Скачать 10.92 Mb.


страница32/35
Дата22.01.2019
Размер10.92 Mb.
ТипУчебник

Скачать 10.92 Mb.

Издание третье


1   ...   27   28   29   30   31   32   33   34   35

!6*

- 467 -


  1. Принцип «чистки» и отбора простонародных элементов1.

  2. Принцип фонетического, морфологического и семантического «олитературивания» простона­родной лексики.

«Если писать все слова на слух, то теряется всякое разумное, соз­нательное изучение» (т. 1, с. XLIX). Следовательно, необходимо, этимологизируя областные формы, приспособить их к нормам, лите­ратурной орфографии и орфоэпии (например, вместо тымалка оты­малка), «самим правописанием указать на корень, на происхождение его, на связь с общим русским языком» (т. 1, с. L). Те же соображе­ния заставляют подвергать простонародные выражения литератур­ной обработке в грамматическом и семантическом отношениях.

Для характеристики общего процесса демократизации литератур-' ной речи, протекавшего далеко не во всех стилях по рецептам Даля и во всяком случае не направившегося более или менее резко в сто­рону областных элементов, небесполезно привести два-три примера из «нормального» языка разных авторов. Например, из «Дневника писателя» Достоевского: «...этот приговор дан зазнамо»2; «Вся ка­торга, как один человек осаживала выскочку»3, из Г. И. Успенского: «Не может он не видеть, что кроме почерка у него нет никакой за­ручки»; из романа Боборыкина «Китай-город»: «Ломовой... колош-матит свою собственную животину»; «диссертацию заколодило»; из письма В. Г. Короленко (18 августа 1887 г.): «Получил на свой пай хорошую цензурную затрещину и прикусил язык»4 и мн. др. под.

§ 13. ПРОЦЕСС НАПОЛНЕНИЯ ЛИТЕРАТУРНОЙ РЕЧИ ПРОФЕССИОНАЛИЗМАМИ И АРГОТИЗМАМИ

Городское просторечие, ширясь и умножая свои литературные функ­ции, влечет за собой в стили литературного языка множество слов, иди­ом и фраз из разных профессиональных диалектов и жаргонов. Соци­ально-диалектные расслоения языка города теперь острей и быстрей отражаются на жанрах литературного языка. Вследствие этого вза­имодействие жанров книжного языка и разновидностей разговорно-бытовой речи становится более резким, напряженным. Диалектиза-ция и профессионализация литературного языка не приводят к его распаду, потому что постепенно отстаивается большой фонд книжных клише, фраз, идиом, композиционных схем, которые делаются специ­фическими приметами литературности. Процесс наполнения литера­турной речи идиомами, фразами и словами из профессиональных диалектов и жаргонов, резко обозначившийся в 30—50-е годы, проте­кает во второй половине XIX в. в иных направлениях и выражается в иных семантических формах. Фабрично-заводские, индустриально-



1 Об этом принципе см. выше, гл. VIII, § 8.

2 Достоевский Ф. М. По.\н. собр. художественных произведений. Т. 11, с.

3 Там же, с. 17.

4 Архив В. А. Гольцева. М., 1914, т. 1, с. 143.

— 468 —


■технические диалекты принимают участие в этом процессе. Но преоб­ладают жаргонно-профессиональные формы, лежавшие ближе к бы­товому обиходу и общему кругу интересов дворянства и буржуазии, интеллигенции и полуинтеллигенции. Характерен быстрый темп ли­тературной ассимиляции профессионально-жаргонных выражений и семантической транспозиции их в другую сферу значений. Например, получает в разговорно-литературном языке широкое применение идиома втереть очки (первоначально в шулерском арго обозначавшая процесс втирания лишних очков, посредством особого порошка лип­ка, в так называемые «порошковые» карты), которая приобретает переносное значение: в своекорыстных интересах обманывать, пред­ставлять действительность не в таком виде, как она есть1.

Точно так же переосмысляется на общелитературный лад, получая метафорическое истолкование на основе образов возвышения, верха и вершины как предела благополучия, фразовое сочетание идти в гору (первоначально к этому выражению примешивались ассоциации из карточной игры в горку, процветавшей в мещанских кругах: гора, горка-кон, банк, который остается на руках у того, кто дольше всех идет в гору)2.

Литературный язык как бы притягивает к себе жаргонные и про­фессиональные фразы и идиомы из близких ему социально-диалек­тальных сфер. При этом между консервативными дворянско-буржу-азными и революционными разночинно-демократическими стилями было большое различие в путях, методах и направлениях профессио­нальных заимствований. Так, из коннозаводческого арго входит в ли­тературный язык 60-х годов выражение закусить удила в связи с развитием конного дела в помещичьем хозяйстве3. И. С. Тургенев писал И. Борисову о Толстом (1868): «Боюсь, что он вдался в фило­софию и, как это иногда с ним водится, закусил удила и понес, бит» и лягать зря».

Из охотничьего языка заимствуется выражение мертвая хватка



1 См. мою статью «Стиль «Пиковой дамы» во «Временнике Пушкинской
комиссии Академии наук». М. — Л., 1936, вып. 2.

2 Ср., с одной стороны, каламбурное употребление игорной фразеологии
П. А. Вяземским в стих. «Выдержка» (1827):

Поищем по себе игорку, Да игроков под нашу масть: Кто не по силам лезет в горку. Тот может и в и роса к попасть...

(Поли. собр. соч. СПб., 1878, т. 3, с. 446), с другой стороны — изменившуюся семантику выражения идти в гору в языке второй половины XIX в.

3 См.: Эйхенбаул Б. М. Л. Толстой, кн. 2, с. 168. Впрочем, ср.: Тимошен­
ко И. Е.
Литературные первоисточники и прототипы трехсот русских пословиц
в поговорок. Киев, 1897, с. 51. Ср. в романе П. Д. Боборыкина «Перевал» опи­
сание разговора студентов из богатых купеческих семей о скачках и коннозавод­
стве: «В ухо... то и дело взрывались слова и возгласы: заезд, перебежка, удружил,
*ок оконченный, бал оставлен,-проминка» (Боборыкин П. Д. Собр. романов, по­
лстей и рассказов. СПб., 1897, т. 3, с. 68).

— 469 —


(первоначально «судорожное сжимание собакой — борзой, бульдо­гом— своих челюстей при хватке зверя, причем бывают случаи, что собака не может сразу разжать свои челюсти»)1.

