесплотный (108); чрево утроба (117); врач, врачевание, врачебница лекарь, лечителъ и исцелитель, исцеление, исцелитель-нииа (120) и др. под. Ср. также отрицание перевода греческих слов oiconomia, oiconomos через смотрение, смотритель и утверждение но­вых соответствий: строение строитель (90).

Эта кодификация форм и норм церковнославянского языка имела своей задачей не только «очищение» его от сторонних примесей и «неправильностей», не только унификацию церковнобогословской и богослужебной терминологии, лексики и фразеологии, но и охрану высокого «славенского» диа\екта от разнородных влияний светско-делового языка, бытового просторечия и чуждых православию идео­логических систем. Однако юго-западная (киевская) система церков-нолитературного языка, имевшая большое организующее значение в процессе нормализации высоких стилей общегосударственного церковнославянского языка, включала в себя рядом с архаическими тенденциями и стилями также и другие, «европеизированные» прие­мы выражения, иные, сложиншиеся под латино-польским воздействи­ем формы семантики. Здесь осуществлялось новое соотношение раз­ностильных элементов в структуре литературной речи.



1 Ссылки на страницы делаются по изд.: Никольский К. И. Материалы для истории исправления богослужебных книг. Об исправлении устава церковного в 1682 году и месячных миней в 1689—1691 году. — В кн.: ПДП. СПб., 1896, вып. 115.

24 -

§ 4. ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК ТАК НАЗЫВАЕМОЙ

ЮГО-ЗАПАДНОЙ РУСИ И ЕГО ВЛИЯНИЕ

НА РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК

Так называемая Юго-Западная Русь становится во второй поло­вине XVII в. посредницей между Московской Русью и Западной Европой и русский литературный язык подвергается сильному влия­нию украинского литературного языка (церковнокнижного, светско-делового и художественного). Социальные и культурно-исторические причины этого смешения языков очень сложны. В Юго-Западной Руси (Белоруссии и Украине) шляхта раньше начала переживать процесс европеизации. Порожденное политическим гнетом Польши влияние польского языка, которое в XVI—XVII вв. стало укреп­ляться среди высших слоев русского дворянства, здесь раньше и глубже пустило свои корни. В борьбе с католичеством духовенство здесь овладело высокой филологической культурой латинского Запа­да. В системе школьного обучения латинский язык постепенно зани­мает главнейшее место, соответственно тому уважению, которым он пользовался во всех европейских училищах. Кроме того, в Юго-За­падной Руси трудно было обойтись без него и в гражданском быту— при политической зависимости от польского правительства, стремив­шегося к насильственной ассимиляции украинского и белорусского населения с поляками, при засилье католической пропаганды.

И церковнославянский язык, попав в сферу западноевропейской цивилизации, испытал здесь более сильное воздействие со стороны светско-деловых и литературно-художественных стилей речи образо­ванных кругов общества. Однако из украинского литературного язы­ка заимствовались в русской литературной речи не столько особен­ности украинской национальной речи, которые с высоты московских великодержавных позиций казались русскими провинциализмами, сколько формы литературного выражения, созданные в Юго-Запад­ной Руси на основе церковнокнижной письменности или усвоенные из латино-польской культуры.

Но прежде чем описывать изменения в русской литературной речи под воздействием украинской литературной традиции, необхо­димо уяснить внутренние социально-языковые процессы в жизни ук­раинского литературного языка и познакомиться с теми новыми си­лами, которые вступали в историю русского литературного языка.

Юго-западный литературный язык XVII в. имел сложное прош­лое. Для истории русской литературной речи важны лишь некоторые Моменты этого прошлого. Прежде всего церковнославянский язык так называемой Юго-Западной Руси впитал в себя конструктивные внутренние формы латинского языка, языка средневековой западно­европейской религиозно-философской и научной мысли, а для Поль­ши— вместе с тем — языка администрации и суда. Грамматика, особенно синтаксис и риторика, которые были осью литературности, здесь с XVI в. подверглись сильному латино-польскому влиянию. «о области красноречия светского и духовного, — пишет К. Харлам­ову,—латинское влияние выразилось прежде всего в случайном

