Скачать 10.92 Mb.


страница4/35
Дата22.01.2019
Размер10.92 Mb.
ТипУчебник

Скачать 10.92 Mb.

Издание третье


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35

- 28 -

§ 5. УКРАИНСКИЕ СТИЛИ

ПЕРКОВНОЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА НА МОСКОВСКОЙ

ПОЧВЕ И ИХ ВОЗДЕЙСТВИЕ НА РУССКУЮ

ЛИТЕРАТУРНУЮ РЕЧЬ ВЫСШИХ СЛОЕВ ОБЩЕСТВА

Воздействию украинской литературной речи подвергаются преж-всего те стили московского церковнославянского языка, которые были связаны с «витийственными» жанрами проповеди, полемичес­кой, богословско-теоретической и публицистической литературы. Ко­нечно, юго-западная стилистическая традиция в кругах московского дворянства и столичного духовенства приспособлялась к нормам рус­ского литературного языка, освобождаясь от наиболее чуждых ему форм, слов и оборотов. Интересна, например, та сложная работа, которая произведена Симеоном Полоцким над «славянизацией» сво­его стиля, над очищением его «от варваризмов литературного языка Западной Руси и от провинциализмов родного края». Достаточно сравнить язык вирш Симеона Полоцкого до приезда его в Москву и язык московских его произведений, чтобы убедиться в глубине и значительности этой чистки.

Вот отрывки из «приветственных вирш», написанные Симеоном Полоцким в бытность учителем полоцкой богоявленскои школы (1659):

Дай абы врази были побсжденны, Пред маестатом его покореины! Сокруши ложных людей выя, роги, Гордыя враги наклони под ноги... Покрый покровом град сей православный, Гды обретает тебе скраб твой давный '.

Таким образом, здесь редкий стих не содержит украинизма, по­лонизма или латинизма. Но относительно чистый церковнославян­ский язык, конечно, не освобожденный вполне от украинизмов юго-западно-руссизмов) и полонизмов, наблюдается у Симеона Полоц­кого в «Рифмологионе», «Месяцеслове». Характерно, что, по свиде­тельству Генриха Вильгельма Лудольфа, с именем Симеона Полоцкого соединялось представление о преобразователе русской церковнокнижной речи, стремившемся к ее упрощению2.

Таким образом, юго-западные стили церковнолитературного язы­ка на московской почве русифицируются. В них сокращается количе­ство белорусизмов, украинизмов и полонизмов. Показательны изме­нения, которые вносил Сильвестр Медведев в вирши Симеона Полоц­кого. Прежде всего устраняются явные словарные украинизмы и °лонизмы, например: поправляются едно, една и т. п. на одно, одна;

v, ,itUht. по: Майков Л. Н. Очерки из истории русской литературы XVII и AVHI столетий, с. 9.

2 г\ '

«\->н по возможности воздерживался от употребления более трудных сла-

ских выражений, чтобы его легче было читать и понимать, и все же язык у

(vul Л.лавянский и много таких слов и выражений, которые непонятны массам

- 29 -

як на как; тминны тмами збогатити на вящще много украсити и т. п Затем исключаются те синтаксические конструкции, которые, по-ви­димому, пользовались более широким распространением в украин­ской литературной традиции, чем в русской, «московской»: второи тв. пад. при глаголе заменяется вторым вин.: царя и бога вместо царем и богом при глаголе избрал ecu; формы наречия и дееприча­стия предпочитаются формам обособленного употребления имен при­лагательных и причастий: юже (молитву) твориши слезне — вместо слезен; аз что принесу, ничтоже убо таково имуще, нищ инок суше (вместо имущий, сущий)1 и др. под.