Очень характерна сценка, рисуемая Боборыкипым в романе «Пе­ревал» и помогающая уяснить происхождение идиомы и никаких (теперь в просторечии иногда прибавляется еще: гвоздей). Разгова­ривают гвардейский офицер барон Гольц и девушки из дворянских семей: «О чем-то заспорили, и вдруг Мод или сестра ее Мэдж пусти­ла стремительно: «И — никаких». Далее объясняется значение этого «возгласа кавалерийской команды»: «Девицы и кавалеры употреб­ляют его тогда, когда надо сказать: «нечего тут разговаривать, это так, или это превосходно». Пошло это с учений, когда взводу или эскадрону офицер кричит: «Смирно, и никаких движений!» Но лю­бопытно, что в низовом просторечии эта идиома преобразуется в ы никаких гвоздей, теряя связь с первоначальным контекстом.

Рядом с фразеологией такого социального содержания в литера­турную речь плывут стремительным потоком жаргонно-профессио­нальные фразы и идиомы более демократического происхождения. Например, из воровского арго: валять дурака; задать лататы; тя­нуть волынку; жулик и др. под.; из актерского арго: этот номер не пройдет и др. под.; из певческого диалекта: подголосок2; спеться (ср. в письме В. Короленко от 8 ноября 1890 г.: «Спелись бы мы окончательно или не спелись...»3; (ср. играть первую скрипку); из школьного арго: ни в зуб толконуть; провалиться (ср. немецкое durchfallen); срезаться и др.; из бухгалтерского диалекта: вывести в расход — в переносном значении (ср. у Н. С. Лескова в рассказе «Обман») и т.п. Ср. в письме Д. Н. Мамина-Сибиряка В. А. Голь-цеву: «Я разучился писать большие вещи зараз... Испортил руку, как говорят маляры»4; у Станюковича в рассказе «Беспокойный адми­рал»: «На морском жаргоне задаваться значит: выставляться, под­нимать нос»; у Помяловского в «Очерках бурсы»: «Места закрепля­ют— техническое, заметьте, чуть не официальное выражение» и др. под. Ср., с одной стороны, буржуазную фразеологию такого типа: разменяться на мелкую монету; ставить ребром (вопрос; ср. послед­няя копейка пошла ребром); ударить по рукам; отдай все да и мало; нагреть руки; вылететь в трубу и т.д.; с другой стороны, метафори­ческие отслоения научной терминологии: привести к одному знаме­нателю; отрицательная величина; центр тяжести; вступить в новый фазис; в зените славы; достигнуть апогея; по наклонной плоско­сти и т. д.

Таким образом, лексико-фразеологическая система русской лите-



1 Далматов А. Д. Справочная книжка кавалериста, коневода, спортсмена 1'
любителя лошадей. М., 1921, с. 323.

2 Ср. у Боборыкина в романе «Китай-город»: «Пошли любительские толки с
протодьяконах, о регентах, рассказывалось, как какой-то церковный староста тя­
гался с регентом, басами, заспорили о том, что такое подголосок».

3 Архив В. А. Гольцева, т. 1, с. 124.

4 Там же, с. 312.

— 470 —


ратурной речи второй половины XIX в. (30—90-е годы) обнаружи­вает пестроту, неустойчивость, противоречивую сложность и вместе с тем стилистическую недифференцированность своего состава.

§ 14. .ИЗМЕНЕНИЯ В ГРАММАТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ

Грамматическая система русского литературного языка во второй половине XIX в. также подверглась большим изменениям *'. Эти изменения двойственного характера. Грамматическая рационализа­ция, осудив «простонародные», «поместные» черты старой граммати­ки (вроде им. пад. мн. ч. существительных ср. р. на -ы, -и и т.п.), однако предоставила свободу таким «общим» грамматическим фор­мам с разговорной окраской, которые не заключали в себе резких отклонений от письменного языка, от норм орфографии. Таким об­разом, усиливается процесс национально-демократической стандар­тизации грамматических категорий. Но, с другой стороны, неустой­чивость стилистических границ между системами книжной и разго­ворной речи, заложенная в русском литературном языке второй половины XIX в., тенденция к искусственной книжности научных, публицистических и газетно-журнальных стилей, влиявших на раз­говорную речь интеллигенции, — все эти причины содействовали раз­витию новых литературно-грамматических форм на основе старых категорий книжного языка. Таким образом, обозначается процесс литературного выравнивания грамматических категорий. Вот основ­ные морфологические изменения этой эпохи:

1. В склонении имен существительных муж. рода получают еще более широкое применение формы им. пад. мн. ч. на -а, захватив та­кие группы слов, которые до того времени устойчиво сохраняли окончание -ы, -и, распространившись и иа слова исконно русские, заимствованные и церковнославянские — с ударением не только на начальном, но и на серединном и даже иа конечном слоге, очень часто относящиеся к категории одушевленности. Например: учителя (С. Аксаков), офицера (Л. Толстой), профессора, инспектора, дис­канта (Слепцов) и т.д.1

Любопытны протесты против расширения этой категории2, часто сопровождавшиеся указанием мотивов образования новых форм и характеристикой социальной среды, откуда выходили формы на -а. Например: «...подали счета... будут дешево печататься адреса. Торго­вый люд пустил в ход выражение счета как будто для отличия ог существительного счеты (прибор для производства вычислений), но

1 См. примеры: Чернышев В. И. Правильность и чистота русской речи. Пг.,
1915, вып. 2, с. 52—66; Beaulieux L. L'extension du pluriel masculin en-d, -A
№ russe moderne. — Mem de la Sosiete de linguistique de Raris, 1913, t. 13,
s. 3, 201—218.

2 Характерна жалоба пуриста 80—90-х годов XIX в.: «Поезда вместо по-
езды ныне во всеобщем употреблении, но совершенно неправильно и неизвестно
Иа каком основании» (брошюра Н. Г. Неправильности в современном разговор-
Ьом письменном и книжном русском языке, 1890, с. 18).

— 471 —


наука не принимает таких ничтожных соображений и опирается на смысл одной и той же формы в предложении», — заявляет консерва­тивный грамматик 70-х годов (Николич).

Так книжно-грамматическая рационализация сталкивалась, с од­ной стороны, с рождавшейся из профессиональных интересов быто­вой потребностью морфологической дифференциации разных значе­ний одного слова и, с другой стороны, с просторечной унификацией формы им. пад. мн. ч. существительных муж. р. (иа -а).

