Скачать 10.92 Mb.


страница30/35
Дата22.01.2019
Размер10.92 Mb.
ТипУчебник

Скачать 10.92 Mb.

Издание третье


1   ...   27   28   29   30   31   32   33   34   35

Хохряков П. Язык и психология. Казань, 1889, с. 22. Далее в скобках азываются страницы этой книги.

- 437 —


ся четырьмя русскими словами: бросать, кидать, метать и пускать Однако во французском слове, есть не переводимый на русский язык смысловой оттенок. «Светское общество, или свет, в тесном смысле этого слова, доступен не всякому. Когда не только вводят и водворя­ют кого-нибудь в свет, но вступление его в последний сумеют так об­ставить, устроить и дать ему сразу такой ход, что то лицо приобре-тает в нем быстрый успех, производя собою заметно выгодное впечат­ление, выделяющее его перед другими членами светского общества, то французы выражают это словом lancer, говоря, что такой-то чело­век lance в свете... Нельзя сказать по-русски: такой-то человек бро­шен, кинут, пущен в свет, а о глаголе метать и говорить нечего: он совсем уж тут не годится. Можно еще приблизительно передать — пущен в ход в свете; но выражение пускать в ход воспроизводит представление о пускании в ход машины; лучше сказать — дан тако­му-то ход в свете, но через это не получится живописной образности, заключающейся в глаголе lancer» (13). «Для выражения понятий о вежливости в нашем языке имеются только два слова — вежлиеосгь и учтивость; в немецком тоже два своих — Hofflichkeit и Artigkeit и одно' французское Urbanitat, а в английском только одно свое gentility, а остальные слова все французские — civility, courtesy, urbanity, conre-tosness, politiness; между тем во французском языке — шесть слов — civilite, politesse, urbanite, galanterie, courtoisie и honnetete. В итальян­ском языке тоже шесть слов, пять из них совершенно одинаковые с французскими терминами — civilita, pulitezza, urbanita, galanteria и cor-tesia, и шестое свое особенное — compitezza» (39). По мнению Хохря­кова, к французскому языку следует обращаться за заимствования­ми из области социальных и культурных идей, понятий и представ­лений, потому что в этой области свойственная французам способность к концепциям проявилась с особенным разнообразием, богатством и утонченностью. Ср. отсутствие в русском языке «драго­ценных» слов для выражения «нравственных и душевных движений», «для расширения нашего умственного горизонта», для передачи по­нятий, обозначаемых такими словами: l'ascendant, delicieux, I'urbanite, ressentir, das Gemiith, die Sehnsuht, the humbug, the, gentry, the sweet heart, the sooth (в смысле правды и нежности), l'enlendement, l'homma-ge, das Werden, die Giildigung, die Cesinnung, die Laune, hold, l'affection и т. д. Ср. в «Воспоминаниях»!-!.А. Тучковой-Огаревой: «Недавно еще он был стройный, прямой, имел го, что я не умею назвать по-русски — «un air de grande distinction», теперь же мы увидали больного, слабого, сгорбленного»1; «Приезжали к Герцену и «крем» купечества и про­мышленности (т. е. сгёте — «сливки»)2». Ср. в «Войне и мире» Тол­стого при описании петербургского аристократического круга: «L3 creme de la veritable bonne societe состояло из обворожительной и не­счастной, покинутой мужем Элен, из... обворожительного князя Ип' полита..., двух дипломатов...» и т. д.

Интересно сопоставить с этими выражениями и суждениями тако



1 Тучкова-Огарева Н. А. Воспоминания. М„ 1903, с. 44.

2 Там же, с. 113.

— 438 -


разговор между Калломейцевым и Сипягиной в «Нови» Тургенева: «— Позвольте вас спросить, зачем вы это, говоря по-русски, упо­требляете так много французских слов? Мне кажется, что... извини­те меня... это устарелая манера.

  • Зачем? зачем? Не все же так отлично владеют родным наре­чием, как, например, вы. Что касается меня, то я признаю язык рос­сийский, язык указов и постановлений правительстБенных, я дорожу его чистотой. Перед Карамзиным я склоняюсь! Но русский, так ска­зать, ежедневный язык... разве он существует? Ну, например, как бы вЫ перевели мое восклицание: «De tout a I'heure: C'est un mot!» — Это слово!? Помилуйте!»

  • Я бы сказала: это уданное слово.

Калломейцев засмеялся.— Удачное слово! Валентина Михайлов­на! Да разве вы не чувствуете, что тут... семинарией сейчас запахло... Всякая соль исчезла...»

Любопытно, что демократическое газетно-журнальное речетворст-во не удовлетворяло те общественные круги, преимущественно дворян­ские, которые были органически связаны с эстетической культурой предшествующего периода. Конструктивное влияние западноевропей­ских языков было еще очень сильно в некоторых стилях русского литературного языка. Ср. галлицизмы в языке Тургенева: «Проез­жая на возвратном пути в первый раз весною знакомую березовую рощу, у меня голова закружилась» (рассказ Гамлета в очерке «Гам­лет Щигровского уезда»); «Он брал аккорды рассеянной рукой, dune main distraite» (Тургенев. Дым, гл. XV). «На другой (шторе) происходила ожесточенная драка между четырьмя витязями в бере­тах и с буфами на плечах: один лежит, en raccurci, убитый» («Фа­уст»); «Маша в присутствии матери вооружилась jusqu aux dents, как говорят французы» («Бреттер») и т. д. В романе «Рудин» Турге­нев так описывает манеру речи аристократки Ласунской: «Дарья Ми­хайловна изъяснялась по-русски. Она щеголяла знанием родного язы­ка, хотя галлицизмы, французские словечки попадались у ней час­тенько. Она с намерением употребляла простые народные обороты, но не всегда удачно. Ухо Рудина не оскорблялось странной пестро­той речи в устах Дарьи Михайловны, да и вряд ли имел он на это УХо» (гл. IV). Ср. также англицизмы у Тургенева: «Мнения, казав­шиеся дерзкой новизною,— стали всеми принятым, общим местом — "a truism», как выражаются англичане» («Литературные и житей­ские воспоминания»).

В 50—60-е годы не менее крепка связь языка Л. Толстого со сти­лями французской литературы, связь, которую Л. Толстой стремил­ся разорвать в пору своих народных исканий. На фоне общелитера­турных норм русского языка 50—60-х годов повествовательный язык ^- Толстого в то время характеризуется еще не нарушенной бли­зостью к литературно-художественным стилям высшего общества с х галлицизмами. Правда, эта черта раннего толстовского языка от-аСти объясняется и тенденцией к реалистическому отражению быто-°и речи тех аристократических кругов, изображение которых зани-' ало много места в произведениях Л. Толстого той поры.

— 439 —


В авторской речи романа «Война и мир» чрезвычайно рельефно выступают многие черты русско-французских стилей, характерные для системы русского литературного языка первой половины XIX в. (вернее, первой его трети). Лексика, фразеология и синтаксис толстов­ского языка в «Войне и мире», чуждаясь газетно-журнальных неоло­гизмов 60-х годов, носят резкий отпечаток светско-разгозорной и ли­тературно-деловой речи европеизированного стародворянского круга. Свободный от книжно-публицистической фразеологии 60-х годов и от архаических церковнославянизмов предшествующего периода, язык Л. Толстого в «Войне и мире» пестрит галлицизмами. И в этом от­ношении он старомоден, так как даже такие «европейцы», как Турге­нев, к тому времени уже освободили свой повествовательный стиль от стародворянских европеизмов конца XVIII—первой трети XIX и. В «Войне и мире» это обилие и пестрота галлицизмов соответствова­ли стилю изображаемой эпохи.