Те же тенденции продолжают обнаруживаться в русском литера­турном языке начала XVIII в. Сходные наблюдения, например, мож­но сделать изучая «обрусение» языка Димитрия Ростовского. Слова: персона, казнодей, куншт, оказия заменены словами: лице, учитель, образец, случай; слова: мовити, ховати, дяковати, зробити, розмова, покора и т.п. заменены словами: глаголати, хранити, благодарити, делати, разговор, и пр. В славяно-русском тексте «Слова на день Троицы» Димитрия Ростовского встречаются слова: азарничество, господин, кладовая, шея, собственный, спрашивать вместо украин­ских слов, стоящих в украинском тексте: гвалство, господарь, скри­пя, шия, власный, спитати. Изменение национального колорита речи особенно разительно было при смене союзов. «Союзы: абы, аж, але, альбо, гды, еднак, же, як, хочъ, щс заменены союзами: дабы, а, но, или, когда и внегда, однако, яко, аки, аще, хоть, еще»2. Конечно, соот­ветствующим же поправкам подвергались и орфография и граммати­ческие формы.

Однако не все особенности украинского литературного языка вытравлялись. Семантика, синтаксис, фразеология, приемы ритори­ческого построения сохраняли отпечаток иной речевой культуры. Подвергаясь «славянизации» и чистке от варваризмов, «украинские» стили русского литературного языка сами влияли на московскую ли­тературно-языковую традицию. На силу этого влияния указывают и правительственные распоряжения начала XVIII в. об устранении украинизмов как из письменной деловой, так и из литературно-книж­ной русской речи. «Издатели церковных книг», — говорит П. И. Жм-тецкий, — особенно заботились об «орфографии, сиречь правописа­нии и правоверии великороссийском правильном, по учению грамма­тистов и любомудрецов в училищах издревле обдержимом», поэтому заменяли они «малороссийские примрачные речения обыкновенными», заботились о том, чтобы «никакой розни и особого наречия не было». Но это был правительственный режим «великодержавной» русифи­кации, обусловленный временными политическими причинами и в общем мало мешавший культурному воздействию юго-западной пись­менности на литературные стили русского языка.

1 См.: Сильвестр Медведев. Приветство брачное, поднесенное царю Федору
Алексеевичу 18 февраля 1682 года. Харьков, 1912, с. 10—11; ср. также: Дуй'
ново И. Н. «Приветство брачное» Сильвестра Медведева.— В кн.: ИОРЯС. СПб.,
1904, т. 9, кн. 2, с. 303—350.

2 Житеи,кий П. И. К истории литературной русской речи в XVIII в., с. 1?-

30 -

Если фонетико-морфологические и лексические особенности укра­инского просторечия не находили себе твердой опоры в русской лите­ратурной речи (ср., однако многочисленные украинизмы в языке проповедей и в лирическом стиле)1, то семантико-фразеологические

синтаксические формы юго-западного литературного языка оказали сильное влияние на русскую литературную речь конца XVII в. Так,

синтаксисе начинают укрепляться идущие из юго-западной литера­туры формы латинского словорасположения. Например, в письмах Сильвестра Медведева характерны такие латинизированные конст­рукции с глаголом на конце предложений: «...Яко сухая неплодная земля дождем на богатоплодие прелагается и гобзовательное добро-плодие произносит, сице гласом твоего преподобия в человецех не-плодствующаяся добродетель на всетучное благоплодие претворила-ся. и выну пребогато возрастая и плодами покаяния в насыщение жаждущим душам процветая и цветов благовонием смрад в совестех лежащей иссучая, н яко от благотучных и здравых пищей благоговен-ство во человеческих сердцах умножалося, страх божий распростра­нялся, вера расширялася, надежда укреплялася, милосердие мощь свою воспринимало, суд, правда и милость, мир и любовь непритвор­ная в целости, пребывали, хвала и служба божия в церквах всюду громогласилися» .