2. В категории имен числительных развивается, на основе более
отвлеченного, «обеспредмеченного» представления о категории числа,
процесс математического абстрагирования количественных значений.
Он выражается в том, что в обозначениях составных чисел не толь­
ко все числительные, кроме последнего (т.е. кроме названий простых
единиц до десятка), рассматриваются как неизменяемые имена счет­
ные и не склоняются, но и само последнее слово, несущее функции
согласования и управления, тоже несколько абстрагируется и ослаб­
ляет свою зависимость от глагола и вообще свои синтаксические свя­
зи с окружающими словами. Еще в 70-х годах XIX в. это явление выз­
вало энергичные протесты пуристов. Например, И. Николич осуждал
такие газетные выражения: «...решено послать шестьсот сорок две
сестры
вместо: шестьсот сорок двух сестер; главный расход состоял
во взносе за двести сорок четыре лииа
вместо: ...четырех лиц; тыся­
чам несчастным
вместо: тысячам несчастных; одна учащаяся прихо­
дится на двести семьдесят три женщины
вместо: на двести семьдесят
трех женщин»
1. Ср. в другом месте: «Киевский университет приобрел
сорок два преподавателя вместо: сорок двух преподавателей»2.

В том же духе пишет В. И. Чернышев: «У нас иногда врываются в письменный язык из неразборчивого живого странные, несклоняе­мые формы: свыше шестьдесят домов частью разрушены. («Новое время» от 25 июля 1914 г., № 13781) (обыкновенно: свыше шестиде­сяти). Числительные количественные частью как будто приближают­ся к частям речи неизменяемым»3.

Таким образом, понятие количества и числа в литературном языке приобретает все более отвлеченное значение, подвергаясь влиянию ма­тематики, которая, как известно, для своих знаков не имеет морфоло­гии, а пользуется только синтаксическими формами, т. е. формами связи, последовательности цифр и знаков.

3. В именах прилагательных притяжательных на -ов, -ин, обозна­
чающих принадлежность какому-нибудь одному определенному лицу.
усиливается оттенок качественности, и в некоторых падежах, напри­
мер в род. и дат. муж. и ср. р. ед. ч. (ср. давнее совпадение в формах
тв. и пр. пад. ед. ч. и членных и нечленных прилагательных), они
получают окончания членного склонения. Например: возле матушки­
ного кресла
(Тургенев), пособить сестриному горю (С. А к с а-

1 Николич И. М. Неправильности в выражениях русской речи.— ФЗ, 1870.
вып. 1, с. 22—23.

2 Там же, с. 6.

3 Чернышев В. И. Правильность и чистота русской речи, вып. 2, с. 196.

— 472 —


ков) и т.д. Показательно, что Г. Павский в своих «Филологических наблюдениях» (1850) такого типа форм с суффиксом -ов, -ин не при­водит. Ср. протест преподавателя русской грамматики в 70-х годах против газетных конструкций вроде: не имеющих своего состояния или жениного '.

  1. Точно так же в категории имен прилагательных продолжается рост качественных значений у форм причастия не только страдатель­ного, но и действительного залога (ср. прилагательное падший). На­пример: с вызывающим видом; вопрошающий взгляд; угрожающее положение и т. п.

  2. В связи с усилением значения качества, в связи с расширени­ем значений прилагательности в категории причастий настоящего времени находится образование наречий от причастий. В 70-х годах такие формы, как вызывающе, деморализующе и т.п. вызывали рез­кий протест. И. Николич в статье- «Грамматические заметки»2 опол­чался на «странные формы топорных наречий из причастий, сфабри­кованных по иностранным узорам: деморализующе, оппозирующе». Тот же И. Николич пишет: «Сколько могу припомнить, в произведе­ниях нашей изящной литературы из эпохи карамзинской и пушкин­ской подобных наречий, произведенных от причастий настоящего вре­мени... мне встречать не приходилось. Это нововведение стало особен­но часто утверждаться в сочинениях последних годов»3. Например, у Л. Н. Толстого в «Анне Карениной»: умоляюще повторил он; не­выносимо нагло и вызывающе подействовал; у Короленко: концы усов угрожающе торчали («Заседатель»); у Л. Андреева: кричали торжествующе; заискивающе взглянул; взглянул испытующе и т. д.4

  3. Вместе с тем в категории прилагательных окончательно канони­зируется новый, «демократический» разряд слов. Формы прилага­тельных на -ящий, -ущий, возникшие под влиянием причастий и до сих пор употреблявшиеся преимущественно в деловом языке, в фа­мильярном просторечии, в «простонародном слоге» и в литературной стилизации форм народной словесности, теперь входят в общелитера­турный язык, например: работящий, завалящий, гулящий, злющий. Ср. у Тургенева: черна, как сапог, и злюща, как собака. Интересно, что Г. Павский в «Филологических наблюдениях» указывает, кроме слова сведущий (знающий) и поговорочных: у него глаза зави­дущи, руки загребущи, только три формы: работящий, гулящий, пи­шущий. Ср. также устарелое живущий (указание Павского): живу-Щи разбойники у Лермонтова. Ср. однородные формы превосходной степени на -ущий, -енный — например большущий, здоровенный: большущий чайник — у Достоевского; баба здоровенная— у Пушки-

1 См.: Николич И. М. Неправильности в выражениях русской речи, с. 23.

2 См.: Николич И. М. Грамматические заметки, с. 10.

3 Николич И. М. Неправильности в выражениях, допускаемые в современной
печати, с. 3.

4 См.: Чернышев В. И. Правильность и чистота русской речи, вып. 2, с. 346.

— 473 —


на; здоровенный работник немец — у Л. Н. Толстого; здоровенным, даже сиповатым голосом — у Тургенева и др. под.1

  1. В категории причастий страдательного залога настоящего вре­мени, совмещающей разнородные качественные и глагольные значе­ния, стабилизуются суффиксы -имый и -емый, т. е. суффикс -мый с тематическими гласными спряжения и -е. В связи с этим продол­жается начавшееся еще в 30—40-е годы постепенное вымирание книж­ных форм на -омый (от так называемых «первообразных» глаголов). Ср. в грамматике А. X. Востокова (1831) множество образований типа рвомый, промый, сосомый, жмомый, мномый, кляномый, кладо-мый, плетомый, чтомый, скребомый, стригомый, жгомый, пекомый, толкомый и т. п., которые вовсе не употребляются в литературном языке второй половины XIX в. Г. Павский, значительно сокращая этот перечень (ведомый, плетсмый, гнетомый, везомый, несомый, влекомый, секомый, тромый, зовомый, искомый), присоединяет при­мечание: «Хотя первообразные глаголы имеют страдательное прича­стие на -мый, но мы редко употребляем его. В случае надобности мы охотнее берем причастие от производных предложных глаголов, вы­ражающих понятие одинаковое с первообразными. Например, вместо зовомый, тромый... охотнее говорим: называемый, растираемый»2.

