Скачать 10.92 Mb.


страница31/35
Дата22.01.2019
Размер10.92 Mb.
ТипУчебник

Скачать 10.92 Mb.

Издание третье


1   ...   27   28   29   30   31   32   33   34   35
§ 10. ПРОЦЕСС СТИЛИСТИЧЕСКИ

НЕУПОРЯДОЧЕННОГО СМЕШЕНИЯ КНИЖНЫХ

ЭЛЕМЕНТОВ С ПРОСТОРЕЧНЫМИ

Литературный язык второй половины XIX в., опираясь на сти ли газетно-публицистнческой, официально-деловой и научно-популяп ной речи как на свою структурную основу, с большой быстрого" развивается экстенсивно — иногда даже в ущерб глубине и отчетди вости смысловых соотношений внутри лексико-фразеологической сиг темы. Стилистические контексты предшествующей эпохи разрушают ся. Стремительное расширение объема понятия «литературности» раздвижение границ литературного языка мешают кодификации сти лей. Характерно, что во второй половине XIX в. не было создано твердой системы форм и норм риторического построения и воздейст­вия взамен отвергнутой еще в 40-х годах риторики церковнокнижного и старого литературно-аристократического языка '. Интересно заявле­ние Г. Елисеева — (в «Современнике» 1864, № 3, «Внутреннее обо­зрение»): «В звании литераторов и писателей явились люди не толь­ко без ученых степеней, без дипломов, без аттестатов, не писавшие прежде ни одной строки, но даже таких профессий, которые не имели ничего общего ни с литературой, ни с наукой: откупщики, конторши-ки, бухгалтеры, столоначальники, офицеры, помещики, студенты, се­минаристы, мещане, крестьяне — просто ужас! Столпотворение вави­лонское! Все это... говорило не о материях важных, как было доселе, а бог знает о чем,— о чем прежде и говорить вовсе считалось непри­емлемым; говорило, не обращая никакого внимания ни на благоприс­тойность языка, ни на красоту...» Во многих стилях литературного языка второй половины XIX в. гипертрофия искусственной книжнос­ти умещается рядом с демократическим уплотнением и расширением литературной речи.

Очень интересный и показательный, хотя и несколько курьезный, материал для иллюстрации этого «смешанного», книжно-просторечного состояния литературной речи можно извлечь из брошюры П. Тихано-ва «Криптоглоссарий» (представление глагола выпить). Здесь собра­на лексика и фразеология, вращавшаяся в пределах литературного язы­ка и связанная с представлением о выпивке, о пьянстве. В противо­положность дворянской традиции, в которой фразеология пьянства носила отпечаток или простонародности (например: нализаться, как зюзя, куликнутъ, хлебнуть лишнее, хватить и т. д.), или военного и картежного арго (например: зарядиться, быть на втором взводе, с мухой, под мухой, нарезаться и т. д.), или же каламбурной нарочи­тости (под шефе, фрамбуаз, насандалиться, заложить за галету и др-), в буржуазной речи «представление глагола выпить» осуЩест3' ляется, с одной стороны, красками городского вульгарного простор чия, нередко с жаргонным оттенком (ковырнуть, нажраться, наЛРь гаться, дернуть, дерябнуть, долбануть, дербануть, дербалызнуть,

1 См. об этом в моей книге «О художественной прозе». Л., 1930, в «Из истории риторики».

— 456 —


лакаться, раздавить мерзавчика, раздавить баночку, хлебнуть малую ,0лику, садануть, тюкнуть, хлобыснуть, царапнуть и др. под.), с дру­гой стороны, приемами нарочито книжных, нередко официальных и аерковнославянских перифраз (вонзить в себя, двинуть от всех скор-Лей. писать мыслете, нарезаться в достодолжном порядке, разрешить вино и елей, совершить возлияния Бахусу, устроить опрокидон или оПрокидонт и т. д.). Ср. в «Нови» Тургенева: «И «Русский Вестник», „оясалуй, тоже с некоторых пор,— говоря современным языком,— кршсчку подгулял. Калломейцев засмеялся во весь рот; ему показа­лось, что это очень забавно сказать: «подгулял», да еще «крошечку». Ср. в «Вешних водах» Тургенева характеристику речи купчихи Ма­рии Николаевны: «Мой благоверный, должно быть, теперь глаза продрал». «Благоверный! Глаза продрал!», — повторил про себя Са­нин...— и говорит так отлично по-французски...» И еще: Марья Ни­колаевна все время говорила «по-русски удивительно чистым, прямо московским языком — народного, не дворянского пошиба. «...Ну хо­рошо... (это «хорошс» Марья Николаевна уже с намерением выгово­рила совсем по-мещанскому — вот так: хершоо)».

