Скачать 10.92 Mb.


страница5/35
Дата22.01.2019
Размер10.92 Mb.
ТипУчебник

Скачать 10.92 Mb.

Издание третье


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35

- 37 -

жем поставить польский, которым владело большинство наших пере­водчиков и на котором часто писали южно- и западнорусские ученые. В самом конце должны быть поставлены языки немецкий, белорус­ский и голландский. Переводов с других языков Западной Европы мы не знаем, хотя в числе наших приказных переводчиков были лю­ди, владевшие французским и английским языками»1.

Наконец, с организацией латинских школ в Москве знание латин­ского языка распространяется среди привилегированных слоев духо­венства, разночинной интеллигенции и дворян. Латинский язык «причисляется к лику» коренных языков — греческого и славянского. Таким образом, латинский язык как бы подготовляет путь влиянию национальных литературных языков Западной Европы. Высшие слои населения Московского государства «языку латинскому в то время старались придать особенную политическую значительность и назы­вали его языком «единоначальствия», т. е. языком, напоминавшим цветущие времена римской монархии»2. Ф. Поликарпов в предисло­вии к своему «Лексикону» писал о латинском языке: «Латинский диа­лект ныне по кругу земному паче иных во гражданских и школьных делех обносится».

Вместе с тем латинский язык в сфере церковной жизни становится проводником идеологии католицизма, его догматики, его церковно-политических идеалов. Все это создает почву для сближения русского литературного языка с западноевропейскими языками. Из латинского языка входит в русский литературный язык целый ряд школьных и научных терминов, например в области риторики: орация, ексордиум (начаток, вступление), наррация (повесть), конклюзия (конец, за­ключение), аффект, конверзация, фабула (басня) и др. под.; в обла­сти математики: вертикальный, цыркулъ, субстракция, адиция, нуме­рация, мультипликация (ср. в учебных тетрадях Петра I3), инстру­менты математецкие и др.; в географии: глобус или глоб армиляр-ный4 и др.; в астрономии: деклинация, минута, градус и т. п.; в ар­тиллерии и вообще военном деле: дистанция, фортеция и др. Много слов относится к сфере «юриспруденции», административного устрой­ства и гражданского «обхождения»: апелляция, капитулы, персона, инструкция, гонор, церемония, фамилия, фортуна, форма, фундамент (см. словарь Ф. Поликарпова) и др. Вообще гражданский язык выс­ших слоев в его деловом и общественно-бытовом употреблении начи­нает склоняться к латинским словам.

Очень интересны указанные акад. А. И. Соболевским5 в одном переводе XVII в. лексические и фразеологические кальки, снимки с латинских слов и выражений: перескок (transfuga), сиречь изменник;

1 Соболевский А. И. Переводная литература Московской Руси XIV—
XVII вв. СПб., 1903, с. 50.

2 Смирнов С. К. История московской Славяно-греко-латинской академии,
с. 82.

3 Письма и бумаги Петра Великого. СПб., 1887, т. 1.

4 Там же, с. 26.

5 См.: Соболевский А. И. Переводная литература Московской Руси XIV —
XVII вв., с. 126.

38 -



небесное знамя (signum, знак зодиака). Ср. также такие новообразо­вания XVII в. как междометие (interjectio), наклонность (inclinatio), хранить молчание (silentium servare) и т. п. Любопытно, что в эту эпоху и греческие слова, раньше усвоенные русским языком в «еллин-ской» форме, латинизируются, меняя свой фонетический облик, а иногда и ударение, например: цикл, центр (вместо кентр), академия (вместо акадимйя — см. словарь Ф. Поликарпова) и т. д. Помимо лексики и семантики влияние латинского языка повело к изменению синтаксической системы русского литературного языка. Новый поря­док слов, конструкция предложения и периода с глаголами на конце, отдельные обороты вроде accusalivus cum infinitivo (вин. с инфинити­вом), nominativus cum infinitivo (нм. с инфинитивом) и др. укрепились в русской литературной речи конца XVII в. под воздействием латин­ского языка.

§ 8. ПОЛЬСКОЕ ВЛИЯНИЕ В СРЕДЕ ДВОРЯНСКОЙ АРИСТОКРАТИИ

Влияние латинской культуры усиливалось и подкреплялось рас­пространением знания польского языка в кругах русского дворянства. Среди русского дворянства в XVII в. в период польской интервенции растет интерес к польскому языку и польской культуре, искусству '. В придворном и аристократическом быту развивается «политесе с ма­неру польского». В русский литературный язык, в разные его стили решительно вторгаются польские слова и обороты. Появляются в большом количестве переводы с польского языка, переполненные по­лонизмами. Польский и латинский языки входят в обиход дворянской аристократии. «Заимствование форм польского общественного быта повлекло за собой перенесение целой атмосферы понятий, выработан­ных в польском шляхетском обществе, и усвоение привычек шляхет­ского общежития»2.

К концу XVII в. знание польского языка является принадлеж­ностью образованного дворянина.

Инок Авраамий так писал об этом «Христианоопасном щите ве­ры»: «Мнози ж ныне, гордостию превознесшись, языком словенским гнушаются, в немже крестишася и сподобишася благодати божия, иже широк есть, и великославен, совокупителеп и умилен, и совершен паче простого и лятцкого обретается»3. Элементы западноевропейских языков—латинского и польского—не только проникают в систему Церковнославянского языка, но содействуют секуляризации, «обмир­щению» славянизмов. Изданный в 1670 г. (при царе Алексее Михай­ловиче) «Лексикон языков польскаго и славенскаго» так определял внутренние отношения польского и «славенского» языков: «Из едино­го славенского языка бе разность языков и помешапия множество

1 См.: Шляпкин И. А. Димитрий Ростовский н его время, с. 58—92.