Признаки латинской конструкции содержит в себе и синтаксис предисловия к «Великому зерцалу», написанного, по словам проф. П. В. Владимирова, тем литературным языком, который выработал­ся в «славяно-греко-латинских школах»: «...Пиитове, или творцы книг, приличное по коемуждо сочинению книзе имя даяху, яко же и видете есть. Ибо преподобный Максим подобием яко пчела от раз­личных во едино собирает и мед устрояет, божественного писания от различных ветхаго и новаго заветов книг и богоугодных мужей по­учений, книгу сочинив, пчелою нарече, такоже ин некто боголюбивый муж, якоже зрим в чувственных вертоградах различная богоплодо-иосная древеса, веселящая видение, услаждающая вкушение и тво­рящая тень ко прохлаждению и многие сладкоуханные цветы благо­вония издающие и различные зелия и корения, ко врачеванию, и иным в житии человеческом потребам приличные, тем же образом и оный из многих различных богодухновенных писаний и восточныя и западныя церкве учителей повествований премудре и чинне собрав, вертоград нарече, подобие и сей творец сих повестей и прикладов Духовных книгу зело в лепоту «Зерцало великое» нарече, ибо зряй ея в зерцале белость или черность лица своего усмотряет, или ин некий порок удобно познает...»3

Ьще один пример для сравнения — из сделанного Карионом Исто-миным перевода книги Юлия Фронтина *2 о ратном искусстве (1700): *^Ульвий Нобилиор егда противно самницкому воинству великому и

2 См. примеры во 2-й главе, § 17. П лги, лъвестр Медведев. Письма. Сообщение С. Н. Браиловского. — В кн.:. "4ПИ СПб.. 1901. вып. 164, с. 25-26.

Владимиров П. В. «Великое зерца\о». М., 1884, с. 53.

31 -

благополучением счастия гордому с невеликим полком творити име притвори яко бы един полк неприятельский к нему придатися и при' ложитися имел, и дабы своих в том утвердил, тем болше у полковци ков и ротмистров и началнейших сребра и злата отдания в вещи мздь совещанныя незаймова».

По мнению С. Н. Браиловского, язык этого буквального перевода «везде выдержанный литературный язык того времени»1.

Приспособление синтаксической структуры высокого слога к ук. раино-латино-польской конструкции сопровождалось изменениями системе значений, в лексике и семантике русской литературной речи Характерен процесс морфологического и семантического приравнения церковнославянских слов к соответствующим латинским терминам у понятиям, протекавший под непосредственным влиянием юго-запад­ной книжной литературно-языковой традиции. Например, в замет­ках Сильвестра Медведева: «conlemplatio — безмолствие или наипаче богомыслие, speculatio— зрение... actus — делание, habitus — имство т. е. утвержденное того дела обыкновение»^. Необходимо заметить что на юго-западе была уже в XVIXVII вв. проделана некоторая работа по освоению и переводу латинской философской терминоло­гии. Любопытны, например, церковнославянские соответствия фило­софским терминам в переведенной с латинского языка «Физике» Аристотеля с комментарием (рукопись XVII в.): actu — действом; affectio — страсть; composito — сложение; continuum — целое; contradic-tio — противоречение; essentia — сущность; modus — наклонение; non-sens— небытность; subiectum — подлежащее; substanti — существо3.

Но особенно сильно было воздействие на русский литературный язык конца XVII в. юго-западной риторики (ср. «Ключ разумения» Иоаникия Галятовского)*3.

В публицистических, церковнополемических и художественно-ли­тературных стилях русской книжной речи укрепляются своеобразные формы отвлеченного символизма, аллегорического изложения, изыс­канных параллелей и сравнений. «Символы и эмблемата»*4, приемы каламбурного сочетания слов придают своеобразный оттенок смысло­вой игры, риторической изощренности церковнокнижному языку и ломают его семантику, придавая ей «светский» характер (см. «Ключ разумения»). Игумен Иннокентий Монастырский писал Мазепе в де­кабре 1688 г.: «Пречестного монаха Медведева веру, труды, разум хвалю и почитаю... Я того пречестного Медведя не от медведя зверя, но от ведомости меда походити сужду...», а самому Сильвестру в пись­ме от 9 февраля 1689 г. признавался: «Если б я писал к Лихудам, то сказал бы: для вас Сильвестр не Silvester, но sol vester (солнце ва­ше.— В.В.)». Сторонники греческой партии, издеваясь над МеДВе* девым и следуя тому же приему этимологизации имени, ставили имя Сильвестр в связь с латинским silva — лес: «Еже толкуется лесны»

1 Браиловский С. Н. Один из «пестрых» XVII столетия, с. 347.