Эта стилистическая незамкнутость контекстов и категорий лите­ратурного языка второй половины XIX — начала XX в. отражается и на структуре толковых словарей этой эпохи. Так, в «Малом толко­вом словаре русского языка» Л. Е. Стояна (1913) к литературной лексике отнесены, например, такие слова, как балаболка — висюлька, брелок; тарахкалка; белявый — светлорусын, блондин и т. п. С дру­гой стороны, в «Русском объяснительном словаре» А. Старческого ', который должен был, по замыслу автора, заключать в себе «одни непонятные слова», чтобы «придти на помощь в этом отношении рус­скому школьному учителю и учительнице и дать им возможность справиться о значении не совсем понятных им слов, а равно и слов русского ученого и литературного языка, на котором издаются все наши журналы и газеты и пишутся наши современные ученые и ли­тературные произведения»,— собраны архаизмы и устарелые церков­нославянизмы (например, вспять) и перемешаны с употребительными книжными выражениями, вроде всецелый (236), всеобъемлющий (235), вспрянуть, воспрянуть (240), встречный иск (240), вспало на Ум, на мысль (238) и т. п.

§ 11. ОБЩЕСТВЕННО-ГРУППОВЫЕ РАЗЛИЧИЯ

В РАЗГОВОРНОЙ РЕЧИ РУССКОГО ОБЩЕСТВА.

ГОРОДСКОЕ ПРОСТОРЕЧИЕ И КРЕСТЬЯНСКИЕ ГОВОРЫ

Разнообразные приемы и принципы совмещения и смешения книжных и просторечно-бытовых форм речи и различия в социально-групповой природе соединяемых элементов устанавливали резкую грань между разными стилями литературной речи. Литературный язык, сохраняя национальное единство, в то же время расслаивался



1 СПб., 1891, вып. 1 до середины буквы «в». В скобках далее указаны стРаницы этого издания.

— 457 —


на множество разнородных стилей. Это стилистическое разноречие литературного языка находилось в связи с социальными контраста-ми бытовой речи. Так, разговорный и письменный язык высших сло­ев дворянства по-прежнему ориентировался на семантику западноев­ропейских языков, преимущественно французского и английского иногда в своеобразном смешении с «простонародной», «крестьян­ской» речью. В языке «Анны Карениной» Л. Н. Толстого рельефно выступают эти особенности разговорного стиля европеизированных «верхов» общества. Например: «У нее (у лошади) в высшей степени было качество, заставлявшее забывать все недостатки; это качество была кровь, та кровь, которая сказывается, по английскому выра­жению».

«Для Сергея Ивановича меньшой брат был славный малый, с сердцем, поставленным хорошо (как он выражался по-французски)».

«Когда он (художник) поступил в академию и сделал себе репу­тацию...» Ср. в речи действующих лиц романа: «Ах, полно, Долли, все делать трудности...»; «Вронский — это один из самых лучших об­разцов золоченой молодежи петербургской» и т. п.1

Характерна все увеличивающаяся примесь специальной термино­логии к лексическому и фразеологическому составу общеинтеллигент­ского словаря. «Левину было противно самому, что он употреблял такие слова (стимул), но с тех пор как увлекся своей работой (тео­рией хозяйства), он невольно стал чаше и чаще употреблять нерус­ские слова».

Разговорная речь интеллигенции не чужда была резких социаль­ных различий. Они зависели не только от профессиональной диффе­ренциации общества, от характера книжных влияний на бытовой язык, но и от отношения разных социальных групп к городскому просторечию и к крестьянскому языку.

В системе разговорно-бытовых стилей общества, несомненно, одно из центральных мест занима\и демократические формы городского просторечия. Можно привести несколько литературных примеров, ил­люстрирующих состав этого просторечия. Очень типичен разговор Анны Карениной с уездным доктором 60—70-х годов, представлен­ный Л. Толстым в романе в таком виде:

«Вы были там? —Я был там, но улетучился — с мрачной шутли­востью отвечал доктор...» — «Ну, а здоровье старухи? Надеюсь, что не тиф? — Тиф не тиф, а не в авантаже обретается...»

Лексическая сложность разночинно-интеллигентского языка очен» отчетливо выступает в речах и репликах Базарова («Отцы и дети» Тургенева). Тут, рядом с элементами интеллигентского словаря, с нарочитой ориентацией на естественнонаучную терминологию («ра­зовьют в себе нервную систему до раздражения»; «человеческий эк­земпляр»; «Я придерживаюсь отрицательного направления в силу ощущения»; «Этакое богатое тело, хоть сейчас в анатомический те'



1 Ср. статьи акад. А. С. Орлова «Русский язык в литературном отиоше' нни». — Родной язык в школе, 1926, № 9 и «О социологии языка русских ли' тературных произведений».— Родной язык в школе, 1927, №2.