В сущности, оттенок литературного архаизма был непосредствен­но присущ русско-французскому стилю «светской» речи в 50 — 60-х годах. Ср., например, язык Вареньки Нехлюдовой (в «Юнос­ти»); «Тетенька в невинности души находится в адмирации перед ним и не имеет довольно такту, чтобы скрывать от него эту адмира-цию» (XI, Дружба с Нехлюдовым).

Вот разнообразные примеры лексико-фразеологических и семан­тических галлицизмов в повествовательном языке «Войны и мира»: «Быть энтузиасткой сделалось ее общественным положением» (posi­tion sociale В. В.) (IX, 5):*1 «...Ростов делал эти соображения» (IX, 350); «Замок с парком, окруженный водами впадения Энса в Дунай» (IX, 166); «Как князь Андрей был молодой человек, обещающий пойти далеко на военном поприще, так и еще более обещал Билибин на дипломатическом» (IX, 185); Ср.: «Она уже остановилась хоро­шеть, ничего не обещала больше того, что в ней было» (X, 240); ср. promettre); «Пьер... с ужасом чувствовал, что каждый день он больше и больше в глазах людей связывается с нею» (с Элен) (IX, 252). Ср.: «Он ненавидел ее и навсегда был разорван с нею» (X, 23); «Тузы, дававшие мнение в клубе» (X, 14); «Казалось, что в этот вечер из каких-то слов, сказанных Борисом о прусском войске, Элен вдруг открыла необходимость видеть его» (X, 91); «Вся фигура Спе­ранского имела особенный тип» (X, 164); «Он имел репутацию ума и большой начитанности... своим отпущением крестьян на волю сде­лал уже себе репутацию либерала» (X, 162): «Сперанский... сделал сильное впечатление на князя Андрея» (X, 167); «Быть принятым в салоне графини Безуховой считалось дипломом ума» (X, 178). «Ои (Борис)... прерывался в рассказах» (X, 189) (s'interrompre). Ср.: «Она, несколько раз прерываясь от слез... написала то трогательное письмо» (XII, 34); «разорвать этот досадный ему круг смущения» (X, 203); «вино ее прелести ударило ему в голову» (X, 203); (Де­вушка) «оставила ему приятное воспоминание» (X, 210); «Вера на-ходилась в самодовольном увлечении разговора» (X, 215); «Жюли.-находилась во всем разгаре светских удовольствий» (X, 299); «На­ступил последний шанс замужества» (там же); «врач необыкновенно-

— 440 -


го искусства» (X, 301); «Граф Растопчин держал нить разговора» (X, 303); ср. «держала твердо разговор» (X, 318); ср. «ронять нить разговора»; «после обеда делала партию в бостон» (X, 315); «...в той самой позе, которую он взял перед зеркалом, став перед Долоховым, он взял стакан вина» (X, 353); «после той среды моьущества, в ко­торой он так недавно находился» (XI, 21); «несмотря на все презре­ние., которое он имел к нему» (XI, 33); «Он рад был на некоторое время освободиться от развлечения, которое производила в нем мысль о Курагине» (XI, 39); «Люди этой партии имели в своих суждениях и качество и недостаток искренности» (XI, 42); «сделать пользу» (XI, 67); «Жюли... делала прощальный вечер» (XI, 175); «сделал вид задумчивой нежности» (XI, 213); «Главнокомандующий нахо­дится постоянно в необходимости отвечать на бесчисленное количест­во... вопросов» (XI, 259); «...он один во всем мире был в состоянии без ужаса знать своим противником непобедимого Наполеона» (XI, 273); «разорвутся все те условные отношения жизни» (XI, 300); «дурное положение, которое дали его ране...» (XI, 382); «Все, как это бывает, когда человек сам хорошо расположен, все ладилось и спорилось» (XII, 16) и мн. др.1.

Ср. примеры однородной фразеологии в повествовательном стиле ранних произведений Л. Толстого — в «Юности»: «Я был в распо­ложении духа профилософствовать» («Юность», XXIX, Отношения между нами и девочками): «Я ...сделал себе уже ясное понятие об их взаимных отношениях» (X, Дружба с Нехлюдовым); в повести «Два Гусара»: «Ясно-голубые и чрезвычайно блестящие глаза и ...темно-русые волосы придавали его красоте замечательный характер»; в по­вести «Семейное счастье»: «Говорил тронутым голосом, которому ста­рался дать шутливый тон» и т. п.

Таким образом, осуществляется социально-стилистический кон­такт между языком автора и языком персонажей из высшего круга и вместе с тем воссоздается «стиль эпохи».

Однако необходимо помнить, что язык «Войны и мира» носит яв­ный отпечаток исторической стилизации. Галлицизмы здесь характе­ризуют стиль и культурный уклад изображаемой среды, особенно пе­тербургского аристократического круга, который воспроизводится Л. Толстым в сатирическом освещении. В связи с этой особенностью языка «Войны и мира» находится следующая стилистическая деталь. В подстрочных авторских переводах французской великосветской бе­седы нередки фразеологические и синтаксические галлицизмы (иног­да преднамеренные). Например: «Генуа и Лукка стали не больше как (ne sont plus que) поместьями фамилии Бонапарта» (IX, 3): «продол­жает свои вторжения» (continue ses envahissements) (IX, 361): «А ес­ли выйти за старого графа, то вы составите счастье последних дней его, и потом как вдова вельможи... принц уже не делает более нерав­ного,, брака, женясь на вас» (IX, 285); «он сделает въезд свой завт-

' Ср. редакционные поправка: «Он в любви к теории ненавидел всякую практику» (изд. 1868 и 1886 гг.), в изд. 1873 г. исправлено: «из любви» (XI, 412); в изд. 1869 и 1886 гг.: «Пьер думал невозможным ступить на них» (ХП, 153), в изд. 1873 г.: «думал, что невозможно» (XII, 372) и т, п.

— 441 —


pa» (il fera son entree demain) (XI, 368) — (слоьа капитана Рамбаля)-«Я из хороших источников знаю» (je sais de bonne source) (XII, 5) и др. под.1.

Не подлежит сомнению, что и в русских диалогах персонажей из высшего общества Толстой сознательно усиливает французский коло­рит речи, обнажая прием калькирования французских фраз. В неко­торых случаях автор даже комментирует такие кальки.

Например, в речи Пьера: «Вы негодяй и мерзавец, и не знаю, что меня воздерживает от удовольствия размозжить вам голову вот этим,— говорил Пьер,— выражаясь так искусственно потому, что он говорил по-французски» (X, 364).

Этот же прием нарочитого калькирования французской семанти­ческой системы еще обнаженнее применяется в «Анне Карениной» для создания впечатления французского разговора. Например; «Алексей сделал нам ложный прыжок»,— сказала она (Бетси) по-французски».