2 Цит. по: Прозорпвский А. А. Сильвестр Медведев, с. 160.

3 Зубов В. П. «Физика» Аристотеля в древнерусской книжности. — Изв. •"
СССР. Отд. ОН. 1934, № 8.

32 -



йдц дикий, лепо убо сего Сильвестра нарицати от имени или прозва­ния его: дикий, или леший медведь»1. Любопытны каламбуры в про­поведи митрополита Стефана Яворского *° по поводу взятия Шлис­сельбурга, прежде называвшегося Орешком (Снейтембург),—калам­буры, основанные на острбте самого Петра I о разгрызенном Ореш­ке: «О Орешек претвердый! Добрые то зубы были, которые сокрушили тот твердый Орешек. Бывает часто так твердый орех, 0ко нужда есть на сокрушение его каменя. Твердый был и сей орех, фортеца прекрепка, не только стенами, валами, пушками, всякою стрельбою и бронями вооружена: но наипаче самым естеством, самым естественным положением, самым неприступным островом, самыми быстрыми водами отвсюда окружаема. Зубов сей Орешек и прекреп-ких не боялся, зубы первее надобе было сокрушити, нежели Орешек, й невредим бы пребывал доселе, аще бы сицевую твердость твардей-ший не поразил камень. А камень не иный только, о нем же глаголет истина Христос: Петре! ты еси камень. Ныне же Снейтембург нари-цается Слисембург, то есть Ключ-город, а кому же сей ключ достал­ся: Петрови Христос обещал ключи дати. Зрите убо ныне, коль пре-славно исполняется обещание Христово»2.

Это риторическое правило об изобретении доказательств через истолкование семантики имени, обозначающего главный предмет ре­чи (см. у Симеона Полоцкого в «Жезле правления» подробное изъяснение этого заглавия)*6, было тесно связано в юго-западной риторике с приемами звуковой игры, каламбура tf. Например, в «Вен­це веры» Симеона Полоцкого, написанном, по-видимому, в качестве пособия при учебных занятиях в царских палатах, читаем: «О смер­ти, коль горка память твоя! Горка — яко ты сладость нашу Исуса умертвила еси. И горкою желчию прежде напоила еси паче вод мер-ры, чесо ради мерзска еси всякому человеку» и т. п. * Ср. отголоски этого приема даже в «Риторике» М. В. Ломоносова, например в ис­толковании имени кесарь от латинского caedo — секу (Caesar):

Кесарь, ты сечешь врагов удобно. Имя в том делам твоим подобно.

(Риторика, § 135)

Итак, система каламбуров, условных аллегорий, символов, эмблем теперь органически входит в смысловой строй высокого славенского Диалекта. «Обычно есть мудрости рачителем инем, — писал иеромо­нах Иосиф Туробойский в предисловии к «Преславному торжеству свободителя Ливонии» (1704), — чуждым образом вещь воображати. 1 ако мудролюбцы правду изобразуют мерилом, мудрость — оком Яг-Нозрительным, мужество — столпом, воздержание — уздою и про­чая бесчисленная. Сие же не мни быти буйством неким и кичением

... Цит. по: Шляпкин И. А. Димитрий Ростовский и его время. СПб., 1891, с. 175.

3 Стефан Яворский. Проповеди. М., 1805, ч. 2, с. 169—170. л О юго-западных учебниках риторики см.: Булгаков М. История Киевской *каЛеми„. Киев, 1843, с. 63—65.

Цит. по: Майков Л. Н. Очерки из истории русской литературы, с. 63.



2-Ю81 - 33 —

дмящагося разума, ибо и в писаниях божественных тожде видим. Не сучец ли масличный и дуга, на облацех сияющая, бяше образ мира?»1.