— 458 —


атр» и т. д.), располагаются формы устно-бытового просторечия с вульгарным оттенком («обломаю дел много»; «русский мужик бога слопает»; «для ради важности»; «пора бросить эту ерунду» и др. цод-)> враждебные романтической, «высокой» риторике (ср.: «Роман­тик, сказал бы: я чувствую, что наши дороги начинают расходиться, а я просто говорю, что друг другу мы приелись»).

Приемы и тенденции просторечного с\овотворчества иронически демонстрируются Н. С. Лесковым в таком разговоре между нигилис­тами в романе «На ножах»: «Он нагрубил мне и надерзил.— Что это за слово надерзил? — А как же надо сказать? — Наговорил дерзос­тей.— Зачем же два слова, вместо одного? Впрочем, ведь вы поняли, так, стало быть, слово хорошо...» И, наконец, последняя иллюстрация из брошюры 1890 г., направленной против «неправильностей» лите­ратурного языка, в том числе против нового слова халатность: «Ха­латность (отношений, поступков, действий и т. д.) — неприличное слово, вошедшее теперь в большое употребление в неизящную лите­ратуру. 1 ак как слово халат означает одежду исключительно домаш­нюю, а в приличном обществе — неприличную, так и слово, халат­ность должно, кажется, означать нестесняемость, нерадивость, неряш­ливость и т. п. поступков, действий, отношений, в литературном же языке его следует признать неизящным и неприличным» (21). Но ср. у Гоголя в «Мертвых душах»: «Прямо, так как был, надел сафь­янные сапоги с резными выкладками всяких цветов, какими бойко торгует город Торжок, благодаря халатным побуждениям русской на­туры^ (III, 245).

«Жили в одном отдаленном уголке России два обитателя. Один был отец семейства, по имени Кифа Мокиевич, человек осторожный, проводивший жизнь халатным образом» (III, 245). Ср. в письме В. П. Боткина к Фету (от 28 августа 1862 г.): «Да и нравится нам во французском образовании то, что составляет дурные его стороны, именно распущенность его, халатность,— это больше всего усваивает себе русский человек» (Фет А. Мои воспоминания. М. 1890, ч. I, с. 402).

Экспрессивные и стилистические своеобразия городского демок­ратического просторечия ярко выступают хотя бы в таком языковом материале из писем актера Ф. А. Бурдина к А. Н. Островскому1: «Эта комедия совершенно замазала рот распускателям нелепых слу­хов» (3); «Леонид осушает опрокидонты и опорачивает хозяйку» (5); «Теперь, когда отлупили комитет, он, может быть, ее (пьесу) и про­пустит» (13); «сочинили загул жестокий» (19); «горе — доля Поте-хина—задала весьма звонкого шлепка» (21); «чем-то шибко подсо-Лили» (23); «Горбунов сшит по рукам и ногам, а это — полное оли­цетворение личности» (40); «Я его протащу сейчас же по всем офи­циальным мытарствам» (42); «публично оплюй их» (46); «стукни их в морду» (47); «У нас очень боятся Семенова и потому слово сдья-

' См.: Островский А. Н. и Бурдин Ф. А. Неизданные письма. М.— Пг., 1923, ** скобках далее указаны страницы этого издания.

- 459 —


волить относится к нему; а наши только подчиняются его дьявольст-ву» (59); и мн. др. под.

Просторечие в бытовом и литературном языке демократической интеллигенции сплеталось с элементами канцелярского, церковносла­вянского языка, с искусственной книжностью (ср. хотя бы смешение всех этих элементов в языке Гл. Успенского, Левитова, Ф. Решетни­кова и др.).

Конечно, городское просторечие частично, по крайней мере вне круга специфических профессиональных диалектов и жаргонов горо­да, смыкалось с крестьянским языком. Правда, областной крестьян­ский язык включается в разговорно-бытовые стили городской речи чаще всего лишь в той мере, в какой он сближается с социальными диалектами города или удовлетворяет буржуазно-эстетическим вкусам.

Но крестьянский язык оказывал громадное влияние на литера­турную речь и без посредства и без фильтра городского просторечия. Прежде всего, необходимо вспомнить стили народной поэзии, сыграв­шие такую большую роль, например, в творчестве Некрасова. Кроме того, некоторые слои образованного общества были непосредственно и глубоко связаны с крестьянским языком.