- 25 -

заимствовании нашими школьными, церковными и полемическими ораторами чуждых греческой риторике фигур и в привнесении поль­ских и латинских слов и выражений, а затем, под влиянием латин­ских учебников риторики и сборников иноверных проповедей, пере­шло в полное подражание всем приемам той в высшей степени искус­ственной и изысканной речи, которая даже в те времена вызывала неодобрение со стороны представителей греческого направления в красноречии. В проповеди библия и «творения св. отцов» стали де­лить свой авторитет с авторитетом философов и светских ученых, рядом с библейскими сказаниями начинают фигурировать историче­ские и даже мифологические, и святые и священные лица ставятся рядом с древними богами и героями. Интерес содержания сменяется интересом формы и светской учености, направленной к тому, чтобы поразить слушателя: поучительность уступает место занимательно­сти '. «Из Польши шли сказанья, вирши, панегирики, ламенты и дру­гие сочинения с их затейливыми заглавиями и запутанными аллего­риями».

Нельзя отрицать большого участия греческого языка, вообще кизанТийскон богословской и литературной культуры в организации юго-западно-русского церковнописьменного языка. Но круг действия византийского просвещения был здесь уже, чем в Москве. Оно не только ограничивалось областью церковно-культовых и научно-бого­словских интересов, но и в этой сфере делило свой авторитет с латин­ским языком.

С другой стороны, правовые и научио-образовательные функции латинского языка побуждают держаться за него как за орудие адми­нистрации юго-западную—украинскую и белорусскую — шляхту. Сильвестр Коссов*1 в своей книге «Ex legesjs abo danie sprawy о szkofah Kiowskich i Winnickich» (1635) рисует такие бытовые сцены: «В Польше... латинский язык наиболее успевает. Поедет бедняга ру­син на трибунал, на сейм, на сеймик, в уездный городской или зем­ский суд, — bez laciny pfaci winy. Ни судьи, ни стряпчего, ни ума, ни посла. Смотрит то на того, то на другого, вытаращив глаза, как кор­шун. Не нужно нас побуждать к изучению греческого языка: стара­емся и о нем при латине, так что, бог даст, он будет у нас для цер­ковного употребления, а латина — для судебных нужд (Graeca ad chorum, a latina ad forum)...»

«Латинский язык был в старинной Польше языком церкви и школы, языком гражданских и церковных понятий, поэтому он вхо­дил в самое существо польского общежития, составляя необходимую приправу польской речи в кругу сколько-нибудь образованных лю­дей»2. «Синонима славеноросская» XVII в., изданная П. Житецким', дает довольно отчетливое представление о тех словах и понятиях, которые входили в структуру украинской светско-деловой, а отчасти

1 См.: Харяампович К. В. Борьба школьных влияний в допетровской Руси.

Киев, 1902, с. 22—23.



2 Житецкий П. И. Очерк литературной истории малорусского наречия а
XVII в.. с. 9—10.

3 В приложении к названному труду.

— 26 —


церковнолитературной речи из языка латинского (как непосредст­венно, так и через посредство польского языка)*2. Это, во-первых, слова официального стиля, делового и юридического языка: апелля­ция, гонор, декрет, депозит (поклад), деспект (укоризна, у к о-оение, бесчестие, оклеветание, хула, хуление, глум­ление), инквизиция (истязание выны), канцелярия, квестия, кляуза, контентую, корона, короную, мандат, мЪзерия (окаянство, бедность), мизерный, оказия (извет, явление, кичение), патрон, персона, под претекстом, полиция (гражданство), пос-сесию держу, секрет, термен (устав, п ре д е л), тумулт, турбатор, фундамент, церемония и др. под. Во-вторых, это слова с ученой ок­раской, из риторики нли из научной и Технической терминологии, переходившие в общий письменный и бытовой интеллигентский язык: аффект (страсть, причастие, движение сердечное), доктор, конституция (состояние), литера (письмо), натура, оратор, орация, палац (палата), помпа, суптелный (восперен, тонкий, Тонченый), форма (образ, вид), фЪгура (об­раз) и т. п. В-третьих, это слова школьные, например вакация, бур­са и т. п.