Вместе с тем аллегории, мифологические аксессуары и образы школьного классицизма смешиваются с церковнославянской лексикой и символикой. Правда, они.первоначально подвергаются некоторым ограничениям. Так, в переделке Сильвестра Медведева «стихи Полоц­кого, в которых говорилось о Титане, Нептуне, Фебе, заменены дру­гими стихами; выпущены стихи, содержавшие перечень греческих имен ветров или говорившие о Фебе. Из всех мифологических имен оставлено только имя Геркула и то больше как географический тер­мин»2. Но постепенно эта стилистическая струя новоклассицизма ширится и становится характерной принадлежностью «высоких» сти­лей русской литературной речи3.

Этот стиль литературного изложения, проникнутый мертвящим духом схоластического образования, не был чужд движения и жизни. Конечно, образно-идеологической основой стиля служили так назы­ваемое Священное писание и церковные учители. Но материал для распространения и иллюстрации мысли заимствовался часто из свет­ских источников: ловкость ритора обнаруживалась в остроумном сближении религиозной темы с историческими фактами и сведения­ми из естественных наук. Той же цели служили и образы классиче­ской мифологии. Овидиевы «превращения» пользовались особенной популярностью. Отвлеченный символизм и формализм этого-ритори­ческого стиля наложили неизгладимую печать на «высокий» слог русской литературы XVIII в.

Эти своеобразные принципы условно-риторического выражения и изображения содействовали развитию новых жанров русской лите­ратурной речи. Вирши, драмы, повесть усложняют процесс смешения церковнославянского языка со стилями деловой речи'и ориентирую­щимися на нее светско-литературными стилями.

§ 6. ПРОЦЕСС РАСПАДА И ТРАНСФОРМАЦИИ

СТИЛИСТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ

ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКОГО ЯЗЫКА ВСЛЕДСТВИЕ

СМЕШЕНИЯ ЕГО С СВЕТСКО-ДЕЛОВОЙ РЕЧЬЮ,

С ПРОСТОРЕЧИЕМ И С ЧУЖЕЯЗЫЧНЫМИ ЭЛЕМЕНТАМИ

Рост значения таких жанров литературы, как вирши и драмы, пользовавшихся преимущественно церковнославянским языком, есте­ственно, не мог не повлечь изменений в стилистике церковнославян­ского языка и не мог не нарушить ранее существовавших отношений между церковнокнижной речью и стилями светско-письменного язы-

1 Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом. СПб., 1862, т. 2, с. 96*7.

Цит. по: Сильвестр Медведев. Приветство брачное, с. 11 —12.



3 См.: С об олевскии А. И. Когда у нас начался ложноклассицизм. — Библиог­раф, 1890, 1. Мочульский В. Н. Отношение южнорусской схоластики XVII в. к ложноклассицизму XVIII в.—ЖМНП, 1904, № 8.

_ 34 —

ка. Рядом с литературным церковнославянским языком и во взаимо­действии с ним жил деловой язык, язык светской письменности'. Будучи официальным государственным языком московских приказов и в то же время приближаясь к разговорной речи служилого сосло­вия и других слоев общества, светско-деловой язык составлял как бы промежуточную сферу между литературным языком и стилями уст­ной речи *'. Кроме государственных актов, законодательных памятни­ков и технических руководств вроде напечатанной в Москве в 1647 г. «Книги ратного строения», на этом языке писались и некоторые ли­тературные произведения без особых претензий на «литератур­ность» — например такие произзедения, как описание путешествий в далекие страны *2 или памфлет Котошихина *3 «О России в царство­вание Алексея Михайловича». В тех же произведениях не только религиозно-учительного, но и научного и просто беллетристического содержания, которые претендовали на литературность, применялся главным образом язык церковнославянский, правда с отступлениями, с примесью делового языка и просторечия. Однако более или менее выдержанное употребление церковнославянского языка придавало и беллетристическим произведениям своеобразную «высоту» тона, свое­образную идеологическую и экспрессивную окраску торжественности или глубокомыслия, религиозной морализации или отвлеченного сим­волизма.