«Я не могу быть католичнее папы»,— сказала она.— «Стремов и Лиза Меркалова — это сливки сливок общества».

«Новая манера,— сказала она.— Они все избрали эту манеру. Они забросили чепцы за мельницы. Но есть манера и манера, как их забросить».

«Это вопрос ужасного ребенка... Ужасный ребенок, ужасный! — повторила Бетси».

«Положим, я забросила свой чепец через мельницу, но другие поднятые воротники будут вас бить холодом, пока вы не женитесь» и мн. др.

Таким образом, следует различать типические особенности тол­стовского языка и его частные стилизационные видоизменения. Тем более необходимо проводить резкую грань между повествовательным стилем" самого Толстого и русско-французским языком великосвет-

1 В авторском переводе французских фраз галлицизмы лишь постепенно смягчались и вьшравля\ись. Например: «Вена находит основания предполагаемого договора до такой степени вне возможности» (в изд. 1868 г.) («tellement hors d'atteinte») (X, 383); потом исправлено: «до того невозможными»; «Надо, что­бы ты знал, что это женщина» (в изд. 1868 г.) («il faut que vous sachiez que e'est une femme») (X, 300); исправлено: «знай, чю это женщина»; «я объясняю Пьеру твою интимность с этим молодым человеком» («votre intimite avec се jeune homme»), исправлено: «твою близость к этому молодому человеку» (X, 390); «браки совершаются на небесах» (во 2-м изд. 1868 г.) («les manages se font dans les cieux»),— исправлено: «заключаются на небесах» (X, 403); «Если вы кого-нибудь любите, моя милая, это еще нг причина, чтобы запереть себя» (в 1-м изд. 1868 г.) («Si vous aimez quelqu'un, ma delicleuse, ce n'est pas une raison pour se cloitrer»), исправлено: «Из того, что вы любите кого-нибудь, м°я прелесть, никак не следует жить монашенкой» (X, 420); «Желал бы скорее, что-ба вы ездилн в свет, чем пропадали со скукн» (2-е изд., 1868) (aurait desire... plutot) исправлено: «предпочел бы» (X, 420); «Я ожидал не менее того, как найти вас, государь, у ворот Москвы (в изд. 1868 и 1873) (je ne m'attendais pas a moin qu'a vous trouver aux portes de Moscou). В изд. 1886 г.: «Я ожи­дал иайти вас, государь, по крайней мере, у ворот Москвы» (XI, 440). «Графи* вя, милосердие всякому греху!» (в изд. 1869 г.) («Comtesse, a tout peche miseri-corde»),— поправлено в изд. 1886 г.: «но всякий грех есть прощение» (XI, 456) и т. п.

— 442 —


ского круга, реалистически воспроизведенным как в «Бойне и мире», так и в «Анне Карениной». Однако путь Л. 1 олстого к живому на­родному языку, к тому национально-художественному стилю, кото­рый, по мысли Толстого, должен быть близок, доступен и понятен всякому русскому, даже необразованному человеку и которого Тол­стой достиг к концу XIX в.,— этот путь был очень сложен и труден. Ц]ирокий демократический охват живой русской речи был результа­том постепенного освобождения Л. Толстого от старой, литературно-аристократической традиции. Это тяготение к преодолению стилисти­ки высшего общества обострилось в творчестве Л. Толстого с 70-х го­дов. Между тем в языке Толстого 50—60-х годов встречается длин­ный ряд не только лексико-фразеологических галлицизмов, но и син­таксических пережитков литературного языка начала XIX в.

1. Таково, например, обособленное употребление деепричастий, не­
зависимо от общности субъекта действия с главной синтагмой, хотя
бы в «Войне и мире»: «Нынче, увидав ее мельком, она ему показа'
лаеь
еще лучше» (X, 8); «Отъехав с версту, навстречу Ростовской
охоте, из тумана показалось еще пять всадников с собаками» (X,
246); «...но подъежая к Ярославлю..., волнение княжны Марьи дошло
до крайних пределов» (XII, 52) и др. Любопытны поправки в текс­
те изд. 1873 г.: «-Когда Пьер вошел в калитку, его обдало паром»
вместо «пройдя в калитку, Пьера обдало паром» (в изд. 1869 и
1886 гг.) (XI, 476); «Когда он покончил дела, было уже поздно» —
вместо «покончив дела, было уже поздно» (в изд. 1869 и 1886 гг.)
(XII, 349).

Ср. в «Анне Карениной»: «..взглянув в эти глаза, каждому каза­лось, что он узнал ее всю»; в письме Анны Карениной: «...зная ва­шу дружбу к нему, вы поймете меня»1 и др.



2. К той же сфере русско-французского синтаксиса литературной
речи XVIII —первой половины XIX в. относится скрещение прича­
стных (или прилагательно-обособленных) и союзно-относительных
конструкций. Например, у Пушкина: «Всегдашние занятия Троекуро­
ва состояли... в продолжительных пирах и в проказах, ежедневно
притом изобретаемых и жертвою коих бывал обыкновенно какой-ни­
будь новый знакомец» («Дубровский»).

«Пугачев стрелял по крепости, особенно по Спасскому монастырю, занимающему ее правый угол и коего ветхие стены едва держались» («История Пугачева») и др.



1 Ср. в ранних произведениях Толстого — в рассказе «Рубка леса»; «Перейдя Неглубокий, но чрезвычайно быстрый ручей, наг остановили»; в «Набеге»: «Про-езжая мимо вытянувшейся в одно орудие артиллерии... меня, как оскорбительный Диссонанс среди тихой и торжественной гармонии, поразил немецкий «голос»; в "Детстве, отрочестве, юности»: «Она пробыла там не долго, но, выходя оттуда, У нее плечи подергивались от всхлипываний» (VI, «Исповедь»); «Пройдя шагов тысячу, мне стали попадаться люди и женщины, шедшие с корзинками на ры­нок» (VII, «Поездка в монастырь»); «Проснувшись на другой день, первою мыслью моею было приключение с Колпиковым» (XVII; «Я собираюсь делать визиты»); «На чистом воздухе... подергавшись и помычав так громко, что даже •Кузьма несколько раз спрашивал: «Что угодно?» — чувство это рассеялось» '^VIII, «Валахины»); в повести «Семейное счастие»: «Входя на бал, все глаза вращались на меня» и мн. др.

— 443 —


В «Войне и мире» можно без особенного труда отыскать такие конструкции: «Подольский полк, стоявший перед лесом и большая часть которого находилась в лесу за дровами» (IX, 486); «Люди этой партии, бльшею частью не военные и к которой принадлежал Аракчеев, думали и говорили, что говорят обыкновенные люди, не имеющие убеждений, но желающие казаться за таковых» (XI, 41). «Пьер ушел из своего дома только для того, чтобы избавиться от сложной путаницы требований жизни, охватившей его и которую он, в тогдашнем состоянии, не в силах был распутать» (XI, 356). Ср.; «Герои, т. е. люди, одаренные особенною силою души и ума и назы­ваемою гениальностью» (XII, 307).