Связь поместной речи с крестьянским языком во второй полови­не XIX в. не раз находила в некоторых слоях дворянства даже со­циально-философское обоснование. Например, В. Безобразов в конце 50-х годов в статье «О сословных интересах» писал: «Помещичий класс, как и вообще аристократия, есть высшая степень развития крестьянства. Помещик — потенцированный крестьянин»1. Л.Н.Тол­стой, стремясь к созданию простого, общепонятного стиля литератур­ного изложения в борьбе с книжной культурой публицистического слова, свободно переносил крестьянские слова и выражения даже в «авторский» свой язык. Например: «Мы все в жизни как неуки-ло-uiaju, обротанные и введенные в хомут и оглобли». Ср. у Тургенеза в «Нови» разговор между Татьяной и Марианной: «Вы, стало, из гех, чтб опроститься хотят.— Их теперь довольно бывает.


  • Как вы сказали, Татьяна? Опроститься?

  • Да... такое у нас теперь слово пошло. С простым народом, зна­чит, заодно быть. Опроститься.—Что ж? Это дело хорошее — народ поучить уму-разуму».

Конечно, не у всех писателей, связанных по происхождению или по профессии с усадебной жизнью или с провинциальным городом и деревней, функции крестьянской речи были однородны. Необыкно­венно интересны и важны для истории русского литературного язы­ка наблюдения над употреблением народной речи у И. С. Тургенева. В. И. Чернышев в своей статье «Русский язык в произведениях И. С. Тургенева»2 так характеризует тургеневский метод использо­вания живых народных говоров: «В составе авторской речи мы в изо-

1 Эйхенбаум Б. М. Л. Толстой, ки. 2, с. 60.

2 См.: Чернышев В. И. Русский язык в произведениях И. С. Тургенев3-'
Изв. АН СССР. Отд. ОН. 1936, №3.

— 460 —


билии найдем те элементы живого разговорного языка, в которых автор отступает от традиционной, строгой, холодной книжной речи. Рядом с просторечием мы постоянно встречаем у Тургенева и раз­нообразные провинциализмы .. Употребляя провинциализмы, автор никогда не упускает из виду необходимого требования — смысловой ясности речи. Слова непонятные он объясняет в подстрочных приме­чаниях или в тексте; слова, которые понятны, но необычны в литера­турном языке, он сопровождает оговорками... Значение необъяснен-ных провинциализмов, хотя бы и совсем необыкновенных, можно по­нять из полного контекста. Например: «Работник-то я плохой... где мне? Здоровья нет и руки глупы» («Касьян с Красивой Мечи»). Только на основе русского живого народного языка можно правиль­но понять некоторые словоупотребления И. С. Тургенева. Например, в романе «Дворянское гнездо»: «...но Дмитрий Пестов умер; вдова его, барыня добрая, жалея память покойника, не хотела поступить с своей соперницей нечестно... однако выдала ее за скотника и сослала с глаз долой» (Современник, 1859, 1, с. 110). Здесь нечестно не от литературного честь в смысле честность, но от народного честь в зна­чении почтение, приличие. Поступить нечестно-—поступить неучтиво, оскорбительно, обидеть...»

«Исходя из принципа художественности и общепонятности, И. С. Тургенев извлекает из родного диалекта лишь то, что хорошо вкладывается в литературную речь, что ей сродно и близко... Из бо­гатого местного лексикона автор берет лишь то, что отличает не от­сталую часть населения, а, как ходячая монета, вошло в общий мест­ный оборот, держится не только в слоях некультурного крестьянства, но и в среде дворовых, мещан, частью и деревенских помещиков...» Тургенев «не будет уснащать свою речь провинциализмами или сло­вами областного просторечия, как это делал В. И. Даль в своих рас­сказах. Молодому писателю он посоветует «поуменьшить число мест­ных слов» (письмо Н. А. Основскому от 30 декабря 1858 г., замеча­ние о статье И. В. Павлова). Да у Тургенева и нет наиболее темного «серого» слоя крестьянства, носителя старых диалектизмов...» «Тур­генев изображал преимущественно язык наиболее культурной, пере­довой прослойки крестьян. А там, где жизнь стирает диалектизмы, нет оснований вводить их в литературу».

Должно быть признано односторонним и поспешным заключение проф. Б. М. Соколова, что «Тургенев весьма верно и правдиво вос­производит лишь речь барской дворни», бывалых людей, с оттенком «образованности» и «галантерейности»; а что речь тургеневских му­жиков местами носит откровенно карикатурный характер, местами — явно «немужичья» (ср. Касьян); местами она стилизована и литера-турна '.