Во второй половине XVII в. под влиянием того соотношения, ко­торое установилось между церковнославянским языком и стилями светско-литературного языка в юго-западной письменности, постепен­но образуется и в русской литературе разрыв между употребле­нием церковнославянского языка и его значением. Церковнославян­ский язык начинает применяться к таким предметам и темам, кото­рые в предшествующей литературной традиции нашли бы выражение или в формах делового языка или в формах просторечия. Это наблю­дение впервые сделано К. С. Аксаковым. «Язык церковнославян­ский,— пишет он, — становится орудием произвольных вымыслов... поразительно звучат в нем, резко противополагаясь с его характером и формами, тривиальные народные и иностранные слова и выраже­ния, на которых лежит печать современности... Этот беспорядок, это странное, будто бы разрушающееся состояние указывает на новый порядок, на новую жизнь, уже ближущуюся и смутившую прежнее состояние...»2

Повторяется та же картина социально-языковых противоречий, которая характерна для истории украинского языка XVIXVII вв. Например, в русских виршах конца XVII—начала XVIII в. лите­ратурный язык, переполненный церковнославянизмами, вместе с тем



' О юридической общественно-политической, хозяйственной и бытовой тер­минологии дореформенной Руси см., например: Андреева А. Н. (ред.). Термиио-л°гический словарь частных актов Московского государства. Пг., 1922. Материалы Для терминологического словаря древней России. Составил Г. Е. Кочин. М.—Л., ""■ Ср. также: Ларин Б. А. Проект древнерусского словаря. М. — Л., 1936. Аксаков К. С. Ломоносов в истории русской литературы и русского язы­ка— В кн.: Аксаков К. С. Собр. соч. М., 1875. т. 2, с. 275.

2*

г - 35 -

близок к языку украинских вирш не только по оборотам и мыслям, но и по построению рифм. Так, даже Кантемир, быть может подражая Феофану Прокоповичу, допускает рифмы Ъ — ц, Ъ—ы; ср. в Epodos consolatoria: лихуутЬху, .чЬлобыло, дЬлы— унылый; в перело­жении псалма 72-го: рЬкивеликий, в мире в вЪрЪ и т. п.*4 Но особенно резко новые формы употребления церковнославянского язы­ка и новые формы смешения его со стилями русского делового и по­вествовательного языка, иногда с примесью варваризмов, обнаружи­ваются в языке драматических произведений.

Так, в драме «Юдифь» наблюдается грубое смешение архаичес­ких церковнославянизмов с вульгаризмами бытовой речи. Например: «А х и о р. Имянуешь ныне м я милостивым господином: како же м я в то время имяновал, егда мя к дереву привязал еси?

Су сак им (еде тайно к себе говорит). О! когда бых его в то ьремя удавил, то бы ныне не возмогл так возношатись.

А х и о р. Что ворчишь ты, собако? Что ропщешь? Како сице молчищи, ты скотина, ты осля? Говори ты, лютой ворище.



Сусаки м. Аз неемь вор, ни осля, ниже скот, и не е с м ь ни собака и никакой человек.

А х и о р. Что же тогда еси?



Сусаки м. Аз еемь вещь, к а я деревенским мужиком досаж­дает пущи тараканов, но имяни мне нет»1.

С другой стороны, тут же церковнославянизмы сталкиваются с варваризмами и с формами приказного языка:

«Сом на с. Аз бых свиней не коснулся, но красную деву во изрядном идеянии взял бых.

Моссолом. Что же бы с нею хотел сотворити?

Со мн а с. Одежду от нея взяв, про себя бых держал; но де­ву моему милостивому господину капитану дарил бых.

С е л у м. Капитаны и вси начальники, солдаты и вси воинские люди! Послушайте вельможнейшаго воеводы нашего Олофернова повеления (бьет на барабане и клич чинит). Утре в первом часу дни все на Марсово, перед царскими враты сущее, место да собери­тесь, и всяк с своим ружьем под знамя свое да ставится. Воевода хощет сам генеральной смотр учинити...