3. Характерна также в языке «Войны и мира» синтаксическая
взаимообусловленность, гибридизация относительных и изъяснитель­
ных предложений. Например: «Ростов... имел счастливый вид учени­
ка, вызванного перед большою публикой к экзамену, в котором он
уверен, что отличится»
(IX, 174); «Пойдет ли он по старой, преж­
ней дороге, или по той новой, на которой он твердо верил, что найдет
возрождение к иной жизни» (X, 84). Ср.: «К которым вы предпола­
гаете, что я принадлежу?»
— спокойно... проговорил князь Андрей»
(IX, 295).

— «Я заброшу вас за Двину, за Днепр и посстановлю против вас ту преграду, которую Европа была преступна и слепа, что позволила разрушить» (слова Наполеона) (XI, 28) и т. п.



  1. Влияние французского синтаксиса сказывается и в своеобраз­ном. более самостоятельном, лишенном равночленного синтаксическо­го отношения употреблении причастий. С точки зрения норм русского литературного синтаксиса такие явления пришлось бы рассматривать как анаколуфы. Например, в «Войне и мире»: «Необычайно странно было Балашову после близости к высшей власти и могуществу, после разговора три часа тому назад с государем и вообще привыкшему по своей службе к почестям, видеть тут, на русской земле, это враждеб­ное, а главное непочтительное отношение к себе грубой силы» (XI, 16).

  2. Ши рокое пользование такими обособленными синтагмами, в ко­торых ослаблены нити синтаксической зависимости от господствую­щих групп слов, вообще свойственно синтаксису Толстого. И в этом также нельзя не видеть связи его с французским языком. Например: «Наташе, видимо, понравились эти, вне обычных условий жизни, от­ношения с новыми людьми» (XI, 303); «Борьба великодушия между матерью и дочерью, окончившаяся тем, что мать, жертвуя собой, предложила свою дочь в жены своему любовнику, еще и теперь, хотя уже давно прошедшее воспоминание, волновала капитана» (XI, 372)-Ср.: «Но за уничтожением этого русского порядка жизни Пьер бес­сознательно чувствовал, что над этим разоренным гнездом установил­ся свой, совсем другой, но твердый французский порядок» (XII, 37) •

1 Ср. явный синтаксический галлицизм в очерке «Севастополь в мае»: «Весь-ма хорошенькая девушка, лет двадцати, с бледным и нежным белокурым личи-мэм, как-то особенно мило-беспомощно смотревшим из-под белого чепчика, рУки в карманах передничка, шла потупившись».

— 444 —


6. Кроме того, в приемах организации синтаксических групп у
Толстого бросается в глаза своеобразие употребления предлогов,
обусловленное французским влиянием.

Например: «Барклай... делается еще осторожнее для решитель­ных действий» (XI, 102); «Графиня не пропускала ни одного случая для оскорбительного или жестокого намека Соне» (XII, 30); (Петя) «во время своего пребывания в Москве исключительно держался об­щества Наташи, с которою всегда имел особенную, почти влюблен­ную, братскую нежность» (XI, 299); «Анна Михайловна... говорила о достоинствах своего сына и о блестящей карьере, на которой он на­ходился» (X, 188). <<В обоих случаях русские были в превосходных силах» (XII, 166) и мн. др.



7. Влиянием французского языка, по-видимому, объясняется и
пристрастие Толстого к конструкциям с предлогами с (avec) и в
(dans, en), нередко образующим обособленные, полусамостоятельные
синтагмы. В сущности, почти каждое обозначение лица, предмета или
действия в языке Толстого сопровождается пояснительными описа­
ниями («дополнениями») при посредстве предлогов сие. Например:
«Не слыша слова одушевления от высших начальников, с распрост­
ранившимся по войскам сознанием,
что было опоздано, и, главное, в
густом тумане не видя ничего впереди и кругом себя, русские лениво
и медленно перестреливались с неприятелем» (IX, 330); «Ростов...
чувствовал себя веселым, смелым, решительным, с той упругостью
движений,
уверенностью в своем счастие и в том расположении духа,
в котором все кажется легко, весело и возможно» (IX, 342).

«Он лежал высоко на спине с своими, костлявыми, покрытыми ли­ловыми узловатыми жилками руками, на одеяле, с уставленным пря­мо левым глазом и с скосившимися правым глазом, с неподвижными бровями и губами» (XI, 138).

«Под самыми образами на первом месте сидел с Георгием на шее, с бледным, болезненным лицом и с своим высоким лбом, сливающим­ся с голой головой, Барклай-де-Толли» (XI, 274) и др. под.1

«Каждый .полк в своей безмолвности и неподвижности казался безжизненным телом» (IX, 297); «Пьер в сосредоточенности и рассе­янности своего настроения не узнал Ростова» (X, 22) и т. д.

Любопытны примеры колебания между конструкциями с предло­гом с и без него. Например: «И он шамкающим ртом и масляными глазами, глядя куда-то вдаль, рассказывал всю свою историю...» (XI, 374). Ср. в изданиях 1868 и 1886 гг.: «Она взглянула... тем уверенным, привычным взглядом, с которым смотрят на знакомое место портрета» (XI, 409).

Ср. также включение в синтагму с предлогом с другой синтагмы того же строения: «маленькая сбитая фигурка с его жилистою (с ко­роткими пальцами, покрытыми волосами) кистью руки» (IX, 174);



1 Ср. в «Ание Карениной»: «Что, ие ждал? — сказал Степан Аркадьевич, вылезая из саней, с комком грязи на переносице, иа щеке и брови, но сияющий весельем и здоровьем».

— 445 —


«M-IIe Georges с оголенными, с ямочками, толстыми руками» (\ 338).

Все эти иллюстрации наглядно характеризуют тесную связь ран. него языка Л. Толстого (в донародническнй период) с русско-фран­цузскими стилями литературной речи первой половины XIX в.*2

Таким образом, некоторые литературные стили русского языка особенно в сфере художественно-повествовательной речи, и во второй половине XIX в. тяготеют к сближению с западноевропейскими язы­ками, преимущественно с теми, в которых были развиты «аналитиче­ские приемы выражения», т. е. с французским и английским.

В английском языке привлекал грамматический строй его, пред­ставлявший разительную противоположность запутанным, много­сложным конструкциям русской книжной речи. Выдвигались как объ­ект для подражания и заимствования «дробность и отрывистость грамматических форм, даже отсутствие их, так как в английском язы­ке стбит только одно существительное имя поставить перед другим существительным именем, чтобы оно играло пред своим собратом роль имени прилагательного, не облекаясь для этого в особую форму, а между предложениями, которые во всех других языках связываются относительными местоимениями, последние нередко опускаются как излишняя помеха для быстроты говора»1. Однако эта морфологиче­ская «эллиптичность» не мешает английскому языку, свободно выра­жать «все разнообразие, все тонкости богато развитой мысли».

Во французском и английском языке высшие слои русского обще­ства искали противоядия против запутанных, искусственно-книжных конструкций, терминологических сложностей и фразеологических про­фессионализмов нового публицистического стиля, еще опиравшегося во многих отношениях на систему канцелярско-деловой речи.