  2. В газетном и официально-канцелярском языке шире распро­страняются формы причастий страдательного залога настоящего вре­мени от глаголов с непереходным значением, вроде деньги, следуемые за перевязку. Причины этого явления крылись не только в воздей­ствии французского и немецкого языков, но и в общей неразграни­ченности, «смешанности» грамматических функций причастий. Ср. у А. Измайлова: об этой будущей, мечтаемой книге о горе женщины3.

«Мне доводилось, — пишет И. Николич, — встречать и в передо­вых статьях газет и в очень известных сочинениях образчики боль­шой неосмотрительности касательно требований нашей этимологии, а именно: «из сумм, завешиваемых земством»; «Совет, председаемый генералом»...; «деятельность общества, председательствуемого таким-то»... ср.: «разрешено употребить эту сумму, но с тем, чтобы не было выходимо из сметного назначения»; «ставлю командуемую им армию ь безвыходное положение»4.

9. В категории глагола протекают изменения в формах вида.


Количественные оттенки видовых значений все более и более вытес-

1 Ср.: Буслаев Ф. И. Историческая грамматика русского языка. М., 186Й,
с. III; Аксаков К. С. Критический разбор «Опыта исторической грамматики рус­
ского языка» Ф. И. Буслаева.— В кн.: Аксаков К. С. Поли. собр. соч. М., 1875,
т. 2, с. 473; Чернышев В. И. Правильность и чистота русской речи, вып. 2, с. 174.

2 Павский Г. П. Филологические наблюдения. Рассуждение 3-е. 2-е иЭД-
СПб., 1850, с. 128—131. Павский связывает это явление с вымиранием причас­
тий настоящего времени «в первообразных глаголах действительного залога и
еще в глаголах из породы ну» (типа трущий, мокнущий). Ср. также данные, при­
веденные в кн.: Чернышев В. И. Правильность и чистота русской речи, вып. *•
с. 343-344.

1 См.: Чернышев В. И. Правильность и чистота русской речи, вып. 2, с. 329. ' Николич И. М. Неправильности в выражениях, допускаемые в современном печати, с. 8.

— 474 —


няются качественными различиями в семантическом соотношении двух основных категорий — совершенного и несовершенного видов. Так, постепенно все более и более сокращается в нормальной лите­ратурной речи сфера употребления форм многократного вида. При этом, по-видимому, эти формы дольше живут в повествовательных стилях с отпечатком простонародности и в стилизациях народной поэзии. Например, у Тургенева: дирывались, зачуевал, вострепещи-волось и т. д.; ср. в «Декабристах» Л. Толстого: «Он твердо знал, что он никакой земли у крестьян не «завлаживал», как было сказано в прошении крестьян». Система многократного вида поглощалась ка­тегорией несовершенного вида.

Может быть, прав В. И. Чернышев, который частично ставит в связь утрату богатства видовых форм «в языке больших городов» с петербургским влиянием'. Канцелярскому языку XIX в. эти формы чужды. Во всяком случае, характерно заявление Н. И. Греча в «Чте­ниях о русском языке», что «несбыточные и небывалые формы вроде вызывало, хаживал, являются продуктом измышлений грамматиков»2.



  1. В категории несовершенного вида глаголов на -ывать, -ивать широко развивается внутренняя флексия а (на месте о) у таких слов, которые до этой эпохи сохраняли гласный основы. В разных статьях и брошюрах второй половины XIX в., посвященных изложению «не­правильностей современного русского языка», последовательно отме­чается широкое развитие флексии основы а вместо о в отыменных формах глаголов несовершенного вида вроде: уполномочивать, обус­лавливать, просрочивать. «Осторожные, во избежании ошибки, пи­шут: зарабатывать, устраивать, удваивать, удобривать, успокоивать»3. Ср. в статье И. М. Николича протест против выраженной заподазри­вать, заподазривая4. Ср. примеры: устраивать свою судьбу; успокаи­вать его; зарабатывать свой хлеб; обрабатывать огромные незанятые пространства и др. под — у Л. Н. Толстого; задабривать — у А. К. Толстого; замораживать — у С. Аксакова; заподазривать у Тургенева; затрагивать — у Короленко и т. д.

  2. В глаголах с суффиксом -ну- и неизменным ударением на по­следнем слоге темы, означающих пребывание в каком-нибудь состоя­нии или развитии какого-нибудь качества (вроде: дряхнуть, зябнуть, киснуть и т. д.), в отличие от продуктивного класса глаголов с суф­фиксом -ну- -ну-, означающих однократность или мгновенность дей­ствия, формы прошедшего времени и причастий прошедшего времени с суффиксом -ну- сокращаются в числе и постепенно вытесняются формами без этого суффикса (поверг, высох и т. п.). Но ср. у Лер­монтова в «Вадиме»: «...удар по голове повергнул его на землю»;

1 См.:' Чернышев В. И. Правильность и чистота русской речи, вып. 2, с. 225.

2 Там же, выи. 2, с. 225; ср.: Греч Н. И, Чтения о русском языке. СПб.,
1840, т. 1, с. 289.

3 А. Б. Отчего? зачем? и почему? Оскудение и искажение русской речи,
1889, с. 14.

4 См.: Николич И. М. Неправильности в выражениях, допускаемых в совре­
менной печати, с. 13.

— 475 —


у Л. Толстого в «Детстве и отрочестве»: «Я проснулся с высохнув-шими слезами и успокоившимися нервами» и др. под.1

  1. В системе глагольных форм времени ярко обозначается (осо­бенно в сфере совершенного вида) резкое различие между перфектны­ми и аористическими оттенками прошедшего времени. Ср., с одной стороны, перфектное значение в таком употреблении, как скалы на­висли (т. е. висят) над морем, а с другой—аористическое — в такой фразе, как: пришел, увидел, победил. В формах же настоящего и бу­дущего времени, противостоящих прошедшему времени, определяются и кристаллизуются сложные экспрессивно-переносные значения и применения, смещающие временную перспективу то из плана настоя­щего или будущего в план прошедшего, то из плана настоящего в будущее, то наоборот, из будущего в настоящее и т. п.