Любопытно, что даже консервативным слоям дворянства было свойственно своеобразное эстетское отношение к словообразам кресть­янского языка. Так, Тургенев в «Нови» внес такой тонкий штрих в



1 См.: Соколов Б. М. Мужики в изображении Тургенева. — В кн.: Творчест­во Тургенева/Под ред. И. Н. Розанова и Ю. М. Соколова. М., 1920.

— 461 —


образ Калломейцева: «Калломейцев уверял между прочим, что прц шел в совершенный восторг от названия, которое мужики — oui, 0Ul| les simples mougiks! — дают адвокатам. «Брехунцы! брехунцы!—. п' вторял он с восхищением: — се peuple russe est delicieux!»

Понятно, что совсем иначе относились к крестьянскому языку пи­сатели-народники из разночинно-демократического лагеря. Они виде. ли в крестьянской речи основной источник обновления литературного языка, неиссякаемый родник национальной оригинальности и само­бытности. Г. И. Успенский писал: «Оригинальность и самобытность народной речи, во многом совершенно еще непонятная для так назы­ваемой чистой публики (а ведь публика эта разная: бывает добрая и недобрая), делает эту речь и это народное слово совершенно сво­бодным, не знающим никаких стеснений, особливо если дело идет «промежду себя». Это преимущество народного разговора, важное само по себе, приобретает особенную важность и интерес ввиду того огромного материала, взятого непосредственно из жизни, который имеет в своем бесконтрольном распоряжении эта свободная народная мысль, выражающаяся в свободном слове»1.

Впрочем, вопрос о приемах воспроизведения «мужицкой» речи в художественной литературе не надо смешивать с вопросом об отно­шении литературного языка к языку крестьянства.

Отношение художественной литературы 50—60-х годов к кресть­янскому языку метко охарактеризовано Н. Г. Чернышевским. В ли­тературных произведениях «мужики заговорили так, что не употреб­ляли ни одной фразы, которая имела бы смысл на обыкновенном рус­ском языке (которым, между прочим, говорят и крестьяне, не имею­щие средств объясняться на иных языках), не произносили ни одного слова, не исковеркав его; да и то была еще милость, когда только коверкали обыкновенные слова, а не вовсе отказывались от них, за­меняя их неслыханными в народе речениями, заимствованными из «■Словаря областных наречий;»2. Самый метод включения крестьян­ского языка в литературно-художественную речь у писателей-«типич-ников» ярко обрисован Ф. М. Достоевским: «Современный писатель-художник, дающий типы и отмежевывающий себе какую-нибудь в литературе специальность (ну, выставлять купцов, мужиков и пр.), обыкновенно ходит всю жизнь с карандашом и с тетрадочкой, под­слушивает и записывает характерные словечки; кончает тем, что на­берет несколько сот нумеров характерных словечек. Начинает потом роман, и чуть заговорит у него купец или духовное лицо, — он и на­чинает подбирать ему речь из тетрадки по записанному... Дословно с натуры списано, но оказывается, что хуже лжи, именно потому.



1 Успенский Г. И. Полн. собр. соч. Пг., 1918, т. 3, с. 491. Ср. характерис­
тику крестьянской речи у А. Н. Энгельгардта в «Письмах из деревни». СПб-'
1882, с. 227—228. ,

2 См.: Чернышевский Н. Г. Заметки о современной литературе 1856—1оо*
годов. СПб., 1884, с. 95—96.

462

что купец или солдат в романе говорят эссенциями, т. е. как никогда ни один купец и ни один солдат не говорит в натуре»1.

Таким образом, в сфере взаимодействия между литературным языком и языком крестьянства художественная словесность второй доловины XIX в. имела очень важное, но не основное, не организую­щее влияние. Гораздо значительнее в истории сближения литератур­ного языка с живой народной речью была роль разговорно-речевого быта русского общества, особенно демократических слоев его.

§ 12. СТИЛИСТИЧЕСКИЕ НОРМЫ НАЦИОНАЛЬНОЙ

ДЕМОКРАТИЗАЦИИ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА.

«ТОЛКОВЫЙ СЛОВАРЬ» В. И. ДАЛЯ

Лексическая система литературного языка во второй половине XIX в. продолжает притягивать к себе элементы городского просто­речия и народной, нередко даже областной речи. Усиливается про­цесс демократизации литературного языка. Слова и выражения, ко­торые в 30—40-е годы просачивались в литературную речь через повествовательный сказ и через диалог, под прикрытием «масок» литературных героев разного социального положения, теперь раст­воряются в общей системе форм литературного выражения.