§ 7. ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ МЕЖДУ

ГАЗЕТНО-ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИМИ СТИЛЯМИ

И СТИЛЯМИ ОФИЦИАЛЬНОЙ И КАНЦЕЛЯРСКОЙ РЕЧИ

Газетно-публицистические, научные, а отчасти и художественные стили литературной речи XIX в. находились во взаимодействии с официальным, канцелярским языком. Во всяком случае, с разными оттенками экспрессии вовлекались в них пыражения официального языка. И обратно: официально-канцелярский язык до известной сте­пени (иногда — негативно) отражал стилистические новшества и тен­денции языка прессы. По-видимому, наиболее ярко эта связь публи­цистических жанров литературного языка с канцелярской, официаль­ной речью (обычно в своеобразной пародийной и сатирической интер­претации ее) отразилась в творчестве Салтьщова-Щедрина.

Влияние газетного языка не только содействует распространению книжной фразеологии, штампов публицистической речи, канцеляриз­мов (ср. у Гл. Успенского в очерке «Бойцы» из серии «Растеряев-ские типы и сцены»: «Возвышая голос до еликовозможной степени—



1 Хохряков П. Язык и психология, с. 25.

— 446 —


произнес господин в пиджаке». (Поли. собр. соч. Киев, 1903, т. 1, с, 132), но и укрепляет в «общем» языке некоторые «вольности» сло-поупотребления. Так развивается употребление предлога благодаря йе только по отношению к положительным, но и к отрицательным понятиям '.

Нередко в свою очередь и сам официальный язык питался фра­зеологией газетной речи. Так, в 70-х годах «модное выражение идти 0 разрез с кем-нибудь, чем-нибудь, в смысле: быть противоположно­го мнения, расходиться во мнениях с кем-нибудь, пошло в ход и при­шлось по мысли даже официальному миру»2. Ср. в «Анне Карени­ной» Л. Толстого: «Это влечение... идет в разрез со всем складом моей жизни» (слова Кознышева).

Очень интересны иронические выпады современников против «не­которых особенностей официальной литературы, охраняющей и леле­ющей еще много архаизмов, вроде дабы, кои, поколику, купно, токмо, облыжно, неукоснительно, неупустительно и др.»3.

Из официального же языка шли в литературную речь такие ар­хаические и церковнославянские слова и выражения (по свидетельст­ву брошюры 1890 г.4): «Буде (т. е. если) —старое приказное русское слово, которому давно уж не место в новейшем русском языке» (11). «Вовне — слово церковнославянское, употребляемое в духовных сочи­нениях; в светских же не должно быть употребляемо, вместо соответ­ствующего ему во внешности» (12). «В бозе—на церковнославян­ском языке; по-русски значит: в боге, и, вместо в бозе почивший, правильнее говорить и писать: «блаженной или покойной памяти по­чивший или умерший» (12). «Вящще, влщщий — слово церковносла­вянское, значит: более, больший; в светском языке не должно быть упо­требляемо» (12). «Нарочитый, нарочито и нарочный, нарочно. Пер­вое слово значит: знатный, важный, именитый, а нарочито — значи­тельно; эти старые слова не следует теперь употреблять; нарочный же — посланный с особенным поручением или назначением» (16— 17). «Поелику — слово церковнославянское и стародавнее приказное; в русской речи неуместно» (18). «Соборне — церковнославянское сло­во; по-русски следует говорить и писать: соборно» (20). «Со вне — слово, употребительное в духовных сочинениях, не должно быть упо­требляемо в русском литературном языке, на котором ему соответст­вует слово извне» (20). «Таковый слово устарелое; следует говорить и писать такой» (20). «Заведующий — ныне по всеобщем употреблении, но неправильно, потому что это слово происходит от



1 См.: Николич И. М. Неправильности в выражениях, допускаемые в совре­
менной печати.— ФЗ, 1877, вып. 1, с. 2.

2 Николич И. М. Грамматические заметки. — ФЗ. 1873, вып. 1, с. 10; ср.
стилистическую оценку этого выражения со стороны Николича: «дикое представ­
ление и оборот речи очень дикий».

Н. Г. Неправильности в современном разговорном, письменном и книжном языке, 1890. с. 12.

См.: Н. Г. Неправильности в современном разговорном, письменном и книж-в°м языке, с. 12. В скобках далее указаны страницы этого издания.

— 447 —

слова эаведывать, а не от заведовать» (14)'. «Обоего пола — непря вильное выражение во всеобщем употреблении; есть мужский и жсИ. ский пол»; но обоего пола нет и быть не может, а потому следует говорить и писать: обоих полов» (18). «Отношение требует союза /с к чему, а не с чем, как часто неправильно говорится и пишется»' (17—18). «Прилагать при — неправильно; следует писать: прилагать к чему (18). «Согласно чему— неправильно употребляется ныне; сле­дует— согласно с чем (особенно в канцелярском языке)» и др. ПОд



В некоторых стилях газетного языка наблюдается также распро­странение выражений, возникших в петербургской бюрократической среде и отзывающихся германизмами.

Например, блюститель чистоты русского языка в 70-х годах за­мечал: во внутрь России; ср.: in's Innere des Reiches; отсюда по ана­логии из внутри 2.

Из канцелярской же речи проникают в литературный язык, осо­бенно в газетный стиль, новые типы словообразований. В качестве примера приводился «перл из недр специализованной литературы» — глагол заслушать: заслушать какой-нибудь отчет, доклад был заслу­шан. «Идя далее от этого глагола, имеющего отношение к одному из пяти чувств,— возмущался пурист 80-х годов,— можно варьировать и глаголы, относящиеся к другим чувствам». Иронически рисуется перспектива такого словотворчества: чертежи, планы были засмотре-ны.., что-нибудь занюхано, защупано, завкушено (зализано)3. Ср. со­временные лексемы: зачитать, заснять; ср. широкое употребление приставки за в специальных диалектах.

Кроме того, отмечалась (особенно чувствительная для стилей де­ловой речи) общая неупорядоченность отношений глагола к другим грамматическим категориям, особенно к имени существительному, «отсутствие соответствия между глаголами, выразителями известного действия и состояния предметов, и существительными именами, воп­лощающими глагольную суть» (19). Например, глаголы вставать и сидеть имеют свои имена существительные — вставание и сидение, но встать и сесть не имеют. Присест — приурочивается только к единич­ным лицам, а в случаях... коллегиального образца не терпимо... в от­ношении целого общества присест — сохрани бог» (19—20). Точно так же «нагреть не соответствует слову нагревание. Но вот техника изобрела слово нагрев — и отлично» (сюда же относится обжиг вмес­то обжигание от глагола обжечь). «Вообще в разных областях тех-



1 Я. К. Грот (в 70-х годах) признавал обе эти формы — заведываюшич »
заведующий — одинаково правильными (см.: Грот Я. К. Филологические разыс­
кания,
с. 818).

2 Ср.: Николич И. М. Неправильности в выражениях, допускаемые в совре­
менной печати.— ФЗ, с. 5; «Преподавая два или более языков; три и более
преподавателей стараются. Тут едва ли не заметно влияние склада немецкой ре­
чи.
По-русскн можно сказать не иначе, как только: преподавая два языка ил
более (того); три преподавателя (трое преподавателей) и более (того) стара'
ются»,


3 А. Б. Отчего? зачем? и почему? Оскудение и искажение русской речИ-
СПб., 1889.