  2. Необходимо отметить также изменение функций предлогов и приставок — главным образом под влиянием грамматической системы немецкого языка. Входят в книжный, а затем и в разговорный круго­оборот формы «эллиптического» употребления предлогов с подразу­меваемым существительным. На этой почве создаются грамматиче­ские «анаколуфы», так как при соединении двух предлогов, управляю­щих разными падежами существительного и относящихся к одному и тому же слову, зависимое имя существительное не повторяется, а ста­вится только после одного (обычно второго по порядку) предлога. Например, до и вслед за чем, за и против чего-нибудь 2. Приобретая в этих случаях большую синтаксическую независимость от существи-тельных, предлоги сближаются с наречиями и начинают употреблять­ся в функции наречной приставки к формам имен прилагательных. Вот как пуристски настроенный современник описывает и оценивает эти грамматические изменения, сопоставляя их с соответствующими конструкциями немецкого языка (например, за и против — pro и contra: wir sind weder pro noch contra, er kann weder ein noch aus и т. д.): «Свойство немецкого языка присоединять к одному падежу два предлога, впрочем не иначе как в таком случае, когда эти предло­ги соединяются с одним и тем же падежом (das spricht eher fur als gegen mich), совершенно не в духе русского языка... Вровень с этой стран­ностью ничем не оправдываемого произвола... в чрезвычайно диких для русского уха и без всякой нужды образуемых как бы сокраще­ниях речи можно привести и другие подходящие случаи весьма не­правильного стилистического склада, как то: учение производится в до- и послеобеденное время; околомосковские губернии; это отозва­лось падением цифры продажи на около двух тысяч; распоряжения его до и во время сражения были бы еще гениальнее; на со всех сто-рон двигавшиеся сбозы; за в четверо меньшую сумму; панихида по в бозе почившем императоре; до и помимо устава. Под влиянием такой безразборчивой стилистики не трудно будет договориться, пожалуй,

1 Ср.: Чернышев В. И. Правильность и чистота русской речи, вып. 2, с. 244
247.

2 Ср.: Долопчгв В. Опыт словаря неправильностей в русской разговорнои
речи. Варшава, 1909, с. 60, 75,

- 476 —


и до того, что в переводе, например, с немецкого языка: wenn der armere Teil der jiidischen Bevolkcrung sich mehr und mehr vom Handel abund dem Gewerbe zuwenden wird — появится оборот: если еврей­ское население от торговли от, а к ремеслу привлекут»1. Ср. еще при­меры наречного употребления предлогов: всякое стеснение преподава­тельской деятельности во-вне2.

14. Но в то же время с необыкновенной интенсивностью протека­ет обострившийся еще с конца XVIII — начала XIX в. процесс роста предложно-аналитических конструкций. Развивается множество пере­носных, отвлеченных значений, например у предлогов в, на, с, для ~. В многочисленных группах глаголов беспредложное управление вытес­няется предложным. В ряде конструкций предлоги теряют свое кон­кретное значение, выступая в роли своеобразной «препозиционной флексии». Аналитизм западноевропейских языков (главным образом французского и английского) передается русскому, ограничивая и стесняя формы его синтетического строя.

Таким образом, процесс стабилизации грамматической системы русского литературного языка во второй половине XIX в. сопровож­дается унификацией грамматических форм — при очень значительном усложнении их функций — и заметным сдвигом в сторону аналитиче­ского строя, вытесняющего по многим направлениям элементы было­го синтетизма.

§ 15. БОРЬБА МЕЖДУ ПЕТЕРБУРГОМ И МОСКВОЙ ЗА НОРМЫ «ОБЩЕРУССКОГО» ПРОИЗНОШЕНИЯ

В области фонетики этот период истории русского литературного языка характеризуется борьбой Петербурга и Москвы за нормы об­щерусского литературного произношения. В Петербурге произноше­ние было более «книжным»; оно было более сковано принципами чтения текста, менее связано с этнографическим окружением города. Эта книжность выражалась в отсутствии смягчения твердых соглас­ных при соприкосновении их с следующими мягкими в определенных группах, например, естественный — при московском: ес'г'ес'г'аенный; у лафк' и — при московском: у лаф'к и и т. п.); в реставрации произно­шения целого ряда традиционных написаний, не совпадавших с жи­вым звучанием (например, более частое -чн- на месте московского -шн-; -кий-, -хий; в им. пад. ед. ч. муж. р. имен прилагательных вме­сто -къй, -хъй или -кый, -хый — например, великий, тихий и т. п.); в некоторых отклонениях от московских «правил» аканья (например, в характере произношения предударного е; быть может, в более заднем произношении редуцированного неударяемого гласного не в предударном и не в открытом коренном слоге), в более однообразных

1 Николич И. М. Неправильности в выражениях, допускаемые в совре­
менной печати, с. 7.

2 См.: Семья и школа, 1872, № 2, с. 203.

3 Подробнее см. в моей книге «Современный русский язык». М., 1938, вып. 2.

— 477 —


формах интонирования '. (Ср. у Герцена в «Былом и думах» интона­ционную характеристику речи московских женщин:... «Говорили про­тяжно и несколько нараспев, как тогда вообще говорили московские дамы и девицы».)

В сущности, вопрос о нормальном литературном произношении остался окончательно не разрешенным, хотя явный перевес был на стороне московского произношения, которое культивировалось и под­держивалось театральной традицией.

§ 16. НОРМЫ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА И ПРОСТОРЕЧИЕ ДЕМОКРАТИЧЕСКИХ МАСС ГОРОДА

Системе «нормального» литературного языка во второй половине XIX в. были противопоставлены, кроме профессиональных и группо­вых диалектов, обслуживающих сравнительно узкую социальную среду, две широкие диалектальные сферы: 1) язык крестьянства с его областными делениями и 2) язык городских масс, находившийся do взаимодействии с крестьянским языком. «Неправильности» низо-еого городского языка отмечались нередко соответствующими «орфо­эпическими» словарями и приписывались влиянию «обруселых ино­родцев». Но в этом огульном объяснении сказывался социальный антагонизм, прикрытый националистической идеологией: некоторые из отмечаемых «неправильностей» являются общими для всех разно­видностей языка демократических масс города. Особенности языка городских масс (если их рассматривать с точки зрения норм «литера­турности» во второй половине XIX в.), кроме своеобразий лексики и фразеологии, которая у разных социальных прослоек имела в преде­лах этой «низовой» городской речи резкие отличия, сведутся к таким категориям отклонений от норм языка буржуазной интеллигенции.

I. Особенности фонетические. Они состояли не только в свободном проявлении диалектального произношения и в своеобра­зии интонаций: больше всего бросались в глаза акцентологические отличия в выговоре слов, общих с литературным языком. В области ударения можно отметить такие шесть разрядов явлений:

1. В иностранных словах ударение подвергалось перестановке. Тут могли действовать сложные мотивы аналогического приравнивания к привычным словам и привычным типам ударения. Любопытно, что словари неправильностей2 с половины XIX в. до конца столетия приводят почти один и тот же список слов: документ вместо доку­мент; инструмент вместо инструмент; магазин Еместо магазин; пбрТ' фелъ вместо портфель; рбман вместо роман3 и т. д.