Правда, на Украине громко раздавались в XVII в. и голоса про­тивников латино-польской культуры. Борьба против угнетателей-по­ляков сопровождалась распространением вражды к польскому «про­свещению». Составитель «Зерцала духовного» (около 1652 г.) ука* зывал на распространение «пакости душевредной»: многие «словен­ским смиренным языком гнушаются и от чужих возмущенных вод, наблеванных прелестью, лакоме напаяваются». Но эти голоса не де­лали музыки. Да и трудно было угнетенному народу бороться с влиянием латинского и польского языков, которые, входя в систему насильственной полонизации страны, составляли неотъемлемый эле­мент «шляхетской» культуры на юго-западе.

Латинский язык как церковный, административный и научный язык Польского государства определял в значительной степени и смысловые формы польской речи, по крайней мере некоторых ее стилей, «пестревших латинизмами». С середины XVI в. в Польше родной, национальный язык начинает становиться языком литерату­ры, законодательства, администрации. Возрождение национального польского языка не могло не отразиться и на отношении к нему юго-западной русской аристократии. Уступая культурно-политическому Перевесу Польши, белорусское и украинское дворянство желало во всем походить на дворянство польское, воспринимая его язык, нравы, формы общежития, усваивая склад польских умственных интересов и нравственных понятий. Вследствие сильного влияния общественно-бытовой речи и светско-деловых стилей письменного языка на цер­ковнославянский язык, некоторые жанры украинского церковнолите-ратурного языка пестрели не только латинизмами, но и полонизмами.

Итак, на юго-западе церковнославянский язык, сблизившись с латинским языком, проникся идеологическими элементами западно­европейской католической культуры. Кроме того, здесь церковносла­вянский язык подвергся более глубокому воздействию стилей обще-

27 -

ственно-бытового и светско-делового языка образованного общества. А эти стили, при всей сложности их социальной дифференциации, слагались из различного соединения трех основных этно-лингвисти-ческих элементов (не считая церкоьнославянизмов): из украинизмов, латинизмов и полонизмов. «Обмирщение» церковнославянского язы­ка имело своим антитезисом расширение литературно-бытовых функ­ций церковпокнижной речи. Украинские писатели «употребляли иног­да церковнославянский язык в сочинениях такого рода, которые требовали речи более простой и естественной. Так, Петр Могила *3 в собственноручных записках своих говорит о предметах и явлениях обыденной жизни тем самым языком, на котором написаны им же составленные церковные песнопения и каноны». Например: «В граде Белоцерковском Яну Пикгловскому родися дщи. По обычаю же ба­ба, вЪсприемши отроча, пупок уреза, но недобре связа. Не внемши ж се бабе, положи отроча в корытце, об нощь же кровь из отрочате те-чаше пупком, кровию же исплыв, умираше»1. Ярким социальным контрастом этой славянизации бытового языка было демократическое «выворачивание» Евангелия и Псалтыри «простым языком»: «прос­тая мова», «простейший и подлейший» язык противопоставлялся речи «панского» и «духовного стана».

Те же социальные причины, которые изменили структуру и функ­ции церковнославянского языка, привели к латинизации и полониза­ции украинского и белорусского шляхетского светско-литературного языка, сложившегося на почве деловой речи, но впитавшего в себя значительное количество церковнославянизмов. Иллюстрацией мо­жет служить отрывок из вирш Берынды (книга «На рождество...», 1616)*4, язык которых, по словам акад. В. Н. Перетца, «представля­ет как бы середину между церковнославянским и деловым западно­русским»:

Христос збавител ныне с панны нарожоный От бога отца ведлуг тела увелбеиый Ныне в верных щасливе нехай завитает. И радос в сердцу каждого з нас проквитает2

Этот светско-литературный язык при несколько большей близости к народным украинским и белорусским основам, чем язык церковно-литературный, был также пропитан латинскими, а особенно поль­скими элементами. На этом светско-литературном языке писались научные, публицистические, беллетристические произведения, вирши и драмы. Вот эти-то церковнокнижные и светско-литературные стили Юго-западной Руси стали во второй половине XVII в. оказывать сильнейшее влияние на литературный язык Московского государ­ства.



1 Цит. по: Житецкий П. И. Очерк литературной истории ма\орусского наре­чия в XVII в., с. 38.

г Перетц В. Н. Историко-литературные исследования и материалы, т. 1, с. 80.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35