— 448 —


нических знаний создалось немало очень удачных по своей правди­вости названий».

В специальных языках и официально-деловых, канцелярских, га­зетных, публицистических стилях особенно болезненно ощущалась, по свидетельству современников, «несостоятельность» русской книж­ной речи «в области соотношений между именем и глаголом». На­пример, глагол заболеть не имел себе параллели в имени существи­тельном заболевание. «Немало есть глаголов и вида однократного, которые не имеют существительных; таковы: вздрогнуть, пошатнуть, потухнуть, дернуть, моргнуть и т. п.» (21). Пародически рассказыва­лось о молодом канцеляристе, который, надписывая обложки дел, не знал, как озаглавить дело о таком-то утопленнике. «Прямо об утоп-деннике таком-то озаглавить нельзя было, потому что этим наруша­лась форма,— на делах надписывалось обыкновенно: о розыске, о по­имке, о препровождении, об отчуждении и т. д. Вот бедняк и ломает голову, как надписать. Об утоплении... об утопе... об угоне... об уто­пии... Нет, все не ладно. Начальник-корнеслов выручил из затрудне­ния, удачно подсказав: об утонутии» (21-22)1.

Так, в официально-деловых и газетно-публицистических стилях необходимость компактно-аналитического и синтаксически единооб­разного изложения приводит к размножению неуклюжих, искусствен­но-книжных слов и формул для выражения отвлеченных понятий. Вместе с тем характерно для конца XIX в. намечающееся в некото­рых кругах интеллигенции сознание необходимости более широкого и свободного включения производственно-технической терминологии и фразеологии в систему литературного языка.

На почве взаимодействия официально-деловой и журнально-пуб-лицистичеекой речи, в связи с растущей тенденцией к отвлеченно-литературным формам выражения, увеличивается количество отгла­гольных существительных (преимущественно на -ание, -ение, -ивание, -евание) и учащается их употребление. Ср. в языке Гл. Успенского: «приподнятие и мановение указательным пальцем; «процесс отворя-ния крови»; «в том мире, где не имеют другого дела, кроме подстав­ления собственной спины под удары», «что-то очень похожее... на ис­чезновение, на смерть» и др. под.; ср. также пародические обозначе­ния канцелярских дел: «о сдернутии меня с кресла за ногу»; «о за-швырнутии моей калоши из швейцарской Благородного собрания в Дехтярный клуб» («Записки маленького человека»). Развиваются описательные фразеологические обороты, связанные с употреблением отглагольных имен. Характерно, что отглагольные существительные на -ание, -ение находят широкое применение даже в стихах у писа­телей гражданского направления — например у Некрасова. Это —



1 Ср. полемику по вопросу о количественном росте этой категории отглаголь­ных существительных в современном литературном языке: Пешковскиа А. М. Глагольность как выразительное средство.— В кн.: Пешковскиа А. М. Методика Родного языка, лингвистика, стилистика, поэтика. М.—Л., 1925; Винокур Г. О. лагол или имя? Опыт стилистической интерпретации.— Русская речь. Новая св-Рия Л., 1928, вып. 3 и др.

— 449 —


главным образом — официальные, книжные или специальные слова нередко с архаическим или церковнославянским колоритом. Ср. Е языке Некрасова: водворение, назначение, кучение, орошение, утоле­ние, кружение, поругание, борение, бряцание, стенание, стяжание и др. под.

Количественный рост отглагольных имен существительных был вызван, между прочим, неотложной нуждой в отвлеченных литера-гурных формулах, в фразеологических единствах для официального, специального или абстрактного обозначения разных видов «деятель­ности». В официально-деловой, научной, публицистической и газет­ной речи часто было очень существенно стереть или затушевать отте­нок индивидуализирующей, нередко фамильярной, конкретно-быто­вой изобразительности и выразительности действия, присущий прос­той форме того или иного глагола. Для этой цели служили формы описательного актива или пассива '. Они составлялись из более или менее абстрактного глагола, выражающего собой оттенок деятельнос­ти или действия вообще, т. е. из глагола с почти замершим (в дан­ной связи) конкретным значением, и из зависимого отглагольного имени существительного, которое и раскрывало суть, содержание дей­ствия. Например: нанести удар (вместо ударить), нанести рану (вместо ранить), нанести обиду, оскорбление и т. д. (ср. употребле­ние даже такого выражения, как нанести визит): совершить ошибку, нападение и т. п.; произвести кражу, продажу, злоупотребление и т. д.; вступить в соглашение, в переговоры, в действие и т. д.; вести борь­бу, войну, переговоры, беседу, разговор и др. Эти обороты отчасти шли от церковнославянской традиции (ср., например, одержать побе­ду, нанести вину в значении обвинить, иметь желание и т. п.), отчас­ти явились кальками западноевропейских фразеологических сочетаний (например: принять участие, принять меры, делать впечатление, дать аудиенцию, иметь успех, иметь соприкосновение и т. д.). Эти обороты усиленно развивались с половины XVIII в. Таким образом, во вто­рой половине XIX в. уже существовавшая и бывшая продуктивной фразеологическая форма расширяет свои функции, приобретает боль­шую силу притяжения. Так, распространяется применение какого-ни­будь «вспомогательного» глагола на всю категорию однородных яв­лений. Например, глагол оказать в «Словаре церковнославянского и русского языка» 1847 г. определяется так: изъявить, показать (Т. III, с. 56); в словаре Даля прибавляются к этому определению два слова: обнаружить, высказать. Примеры: оказать поч­тение, милость (словарь 1847 г.); оказать негодование, оказать услу­гу (Д а л ь). Ф. И. Буслаев в своей «Исторической грамматике» (Ч. II, 391) свидетельствует: «В позднейшем книжном языке упот­ребляются: оказать вежливость, снисхождение». Этот семантический ряд теперь деформируется, так как слово оказать в большей части фраз почти совсем теряет конкретное значение показа, активного об-



1 См.: Державин В Н. Описательный актив и пассив. (Из наблюдении современным русским литературным языком).— Русский язык в советской ш' 1931, № 1.

— 450 -


„аружения. Ср. вереницу фраз: оказать помощь, содействие, услугу, протекцию; оказать давление, действие, воздействие и т. д.

Распространению этого оборота содействовал также параллелизм активных и пассивных оборотов (ср.: подвергнуть испытанию, нака-Занию, преследованию, лишениям, пытке и т. д. — и подвергнуться испытанию, наказанию и т. д.; давать, дать применение находить, найти применение и т. д.; например, его способности, наконеи, нашли применение и др. Ср. также смысловое соотношение параллелен: влиять, повлиять испытать влияние, подвергнуться влиянию; со­действовать пользоваться содействием и т. п.).

С другой стороны, описательные фразеологические обороты не только возмещали для некоторых понятий отсутствие прямых форм обозначения (например: ввести о заблуждение, дать отпор, впасть в ярость и т. д.), но и открывали широкие возможности для семанти­ческой дифференциации значений, для специализации параллельных выражений. Например: предложить и сделать предложение (брачное); ходить и иметь хождение (о деньгах); раздражить и вызвать раздра­жение; покуситься и совершить покушение; оценить и дать оценку и т. д. Таким образом выковывались отвлеченные формулы, приобре­тавшие в той или иной специальной сфере значение термина. Проис­ходило замещение синтетических форм выражения аналитическими — по типу западноевропейских языков.