1 О московской «мелодии слова» много интересных замечаний: Кошутич Ра­
дован.
Граматнка русског ]езика. Пг., 1919 (глава «Акценат»).

2 См.: Зеленецкий К. О русском языке в Новороссийском крае. Одесса,
1855; Долопчев В. Опыт словаря неправильностей в русской разговорной речи.
Варшава, 1909. Далее в скобках указаны страницы этих изданий.

3 Ср.: Мельников-Печерский в романе «На горах» (Мельников-Печер­
ский П. И.
Поли. собр. соч. СПб., 1909, т. 4. с. 489): «Грамотное простонародье и
даже захолустное чиновничество, особливо вышедшее из семинарий, всегда говорит

— 478 —


  1. В книжных словах также нередко наблюдается перенос ударе­ния на другой слог, или, напротив, сохранение вышедших из употреб­ления архаических типов ударения. Например: деятельный, деятель-ность вместо деятельный, деятельность (ср. у Крылова в басне «Пруд и река»: «Когда им овладеет лень, и оживлять его деятель­ность не станет»; у Лермонтова: «С деятельной и пылкою ду­шой», «К другу», 1829; «И утонул деятельным умом», «Отрывок», 1830)'; единство (Долопчев, 60); ходатайствовать; приговор, дб-говор (П. Сергеич) и т. д. Характерны жалобы судебного деятеля П. Сергеича'(П. С. Пороховщикова): «Неправильное ударение так же оскорбительно для слуха, как неупотребительное или искажен­ное слово. У нас говорят: возбудил, переведен, алкоголь, астрбном, злоба, уменьшить, ходатайствовать, приговор»2.

  2. В категории причастий прошедшего времени страдательного за­лога ударение систематически переходит с окончания или суффикса на основу. Например: введено, приведено, приведенный вместо введено, приведено, приведённый (Зеле и ец кий. 14); занесено, принесено, занесенный; принесенный (там же, 14); определено и определенный (там же, 14); переведено, переведенный; получено, полученный; приучено, приученный (там же, 14); привезено, ввезено, свезено, привезенный, ввезенный, свезенный, (Зеленецкий, 14—15); и мн. др.3

  3. Точно так же в формах настоящего времени (кроме 1-го лица ед. ч.) от глаголов на -йть, с постоянным ударением на окончании, характерна перестановка ударения на основу по аналогии с глаголами типа заплатитьзаплбтишь и др. Ср. звонишь, звбнит, звбнят вме­сто ззонить, звонит, звонят (Зеленецкий, 13); повторим вместо повторим (там же, 14) и т. д.

  4. В формах глагола прошедшего времени, преимущественно жен. и ср. р. ед. ч. и во мн. ч. ударение также перемещается на основу: гнал гнала (Долопчев, 25, 46); отдала (там же); дрался вместо дрался (там же, 66) и т. п.

  5. На некоторых словах ударение ставится в соответствии с диа­лектальным, областным произношением их, а не с литературным. На­пример, случай вместо случай: по этому случаю (Зеленецкий, 12); сирбта вместо сирота (там же, 14); понять вместо понять

роман вместо роман. И это идет с прошлого века. Некто из духовных отцов в прошлом еще столетии писал, впрочем «келейие», «что следует говорить роман, дабы отличить название богомерзкого писания от христианского имени Роман».

1 Ср.: Обнорский С. П. Именное склонение в современном русском языке.—
Сб. ОРЯС, 1927, вып. 1. т. 109, № 3, с. 79.

2 Сергеич П. Искусство речи на суде. СПб., 1910, с. 15—16.

Впрочем, еще Востоков, устанавливая для некоторых классов глаголов раз­личия в ударении страдательных форм причастия несовершенного и совершенно­го вида (скребён — соскребён; печен испечён; вёлен повелён; ценен — ощенён; суждёносуждён и т. п.), прибавлял: «Но глаголы сии могут иметь и без предлога причастие на -ён, когда принадлежат важной речи, и, напротив то­го, с предлогом на -ен, без ударения, когда принадлежат просторечию; например, от глагола судить суждён, осуждён и присужден (Востоков А. X. Русская грамматика, 6-е изд. СПб., 1844, с. 105—106),



— 479 —

(там же, 14): молодежь вместо молодёжь; заводской вместо завод­ский (Долопчев, 78) и т. д.



II. Морфологические особенности. Кроме тех, кото­рые обусловлены близостью городской демократической массы к об­ластной, крестьянской основе, наблюдается несколько общих для всего «низового» городского говора типов отклонений от литератур­но-грамматической нормы. Они располагаются по таким разрядам:

1. Отличия в формах рода имен существитель-
п ы х: сажень муж. р. вместо жен.: полсажня дров; бланка вместо
бланк; ср. род. пад. мн. ч. бланок; эполета вместо эполет; ставня
ставень; гренка вместо гренок (Долопчев, 50); блюдечка—жен. р.
(там же, 13) и др. под.

2. Отличия в формах числа имен существи­
тельных; некоторые слова, утратившие в литературном языке
ед. ч., в просторечии изменяются по обоим числам. Например: брыз-
га; дрязга
вместо дрязги (Долопчев, 67) и др.

3. Неограниченное распространение категории
им. пад. мп. ч. существительных муж. р. н а -а. Эти
формы далеко выходят в низовом языке за пределы литературных
норм.

4. Смешение типов склонений, создающее несоответ­
ствия литературному языку в формах отдельных падежей — например
род. пад. на -ов от существительных ср. и жен. р.: б аюдечков, жестов,
делов
и т. д. Ср.: шароваров, пснталонов, похоронов, хлопотов, на
гвоздю
вместо на гвозде.

5. Отличия в формах словообразования имен
существительных и прилагательных. Например: баб­
ский
вместо бабий; губатый вместо губастый; лобатый вместо лоба­
стый;
смешение бородастый бородатый (Долопчев, 15)
и др. под.

6. Замена возвратных форм глагола невоз­
вратными, особенно часто в категории прича­
стий: загоревший сарай вместо загоревшийся сарай; вольноопреде-
ляющий
вместо вольноопределяющийся (там же, 18); и наоборот:
млекопитающийся вместо млекопитающий и т. д. Ср., впрочем, одно­
родные явления еще в мещанской прозе XVIII в. Например, в «По­
хождениях Ивана Гостиного сына и других повестях и сказках»
(СПб., 1785—1786): «...не дождавши выходу из-за стола, отнесли
меня» (I. 16); «сидел задумавши» (JI, 38); «запахаючи сказал» (II,
114)1.