В 1848 г. был напечатан «Опыт русского простонародного слово-толковника» М. Макарова2. Здесь к категории «простонародных» слов еще относились такие слова, которые во второй половине XIX в. уже входили в норму литературного выражения, иногда с фамильяр­но-непринужденной экспрессией. Например: малыш (268); мамон* (в значении брюхо, желудок; ср. мамон набивать); мастак4 (269); маклак (сводчик, плут; 268); мирволить5; мироед (первоначально: голова, староста, бургомистр; 273); мы­лить, намылить (голову — в переносном смысле; 280); мямля, мям­лить6 (281); на абум, т. е. наобум (282); наскок (в переносном зна­чении; 289); натрепаться (289); нахрапом7; наянливый8; невдомек (291); не по себе (о нездоровье; 291); неуклюжий (295); нюня (рас­пустить нюни) и мн. др.

Но наиболее яркое выражение эта демократизация литературной



1 Достоевский Ф. М. Дневник писателя за 1873 г. — В кн.: Достоев­ский Ф. М. Полн. собо. соч. СПб., 1895. т. 11, с. 90.

См.: Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском Университете, 1848, ч. 3, №9. Далее в скобках указаны страницы этого издания.

В «Словаре Академии российской» слово мамон в значении желудок отне­сено к «низким» словам.

В «Словаре Академии российской» слово мастак также названо простона­родным.

В «Словаре Академии российской» слово мирволить тоже считается прос­тонародным.

В «Словаре Академии российской» слово мямлить приведено лишь в зна­нии жевать непроворно и отнесено к слонам «низким».

В «Словаре Академии российской» слово нахрапом отнесено к сфере «низ­кого выражения».

В «Словаре Академии российской» слово наянливый признано ПрОСТОНа-РОДНЫм.



— 463 —

речи нашла в «Толковом словаре живого великорусского языка» В. И. Даля ', оказавшем, несмотря на присущие ему некоторые «об­ластнические», диалектологические тенденции, большое влияние на формы литературного словоупотребления второй половины XIX — начала XX в. В соответствии с литературной практикой Даля сло­варь его ставил себе задачу «выработать из народного языка язык образованный» («Напутное слово», т. 1, с. 1), доказать, что «живой народный язык, сберегший в жизненной свежести дух, который при­дает языку стойкость, силу, ясность, целость и красоту, должен по­служить источником и сокровищницей для развития образованной разумной русской речи, взамен нынешнего языка нашего, каженика». Вместе с тем словарь Даля широко охватывает профессиональные диалекты, терминологию и фразеологию «наук естественных и всех ремесловых работ», отражая «по языку и по понятиям быт разных сословий и состояний, наук и знаний» (там же, IV). Словарь Даля широко иллюстрирует употребление слов фразеологическими их со­четаниями, включая в себя более 50 тысяч пословиц, поговорок, па-родных прибауток, загадок. Кроме того, в словаре Даля воспроизво­дится вся материальная обстановка, связанная с жизнью слова. В словаре Даля находится огромный этнографический материал: описание народных поверий, обычаев, отдельных сторон хозяйствен­ной и культурной жизни русского крестьянина и ремесленника. Сло­варь Даля представлял собой своеобразную энциклопедию народной жизни половины XIX в. П ри всем этом словарь Даля преследовал полемические и нормативные цели. Объектом нападения был лите­ратурный язык, или, по объяснению Даля, «письменный жаргон» «высшего» общества, оторвавшийся от национальных «корней», от «духа народного языка» и «искаженный» чужими, западноевропей­скими словами и оборотами. Нормы новой, «идеальной», националь­но-чистой системы литературного выражения отыскивались в живом народном языке. Впрочем, Даль смотрел на свое собрание «слов, ре­чей и оборотов» как на материал «для изучения самого духа языка и усвоения его себе, для выработки из него постепенно своего обра­зованного языка» (V). Вместе с тем словарь Даля не ограничивался инвентаризацией «сокровищ родного слова»: он стремился «развить наперед законы словопроизводства, разумно обняв дух языка» (VIII). Иными словами, словарь Даля претендовал на роль кодекса законов национального словотворчества. Поэтому в нем «при толкованиях, а иногда и в числе производных слов» было много таких, «кои доселе не писались, а может быть даже и не говорились» (X). Кроме «вновь сочиненных слов», которых, по уверению Даля, не надо было искать «в красной строке или в числе объясняемых слов» (XII), в словаре множеству живых употребительных лексем приданы составителем но­вые значения — например, слову живу ля — значение автомат (XII), слову наголосок — значение резонанс («О русском слова­ре», XVII). Таким образом, словарь Даля, стремясь направить лите­ратурный язык «в природную его колею, из которой он у нас соско-

М., 1863. Далее в скобках указаны страницы этого издания1*,

— 464 —

чил, как паровоз с рельсов», указывал обществу пути синтеза книж­ных форм речи с простонародными. Выдвигалось шесть таких основ­ных принципов.