§ 8. УСИЛЕНИЕ И РАСПРОСТРАНЕНИЕ


ИСКУССТВЕННО-КНИЖНЫХ ПРИЕМОВ ИЗЛОЖЕНИЯ
11 В РУССКОМ ЛИТЕРАТУРНОМ ЯЗЫКЕ

|| ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX в.

В газетной, журнально-публицистической, официально-деловой v научной речи развивается своеобразная манера искусственно-книжно­го, перифрастического, синтаксически запутанного изложения. Слова и фразы отрываются от своих предметных основ. Между словом и выражаемым понятием, предметом возникает промежуточная сфера условно-описательных приемов изображения. Ф. М. Достоевский в «Дневнике писателя» дал этому стилистическому явлению такую иро­ническую характеристику: «Кто-то уверял нас, что если теперь иному критику захочется пить, то он не скажет: принеси воды, а скажет, на­верно, что-то в таком роде: принеси то существенное начало овлаж-ншия, которое послужит к размягчению более твердых элементов, вложившихся в моем желудке. Эта шутка отчасти похожа на прав-ДУ» . Такого рода «литературность» выражения была типическим яв­лением не только в книжно-публицистической речи, но составляла °Рганическое свойство и официально-бытовой риторики. А. Ф. Кони Рисует защитника, который таким образом определял драку: «Драка есть такое состояние, субъект которого, выходя из границ объектив-

1 Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. СПб., 1895, т. 9, ч. 1, с. 59.

— 451 —


ности, совершает вторжение в область охраняемых государством объ­ективных прав личности, стремясь нарушить целость ее физических покровов повторным нарушением таковых прав. Если одного из этих элементов нет налицо, то мы не имеем юридического основания ви­деть во взаимной коллизии субстанцию драки»К Не менее характе­ристичны и приведенные П. Сергеичем (П. С. Пороховщиковьщ) «примечательные строки» из законодательных материалов той эпохи: «Между преступными по службе деяниями и служебными провиннос­тями усматривается существенное различие, обусловливаемое тем, что дисциплинарная ответственность служащих есть последствие самос­тоятельного, независимо от преступности или непреступности дан­ного деяния, нарушения особых, вытекающих из служебно-подчинеи-ных отношений обязанностей, к которым принадлежит также соблю­дение достоинства власти во внеслужебной деятельности служащих»2. П. Сергеич комментирует стиль этого отрывка: «В этом отрывке встречается только одно нерусское слово; тем не менее, это настоя­щая китайская грамота. В русском переводе это можно изложить так: «Служебные провинности, в отличие от служебных преступлений, за­ключаются в нарушении обязанностей служебной Подчиненности или несоблюдении достоинства власти вне службы; за эти провинности устанавливается дисциплинарная ответственность». В подлиннике 47 слов, в переложении 26, т. е. почти вдвое меньше».

Л«обопытен и другой пример официально-деловой конструкции, указанный П. Сергеичем в «Уголовном уложении»: «Виновный в опо­зорении разглашением, хотя бы в отсутствии опозоренного, обстоя­тельства, его позорящего, за сие оскорбление наказывается заключе­нием в тюрьме»3. Ср. совет Чехова писательнице А. Авиловой: «Фра­зу надо делать, в этом искусство, надо очищать фразу от «по мере того», «при помощи», надо заботиться об ее музыкальности и не до­пускать в одной фразе почти рядом «стал» и «перестал». Голубушка, ведь такие словечки, как «безупречная», «на изломе», «в лабирин­те» — ведь это одно оскорбление. Я еще допускаю рядом «казался», и «касался», но «безупречная» — это шероховато, неловко и годится только для разговорного языка».

В этом искусственно-книжном языке, переполненном фразеологи­ческими штампами, часто расплывались смысловые очертания слов, утрачивалась точность и предметная определенность выражения. Тер­мины отрывались от понятий и вещей. Возникали плеоназмы. Напри­мер, в научном языке самого начала XX в.: «превыше всяких чело-векоуподобительных персонификаций», «преступных деяний, окра' шенных религиозным моментом»4 и т. п.

Эта риторическая штампованность речи вытравляла из «высоких» слов их предметное содержание. Очень интересен совет А. П. Чехова



1 Кони А. Ф. На жизненном пути. М., 1913, т. 1., с. 111.

2 Сергеич П. Искусство речи на суде, с. 8.

3 Там же, с. 9.

4 Сергеевский Н. Д. К учению о религиозных преступлениях.—
1906, №4; см.: Сергеич П. Искусство речи на суде, с. 10.

— 452 —


писательнице Авиловой (1892): «Выкиньте слова идеал и порыв. Ну их!». Ср. замечание Чехова: «Слова пошлость и пошло уже уста­рели»'.

Нарочитая книжность выражений проникает из литературного языка в жаргоны и в язык полуинтеллигенции. Иллюстрацией может служить описанный Достоевским в «Подростке» эпизод самоубийст­ва девушки, оставившей записку в таком стиле: «Маменька милая, простите меня за то, что я прекратила мой жизненный дебют». Язык этой записки комментируется персонажами романа, и, между прочим, Рерсилов поясняет: «Выражение, конечно, неподходящее, совсем ие того тона, и действительно могло зародиться в гимназическом или... каком-нибудь условно-товарищеском... языке, али из фельетонов каких-нибудь, но покойница употребила его в этой ужасной за­писке совершенно простодушно и серьезно».

Та же «ложная книжность» двигалась и в язык мещанства, при­нимая иногда здесь крайне искусственные формы. Н. Телешов в рас­сказе «Черною ночью», действие которого относится к 90-м годам, изображает жителя глухого городишка, молодого почтового чиновни­ка, местного культуртрегера, склонного к социализму, Прокофьева, который «не умел произносить слов, как их обыкновенно произносят, а выговаривал их так, как они пишутся: не езык, а язык, не суботв, а суббота, не харашо, а хорошо»2. Ср. приводимые А. Ф. Кони в статье «Обвиняемые и свидетели» мещанские, напоминающие язык лесковских героев выражения: «о нанесении раны в запальчивости и раздражении нервных членов»; «о страдании падучей болезнью в со­вокупности крепких напитков»; «о доведении человека до краеуголь­ных решений и уже несомненных последствий»; «о невозможности для меры опьянения никакого реомюра» и др.3

§ 9. ОСНОВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ В УПОТРЕБЛЕНИИ И ПРЕОБРАЗОВАНИИ ЦЕРКОВНОСЛАВЯНИЗМОВ

Структура газетных, журнально-публицистпческих, а иногда даже художественно-повествовательных стилей, эволюционируя в сторону искусственной книжности, тяжеловесной и изысканной наукообраз­ности изложения, в то же время вбирала в себя все более разнооб­разные элементы живого народного языка, сложные оттенки бытовой Экспрессии, непринужденную развязность фамильярно-обиходной речи н облекала новыми смысловыми красками книжные слова. В газетно-Публицистическом языке разночинной интеллигенции развивались Характерные приемы экспрессивного преобразования церковнокниж-ftbix выражений, приемы «снижения» их; применялись своеобразные

См. замечания о борьбе А. П. Чехова с шаблонами литературного языка в кн.: Дерман А. Б. Творческий портрет Чехова. М., 1929, с. 252—260.