7. Унификация основы настоящего времени у
глаголов с чередующимися согласными основы
ж, т ч, с ш, зж, к —ч, г ж), — например: гордюсь
вместо горжусь; ляжу вместо лягу (Зеленец кий, 28); погодю

1 Ср. примеры из современного языка у А. М. Пешковского в статье «Объективная и нормативная точка зрения на язык» — В кн.: Пешковский A.M. Методика родного языка, лингвистика, стилистика, поэтика. М. — Л., 1925, с. 11'•

— 480 —


(там же, 28) и др.; зажгешь, зажгет и т. п. вместо зажжешь, -заж­жет и мн. др.

8. Более свободное смешение классов глаго­
лов: пахать пахаю, пахаешь вместо пашу, пашешь и т. д.

9. Формы императива: едь, едьте, вместо поезжай, -те;
подь
и т. д.

10. Формы причастий страдательного залога на
-тый при соответствующих литературных формах на -нный: вырва-
1ьш, порватый
и др.

III. Синтаксические особенности. 1. Некоторые свое­


образия в формах управления глаголов без предлогов и при посред­
стве предлогов — например беспокоиться про кого, про что-нибудь,
за кою, за что-нибудь
(при более нормальной литературной конструк­
ции— о ком, о чем), радоваться о чем (вместо чему-нибудь)
и др. под.

2. Некоторые новые оттенки в значениях предлогов или более
широкая сфера употребления отдельных значений предлогов по срав­
нению с литературным языком — например предлога чрез в значении
по причине, из-за и др.

Ср. в «Опыте исторической грамматики русского языка» Бус­лаева указание на распространение этого оборота (ч. II, 284).



3. Замена дат. пад. числительного вин. пад. после предлога по в
разделительном значении: по шестьдесят, по тридцать вместо по
шестидесяти, по тридцати
и некоторые др.

IV. Гораздо более резки и выразительны лексические и


фразеологические особенности. Любопытно, что некото­
рые слова, первоначально относившиеся к низовому языку городских
масс, постепенно входят в систему литературного языка в течение
XIX в. Например, столоваться вместо иметь стол (3 еленецкий,
18); тарахтеть (об экипаже; там же, 18); погрузить пшеницу, рожь
и пр., погрузка вместо нагрузить, нагрузка (там же, 19) и т. п.
Проф. Зеленецкий указывает такие лексико-фразеологические приме­
ты «низового» языка: крепко вместо очень: крепко хочется (там же,
19); смирный вместо скромный; уворовать вместо украсть (там же,
28); одеть вместо надеть; ни к чему вместо попусту (там же, 23);
питущий вместо пьющий (там же, 26); смешение слов завертывать,
развертывать
со словами заворачивать, разворачивать (там же,
27); кушать вместо есть (там же, 28); утекать вместо уходить
(там же, 29); позавчера вместо третьего дня; загубить вместо по­
терять
и некоторые др.

Долопчев значительно пополняет этот список «низовых» слов, фраз, идиом: задаваться в значении зазнаваться (Долопчев, 79); задевать вместо деть (там же, 30); завидный в значении завист­ливый (там же, 77); буча (там же, 19); губошлеп (там же, j2); всего на всего вместо всего на все; вытворять в значении выде­лывать (штуки); гладкий в значении толстый; дружить с кем-нибудь, вместо быть в дружбе: скидать вместо снижать1; справить вместо

' Ср. у Гоголя в «Шинели» и «Мертвых душах», в «Русской грамматике» А. X. Востокова: скидаватъ, скидаю, с. 94.

— 481 —


приобрести, сшить и мн. др. под. П. Сергеич в начале XX в. жало­вался: «Наши отцы и деды говорили чистым русским языком, бе3 грубостей и без ненужной изысканности; в наше время, в так назы­ваемом обществе, среди людей, получивших высшее образование. читающих толстые журналы... мы слышим такие выражения, как позавчера, ни к чему, ни по чём, тринадцать душ гостей; помер вме­сто умер; выпивал вместо пил; занять приятелю деньги; мне прихо­дилось слышать; заманул и обманил»1.

С этим низовым городским языком шла глухая борьба во имя ли­тературности со стороны разных слоев общества в течение всей вто­рой половины XIX в. и первого десятилетия XX в. История самого этого языка городских масс во многом остается неясной. ТрудНо учесть, что вносила в него каждая из тех социальных групп, среди которых он жил. Кроме того, предложенная выше характеристика некоторых грамматических особенностей городского низового просто­речия сделана исключительно с точки зрения наиболее броских от­клонений от норм литературного языка. Если же изучать язык де­мократических масс города в его внутренней структуре, то предста­вится богатая и своеобразная система «общего» низового языка с его расслоениями—общественно-групповыми и профессиональными. Эти языковые пласты, бывшие внелитературными, выступили на арену литературной жизни после революции и приобрели большое значение в организации литературного языка революционной эпохи.

При изучении процессов, произведших в эпоху социалистической революции перестройку русской литературной речи, в аспекте совре­менности яснее выступают и иные, зревшие в недрах литературного языка второй половины XIX — начала XX в. стили и тенденции, ко­торые не нашли освещения и отражения в сделанном выше обзоре. Но их исторический анализ целесообразнее связать с характеристи­кой современного литературного языка.

Сергеич П. Искусство речи иа суде, с. 7,

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Акад. В. В. Виноградов принадлежал к числу тех замечательных русских ученых, которые отличались энциклопедизмом и универсальностью знаний и сыграли выдающуюся роль в развитии отечественной филологии.

Теория и история литературного языка занимает особое место в лингвисти­ческой концепции В. В. Виноградова. Ои обосновал основные методы исторнко-лиигвистического изучения литературного языка и создал историю русского ли­тературного языка как особую научную дисциплину, отдельную от общей исто­рии русского языка.

Историей русского литературного языка В. В. Виноградов начал заниматься с 1920 г., когда он был выбран профессором Археологического института в Петрограде по кафедре истории русского языка. С 1921 г. он стал систематиче­ски читать в-Петроградском (Ленинградском) университете и в Государственном институте истории искусств курс истории русского литературного языка ' и спе­циальные курсы по различным проблемам происхождения и развития русского литературного языка, по вопросам стилистики художественной речи. Именно в »тн годы были заложены теоретические основы истории русского литературного языка как научной дисциплины и как учебной дисциплины университетского преподавания. Подводя итоги своей работы в 20-е годы, В. В. Виноградов пи­сал 26 марта 1929 г. о работе над книгой «Очерки по истории русского литера­турного языка XVII — XIX вв.»: «Теперь... главным предметом моих изыска­ний стал литературный язык начиная с XVII в. (особенно XVIII—XIX вв.)»2. После переезда в Москву В. В. Виноградов продолжает свои занятия историей русского литературного языка, читает этот курс в Московском университете и в педагогических институтах столицы. В результате этих занятий появились «Очерки по истории русского литературного языка XVII—XIX вв.» (1-е нзд. М., 1934; 2-е изд., переработанное и дополненное. М., 1938).