1. Принцип замещения варваризмов «высокород­ного» языка русскими национальными соответст­виями разной стилистической окраски. Например, вместо слова кокетничать «выбирайте любое слово, смотря по оттен­кам, из десятка: заискивать, угодничать, любезничать, прельщать, умильничать, жеманничать, мило в зорить, миловидничать, рисоваться, красоваться, хорошиться, казотитъся, пичужитъ; сверх всего этого говорят: править кого, желать нравиться» («О русском словаре», XVII). Даль, в сущности, возражает против такого принципа пере­дачи западноевропейских выражений, согласно которому русские их заместители должны содержать в себе тот же пучок значений и те и:е стилистические нюансы, что и иностранные оригиналы («Напутное слово», XI). По Далю, проблема перевода сводится к тому, чтобы подыскать национально-русские, преимущественно простонародные выражения, «клички», не смущаясь их экспрессивной и стилистиче­ской разнородностью с «чужим речением», и, «приняв, обусловить выражение, и оно будет именно то» («Напутное слово», XI).

Вот иллюстрации этого метода из словаря Даля: акушер — родо-вспомогатель, родовспомогательный врач, родопомощник; повиваль-щик, бабич, приемник (I, 8); консерватор боронитель, сохранитель, охранитель, охранник (II, 762); реальный-дельный, ледовой, при­кладной, опытный, насущный, житейский (IV, 78); эгоист себя­люб, самотник, себятник, кто добр к одному себе, а до других ему нужды нет (IV, 606); дезертир беглец, бегляк или беглый, ушлый, старинное тягун (I, 378); серьезный-важный, чинный, степен­ный, величавый; строгий, настойчивый, решительный; деловой, дель­ный, озабоченный, внимательный, занятой; думный, или думчивый, мыслйвый; резкий, сухой, суровый, пасмурный, сумрачный, мрачный, угрюмый; заправский, нешуточный; нешутя, поделу, истинно, вза­правду, взабыль и пр.» (2-е изд. Т. IV, стр. 182) и др. под.

Из этих примеров достаточно ясно, что Даль намеренно стирает стилистические грани не только между употребительными литератур­ными словами и лично ему принадлежащими новообразованиями, но и между книжными формами и просторечными, даже областными. Происходит своеобразная демократическая нейтрализация ликсиче-ских оттенков. На этой почве под влиянием Даля выросла своеоб­разная традиция интерпретации синонимов ': вместо определения оттенков в значениях синонимов составлялся каталог искусственно сближенных слов (ср. словари синонимов Абрамова и др\). Но ведь пред Далем стояла общественная задача демократического нивели­рования стилистических контекстов. «Укажите мне, например, — го­ворит он, — где бы вместо серьезный, нельзя было сказать: чинный, степенный, деловой, дельный, внимательный, озабоченный, занятой,

1 Ср., напротив, тонкость и тщательность оттенков дифференциации у сино-вимов в синонимических словарях начала XIX в,

J&—1081 — 465 —

думный, думчивый, важный, величавый, строгий, настойчивый, ре­шительный, редкий, сухой, суровый, пасмурный, сумрачный, угрюмый, насупистый, нешуточный; нешутя, поделу, взабыль и проч. и проч.» (т. 1, с. XVIII).



«Превосходные, незаменяемые выражения» простонародного язы­ка должны заместить чужие иностранные слова и очистить литера­турный язык от «порчи»: «Заимка, хутор, лучше, нежели употреби­тельное у нас ферма; марево лучше миража; а путевик лучше марш­рута; поличие, подобень, по крайне мере, нисколько не хуже портре­та; даже окрутних и окрутница можно употребить вместо л*аскы, тем более, что маскою мы называем и самую личину и переряженного»1.