С и с е р а. О светлая сабля! Радуйся сим вестям, за не в я щ-щ а я т и честь в крови утупети, нежели во ржавчине. Прийди, бра­те, д а днесь возрадуемся...»2

Любопытно, что в языке драм конца XVII в. можно найти яркие факты приспособления лексической и фразеологической систем цер­ковнославянского языка к западноевропейским языкам, преимущест­венно к немецкому. Например, «язык пьес репертуара Грегори (дра­матурга и режиссера при царе Алексее Михайловиче) не похож на стиль подьячих XVII в.: в них слишком много славянских слов и

1 Тихонравов Н. С. Русские драматические произведения 1672—1725 гг.
СПб., 1874, т. 1, с. 159.

2 Там же, с. 84—85.

— 36 —


оборотов, употребленных с толком и кстати»1. Между тем акад. Ти­хонравов2 указал, что многие церковнославянизмы этих пьес являют­ся семантическими «германизмами», морфологически точными сним­ками с немецких слов. Так, в пьесе «Юдифь»: живи благо (lebe wohl); отключити (aufschliessen); венцы осажденные (besetzt); оса­дят пути стражею; беспохвалъный народ (unlobliches Volk); отмшуся над сими псами (sich rachen) и т.п. Ср. сходные явления в репертуаре Петровского времени — например в пьесе «Сципио Африкан, вождь римский, и поглубление Софонизбы, королевы нумидийския»: счасго-падение (Gluckfall); побеждение на обе стороны висело (schwebte) и др. под.3. Ср. латинизмы в пьесе театра царевны Натальи Алексеев­ны «Комедия Петра Златих ключей»:

«П о с о л. Великий княже Петре, царское величество салтан жалу­ет нас сими дарами; повелите принять.

Петр. ...И виват припеваю»4.

§ 7. ВЛИЯНИЕ ЛАТИНСКОГО ЯЗЫКА

Юго-западное влияние несло с собой в русскую литературную речь поток заимствований. Правда, профессиональная лексика еще раньше широко пополнялась западноевропейскими терминами, кото­рые приходили вместе с западными художниками, мастерами, сведу­щими людьми.

В XVI в. быстро развивавшаяся в Москве переводная литература (преимущественно с латинского, немецкого и польского языков) так­же вела к заимствованиям иностранных слов, тем более, что перевод­чиками нередко были «иноземцы». Но до XVII в. западноевропеизмы (если не включать в их число грецизмов) не играли заметной роли в лексической системе русского литературного языка (ср. списки непо­нятных иностранных слов в старорусских словарях и азбуковниках)^ В XVII в. положение вещей изменяется. «Южнорусская» образован­ность влечет за собой весь арсенал латинизмов, укоренившихся в книжной традиции и в разговорной речи образованных слоев Юго-Западной Руси. Распространению латинских слов, оборотов, кон­струкций содействует усиленная переводческая деятельность.

О переводной литературе XVII в. акад. А. И. Соболевский писал: «Кажется, что большая часть переводов этого столетия сделана с ла­тинского языка, т. е. с того языка, который в то время был языком науки в Польше и в Западной Европе. За латинским языком мы мо-



Варнеке Б. В. История русского театра. 2-е изд. СПб., 1913, с. 37.

См.: Тихонравов Н. С. Русские драматические произведения 1672—1725 гг., т. 1. с. XXI.



Тихонравов Н. С. Русские драматические произведения 1672—1725 гг. При­мечания. т. 2, с. 550—554.

См.: Шляпкин И. А. Царевна Наталья Алексеевна и театр ее времени. — в кн.: ПДПИ. СПб., 1898, вып. 128. с. 8.

Ср., например, список иностранных слов, заимствованных в допетровское вРемя: Булаховский Л. А. Исторический комментарий к литературному русско­му языку, с. 19—20*'.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35