«Очерки по истории русского литературного языка XVII—XIX вв.»—об­разцовое научное исследование с новаторским подходом к анализируемому ма­териалу, к поставленным проблемам и прекрасный вузовский учебник, единствен­ный в своем роде, которым широко пользуются студенты. С 1938 г. «Очерки» не переиздавались и давно стали библиографической редкостью.

После второго издания «Очеркор» В. В. Виноградов продолжал разраба­тывать сложные в теоретическом отношении проблемы происхождения и развития

' Курс истории русского литературного языка в университетах не читался. Лишь отдельные профессора, например Будде, читали этот курс. Профессор **■ И. Соболевский подготовил этот курс, но никогда не излагал с кафедры. См. "Убликацию курса по рукописи 1889 г.: Соболевский А. И. История русского лчтературного языка. Л., 1980.

См.: Виноградов В. В. Избранные труды. О языке художественной про-3h>- M., 1980, с. 56.

— 483 -


русского литературного языка начиная с киевской эпохи и до наших дней. | обширном материале письменных памятников он исследовал не только общ Ц процессы формирования русского литературного языка, его связи с живыми п.' точниками восточнославянских говоров той эпохи, но и специфические осоСе иости системы стилей книжно-письменной и разговорной русской речи '.

В основу настоящего, третьего, издания «Очерков по истории русского ди тературного языка XVII—XIX вв.» положен текст второго издания (М 1938). Обнаруженные опечатки и ошибки исправлены, по оригиналам проверены' цитаты, лингвистический и иллюстративный материал. Библиографический аппа рат книги сохранен полностью, проведена унификация его в соответствии с но выми ГОСТами. Порядок библиографических отсылок (под строкой и внутри текста) сохранен всюду авторский. При сверке авторского текста и цитат из произведений авторов XVII—XIX вв. орфография и пунктуация подлинника представлена так, как это принято в современной эдиционпой практике. Особен­ности индивидуальной терминологии В. В. Виноградова тех лет сохранены: «ди. алектический» вместо «диалектный» и т. п.

Если в тексте второго издания отсутствует необходимый отсылочно-библио-графический аппарат или указан только автор цитаты, нам» раскрыты глухие авторские ссылки и указаны источники цитирования. В ряде случаев, когда сов­ременная филологическая наука обогатилась более полными и лучшими в тек­стологическом отношении изданиями писателей, публицистов н ученых, чем те которые были в распоряжении В. В. Виноградова, указаны эти ноиые издания нли сделаны ссылки иа них. В некоторых случаях, когда В. В. Виноградов цити­рует те или иные источники по редким, труднодоступным изданилм, эти ссылки переведены на современные издания, если они появились в настоящее время.

В «Очерках» В. В. Виноградова встречаются малоизвестные современному читателю имена филологов, лингвистов, писателей, критиков, деятелей культуры XVII—XIX вв., которые определяли развитие литературного языка и его сти­лей, устанавливали грамматические нормы, создавали науку о русском языке. Это обстоятельство заставляет дать в послесловии необходимые сведения об их жизни, о научной и литературной деятельности. Сигналом отсылки к примеча­ниям служит знак* с соответствующей цифрой, например*1.

После выхода в свет «Очерков по истории русского литературного языка XVII—XIX вв.» В. В. Виноградова и других его работ появилось много иссле­дований, монографий, сборников, диссертаций, связанных с этой тематикой.

Книга Виноградова положила начало традиции написания учебных пособий по истории русского литературного языка, среди которых следует отметить наи­более важные: Ефимов А. И. История русского литературного языка. М., 1967;



1 В числе важнейших трудов В. В. Виноградова, написанных после издания «Очерков», следует назвать: Основные этапы истории русского языка (РЯШ, 1940, №3, с. 1 — 15; №4, с. 1—8; №5, с. 1—9); О задачах истории русского литературного языка, преимущественно XVII—XIX вв. (Изв АН СССР. ОЛЯ. 1946, т. 5, вып. 3, с. 223—238); О понятии стиля языка (применительно к ис­тории русского литературного языка (Изв. АН СССР. ОЛЯ. 1955, т. 14, вып. 4, с. 305—320); Проблема исторического взаимодействия литературного языка » языка художественной литературы (ВЯ, 1955, №4, с. 3—34); Вопросы образо­вания русского национального литературного языка (ВЯ, 1956, № 1, с. 3—2?); Основные проблемы изучения образования и развития дрезнерусского литера­турного языка (М., 1958; то же в кн.: Исследования по славянскому языкозна­нию. М., 1961, с. 4—113); Некоторые вопросы и задачи изучения истории РУС" ского литературного языка XVIII в. (р кн.: Тезисы докладов на совещании п0 проблемам изучения истории русского литературного языка нового времени, £'—" 30 нюня 1960 г. М., 1960, с. 3—7); Основные вопросы н задачи изучения ис­тории русского языка до XVIII в. (ВЯ, 1969, №6, с. 3—34); О новых иссле­дованиях по истории русского литературного языка (ВЯ, 1969, №2, с. 3—1»'-

М-


Все наиболее ценные исследования В. В. Виноградова по истории русско! литературного языка, созданные им в 40—60-х годах, собраны в издании: "и*.

градов В. В. Избранные труды. История русского литературного языка, 1978.

— 484 —


Горшков А. И. История русского литературного языка. М., 1969; Ларин Б. А. Лекции но истории русского литературного языка (X — середина XVIII в.). М., 1975; Ковалевская Е. Г. История русского литературного языка. М., 1978; Ме­щерский Н. А. История русского литературного языка. Л., 1981. Новая научная литература, появившаяся после выхода в свет «Очерков», которая необходима при изучении этого курса, приводится в послесловии под заголовком < Из новой литературы». В случае, если у читателя появится желание познакомиться с пол­ным списком литературы по истории русского литературного языка, можно поре­комендовать ему обратиться к библиографическим указателям по славянскому и русскому языкознанию, которые издаются Институтом научной информации по общественным наукам и Институтом русского языка Академии наук СССР. К 1981 г. вышло 5 томов этого библиографического описания.

Глава I

1   ...   27   28   29   30   31   32   33   34   35