2 Телешов Н. Д. Рассказы. 2-е изд. М., 1919, кн. 2. Цитирую по ст.: Ор-Л°в А. С. О социологии языка русских литературных произведений.— Родной "зык в школе, 1927, кн. 2.

Кони А. Ф. На жизненном пути, т. 1, с. 351.

— 453 —


методы иронического разоблачения высокого официального стиля; укоренялись новые принципы морфологического и семантического «скрещения» книжных и просторечных форм.

Прежде всего, любопытно положение церковнославянизмов i структуре литературной речи вообще и гаэетно-публицистически.\ стилей второй половины XIX в. в частности. Выделяются две основ­ные тенденции. За пределами культового языка и опиравшихся на не­го форм церковной или официально-правительственной риторики цер. ковнославянизмы представляли неупорядоченную массу лексических и фразеологических осколков, находивших разнообразное стилисти­ческое применение в книжной, а отчасти и в разговорной речи. Тако­вы, например, фразы и идиомы: алчущие и жаждующие; альфа и оме­га; бить себя в грудь; бросить камень в кого-нибудь; невзирая на лица; Валаалюва ослица заговорила; вкусить от древа познания; вло­жить в уста; во главу угла; глас вопиющего в пустыне; горнило иску­шения; грехи юности; на сон грядущий; жертва вечерняя; житейское море; лелеять, хранить, беречь, как зеницу око; злачное место; злоба дня; знамение времени; избиение младенцев; иже с ним; избрать благую часть; ни на йоту; испустить дух; исчадие ада; каинова пе­чать; камень преткновения; камни возопиют; не оставить камня на камне; кимвал бряцающий и медь звенящая; книга за семью печатя­ми; конь бледный; краеугольный камень; кромешная тьма (ад кромеш­ный); внести свою лепту; лицо земли (по всему лицу земному); ман­на небесная; во мгновение ока; мерзость запустения; метать бисер перед свиньями; вливать вино новое в мехи ветхие (старые); не от мира сего; нищие духом; Ноев ковчег; земля обетованная; не обину­ясь; отделять овец от козлищ; отложить попечение; отрясти прах от ног своих; первые будут последними, и последние первыми; петь Ла­заря; отделять плевелы от пшеницы; запретный плод; плоть и кровь; положить душу (за кого-нибудь); в поте лица своего; почить от дел (трудов) своих; поцелуй Иуды; власти предержащие; притча во язы­цех; пройти сквозь огонь, воду и медные трубы; пучина морская; святая святых; скрежет зубовный; до скончания века; соль земли; сосуд скудельный; суета сует; темна вода во облацех; умыть руки; Фома неверный; ни холоден, ни тепл (ни горяч); хромать на оба колена; чающие движения воды; чечевичная похлебка и мн. др. Не­сомненно, что многие из этих выражений явились в результате разно-чинно-демократического расширения объема «литературности», на­пример злачное место; избиение младенцев; иже с ним; власти пре­держащие; притча во языцех; темна вода во облацех и др.

Другая тенденция употребления церковнославянизмов была наи­более характерна для литературного языка либеральных и особенно революционных слоев интеллигенции. Она состояла в широком при­менении (часто ироническом и сатирическом) церковнославянизмов, носивших яркую книжно-архаическую или церковно-культовую окрас­ку и в смешении их с просторечными «вульгаризмами». Вот примеры из писем М. Е. Салтыкова-Щедрина: «Статья Анненкова («О значе­нии художественных произведений для общества», защищавшая «чис­тую художественность в искусстве»)... заключает в себе теорию с°"

- 454 —


шествия св. духа»1; «Писемский как ни обтачивает своих болванчи­ков, а духа жива вдохнуть в них не может»2; «обнимем друг друга и возопием3» и др. У Н. Г. Помяловского в «Очерках бурсы»: «Много в том месте, злачнем и прохладнем, паразитов»; в повести «Молотов»: «Из нижних этажей на улицу купечество выставило свое тучное чрево»; у Глеба Успенского; «елико хватило сил»; «автор счел нужным елико возможно обесцветить... оригинальность лица»; «и несть числа и меры всему благородству»; «люди могли жить и напол­нять житницы», и др. под. Ср. в романе П. Д. Боборыкина «Пере­вал» речь интеллигента-разночинца: «напоил оцтом гнилого учения рушу человека»; «дерзать и посягать»; «перестать гоняться за огнен­ными языками... болотных хлябей» и т. д.4

Процесс «вульгаризации» церковнославянизмов поддерживался специфическими приемами морфологического и семантического скре­щения и искусственного сращивания книжных и просторечных эле­ментов. Это явление можно иллюстрировать такими примерами. Из Некрасова;

Удар искросыпительный,

Удар зубодробительный,

Удар скуловорот,

(Кому на Руси жить хорошо)

Ср. у Григоровича в очерках «Корабль Ретвизан»: «Не видал тех оскорбляющих всякое чувство экзекуций, которые некоторые делили даже на разряды и называли: искросыпательными, зубодробительны­ми и скуловоротными».

Эти приемы «вульгарно-книжного» сращивания морфем проявля­ются в таких реставрациях и новообразованиях, как злопыхательст­во, злопыхательныйа; благоглупость; очковтиратель, очковтиратель­ство; пенкоснимание, пенкосниматель; зверинствовать (Гл. Успен­ский) и др. Ср., например, распространение суффиксов: -енция — в фамильярном, ласкательно-уничтожительном значении (распекан-Ция, старушенция, поведенция и др. под.); -тура, -отура (верхотура, пехтурой); -истика (ерундистика, глупистика; ср., впрочем, ранее возникшее слово шагистика; ср. у Д. В. Григоровича: ружистика; ср. в журналах 20—30-х годов: хамелеонистика); -логия (болтоло-гия) и мн. др. под.

1 Салтыков-Щедрин М. Е. Письма. Л., 1924, с. 4.

2 Там же, с. 13.
Там же, с. 12.

Ср. также в романе П. Д. Бобсрыкина «Василий Теркин» речь землемера я лесовода Хрущева: «Я в первый раз во всю мою жизнь не скорбел, глядя иа 'ековой бор, на всех этих маститых старцев, возносящих сзои вершины.— Люби-Те фигурно выражаться, Антон Паителеич,— перебил Теркин.— По сладости речи У*ели не изволите распознавать во мне косвенного представителя?..— Духовного Мания вы?»

Ср. отсутствие этого слова в «Словаре церковнославянского и русского

Ыка» Академии наук 1847 г. и в «Толковом словаре» В. И. Даля. Ср. в «Сло-

5aqC РУсского языка, составленном Академией наук» (СПб., 1907, т. 2, с. 2692—

°"3) примеры из соч. Салтыкова-Щедрина). Но ср. церковнославянское обра-

М°ввние: алодыхательный (Дьяченко Г. Полный церковнославянский словарь. •• 1900, с. 203),

— 455 —


1   ...   27   28   29   30   31   32   33   34   35