  1. Принцип национальн о-д емократического оп­равдания слов и морфологических элементов ли-тературн о-к нижнего языка. «Надобно подобрать и обусло­вить русские слова, надобно привыкнуть к русскому складу»2. Поэто­му Даль ограничивает церковнокнижные категории словообразования, иронизируя над упорным желанием «ломать все отвлеченные сущест­вительные в окончание на -ость и -восгь, окончание, которое в народ­ном языке довольно редко, употребляется только кстати и чаще за­меняется короткими и более выразительными словами»3. Ср. пред­лагаемые Далем замены: вместо мертвенность — мертвизна; вместо предохранительный охранный; вместо собственность — собь; вмес­то кругозор овидь, озор и др. Таким образом, и тут — смесь книж­ного и «простонародного». Ведь и сам «простонародный» язык при­нимался Далем не во всей полноте его «природных» элементов и экспрессивных форм, но с отбором и «чисткой», хотя иногда в увле­чении Даль заявлял: «Народные слова прямо могут переноситься в письменный язык, никогда не оскорбляя его грубою противу самого себя ошибкою... они оскорбят разве только изрусевшее ухо чопорного слушателя» (т. 1, с. XVI)4.

  2. Принцип морфологической и семантической ассимиляции и контаминации форм литературного языка с простонародной стихией. «Если вы найдете в народе немного выражений для отвлеченных понятий, то не забудьте, что большая часть прямых и насущных выражений может быть при­менена к употреблению в переносном смысле и что изучение это даст вам во всяком случае понятие о том, куда и к чему нам стремиться, чего искать, каким образом составлять и переиначивать слова, чтобы они выходили русскими... Оно сроднит нас духом языка, даст вник­нуть в причудливые, прихотливые свойства его и даст средства обра­зовать мало-помалу язык, сообразный с современными потребностя­ми»5.

1 Даль В. И. Поли. собр. соч. СПб. — М., 1898, т. 10, с. 569; ср.: Даль В. И-
Толковый словарь, т. 1, с. XI, XVII—XVIII.

2 Даль В. И. Полн. собр. соч., т. 10, с. 545.

3 Там же, с. 548.

4 Но ср.: «Словарь великорусский должен содержать полное собрание слов
очищенного обиходного русского языка, с устранением всего прочего» (т. 1, с. <)•

° Даль В. И. Полн. собр. соч., т. 10, с. 547.



— 466 —

Изгоняя из литературной речи громоздкие составные слова, Даль декретирует их замену новообразованиями с суффиксами: -ах, -ях, -ух, -/ох, -ых, -их, -ан, -ип, -ун, -атка, -итка, -ей,, -ии,а и др.1 или с «при­даточными предлогами». «По этому самому и надобно образовать слова из одного только главного понятия о предмете посредством этих окончаний и, если угодно, предлогов; тут столько средств, столько богатства, столько разных оттенков...» «От молока, например, народ составил: молочник, молочница, молочная (комната), молокан, моло­чай, молоки, и можно бы без всякой натяжки образовать: молочняк, молочатка, молочан, могочец и пр.»2 Исходя из системы словообра­зования, присущей простонародному языку, Даль производит все возможные формы от той или иной основы, все допустимые сочета­ния ее с приставками и суффиксами.



4. Принцип демократической унификации лите­ратурного языка, принцип разрушения традици­онных стилистических категорий. Простонародная сти­хия должна стереть границы и преграды между прежними стилями и жанрами литературного языка. По изображению Даля, безупречная «литературность» — понятие негативное. «У нас есть несколько писа­телей, которые ведут речь свою искусно, сглаживают и скрадывают удачно все недостатки литературного языка»3. Правда, и «в народном языке недостает многих для нас необходимых слов, потому что там нет и многих понятий»4. Отсюда возникает необходимость «понять жизненную, живую силу нашего языка», а потом создавать новые слова. Одним из средств такого речетворчества является умножение «отростков» или «одногнездков» в составе словарного гнезда. Другим средством обогащения языковой семантики служит свободный пере­вод европейских слов равносильными, «прилаженными и применен­ными» русскими словами. «Язык наш для потребностей образован­ного круга еще не сложился: неоткуда взять тех салонных — ныне уже не говорят — гостинных — выражений, которые от нас требу­ют...» Если недостает отвлеченных и научных выражений, то это «не вина народного языка, а вина делателей его...». Необходимо «образо­вать такие выражения, по мере надобности, из насущных. Потруди­тесь, поневольтесь, прибирайте, переносите значение слов из прямого понятия в отвлеченное, и вы на бедность запасов не пожалуетесь» (т. 1, с. XVII). «Толковый словарь» Даля ярко отражает эти тенден­ции демократического словотворчества. Это—словарь, устанавли­вающий нормы национального выражения в понимании «преобразо-еателя»-книжника, глубоко изучившего живую народную речь в ее всевозможных вариациях. Последние два принципа достаточно толь­ко назвать.

1 См.: Даль В. И. Поли. собр. соч., т. 10, с. 583.

2 Там же, с. 583—584.

3 Там же, с. 572.
' Там
же, с. 548.
1   ...   27   28   29   30   31   32   33   34   35