Левиикий О. И. Основные черты внутреннего строя западной русской Церкви XVI и XVII вв.— Киевская старина, 1884, вып. 8, с. G40.

Материалы для истооии раскола за первое время его существования/Под Ред. Н. Субботина. М., 1885, т. 7, с. 14.



- 39 —

(глаголю и польского) удаляющегося отца своего природства, славы славнейшего древнего славенского языка, въмещением латинского и французского и прочих языков... Но слово славепско явственно и во ухитровании познаваемо, и сея ради вины написах лексикон прежде польским, по нем славенским языком, да прочитающии их или прево-дящии из тех языков уведят силу ко уразумению правописательства и положений речения, в коем языце како имать быти согласие, в об­щую пользу обоих в единстве народов»1. Таким образом, польский язык осознается как европеизированная разновидность славянской речи.

Полонизмы получают широкое распространение, особенно в дво­рянской среде, являясь составным элементом не только литературно­го, но и бытового словаря высшего общества. Тут и чисто польские слова, вроде вензель, место (город), квит, особа, поспольство, опека, пекарь, писарь, весняк (в «Великом зерцале»: wiesniak — простолю­дин, селянин), допоможение (Котошихин), мешкать, гарнец и др., и польские образования от немецких корней, например: бляха, кухня, рисунок, рисовать, мусить и т. п., и польские кальки немецких слов: духовенство (Geistlichkeit), правомочный (rechtskraftig), мещанин (Burger), обыватель (Bewohner), право (в значении jus; немецкое Recht) и др., и слова общеевропейские в польском фонетическом об­личье, вроде аптека, пачпорт, музыка, папа и др., и латинизмы в польской переработке: суптельный, маестат, оказия, персона, приват­ный, презентовать, мизерный, фортеца (крепость) и т. п.

Польское влияние сказалось на синтаксической системе русского литературного языка, придав некоторым словам новые формы управ­ления, вызвав новые формы словосочетания (см. следующую главу)2.

§ 9. СЛЕДЫ СРЕДНЕВЕКОВОГО ФЕТИШИЗМА ПЕРЕД

«СВЯЩЕННЫМ ПИСАНИЕМ» В СФЕРЕ

ЦЕРКОВНОКНИЖНОЙ РЕЧИ

Новые, европейские тенденции в составе церковнославянского языка разрушали цельность его семантики, колебали образно-идеоло­гические и религиозно-мифологические основы его смыслового строя. Для старорусского книжника из среды духовенства и феодальной знати не только литературное изображение, но и бытовое пережива­ние мира в религиозном аспекте было подчинено образам и символи­ческим схемам церковной мифологии. Все формы языка, вплоть до грамматических категорий, понимались и толковались как непосред-



1 Цит. по: Библиотека Московской синодальной типографии. М„ 1899, вып. 2.
Сборники и лексиконы. Описал Валерий Погорелов, с. 101 —102.

2 Заслуживает чнимания мысль Gimnar Gnnnaisson (Recherches syntaxiques
sur la decadence de l'adjectif nominal en Slave. Paris, 1931), что украинско-
польскому влиянию в XVII — начале XVIII в. обязаны своим появлением в со­
ставе сказуемого, содержащего вспомогательный глагол или вообще глагол с ос­
лабленным вещественным значением, формы членных имен прилагательных
(вроде сколь сегь богатый).

- 40 -

ственное отображение религиозных сущностей и церковных догматов. Казалось, что изменение формы слова, перемена имени чего-нибудь влечет за собой искажение самого существа религиозного понятия или предмета культа. «Священное» слово представлялось наделенным ре­лигиозно-магической силой.

Чрезвычайно показательны для этой стадии понимания и упот­ребления церковнокнижного языка суждения раскольников, защитни­ков старых форм религиозного выражения, отражающие во всей не­посредственной яркости мифологический процесс реального восприя­тия церковных имен и церковной фразеологии. Поборники церковной старины восставали против замены одних слов другими, так как от этой замены, по их представлениям, искажается внутреннее суще­ство предметов культа и подлинная связь лиц и вещей в мире рели­гиозного созерцания.

Никита Константинов Добрынин («Пустосвят»), один из вождей и мучеников раскола, пишет: «...Он, Никон, словенское наречие пре­вращал и бутто лучшее избирал и печатал вместо креста древо, вместо церкви храм.., вместо обрадованная благодатная и прочие речи изменил: и то ево изменение само ся обличает, — посему, что крест ли лучше и честнее глаголати, или древо? и церковь ли честно писати, или храм? Ей всяко речется, что крест честнее древа благо­дати, а церковь храма»-. Таким образом, Никита Добрынин катего­рически отвергает замену слов церковь храмом и крестадревом, так как эта замена, по его мнению, унижает «честь и честность» са­мих предметов. Еще характернее протест его против замены выраже­ния молитвы тебе молятся звезды выражением тебе собеседуют звез­ды. Он понимает этот образ как обозначение реального отношения звезд к богу. Никита Пустосвят поэтому категорически отрицает при­менимость самого слова собеседовать к этой ситуации. Ход его мыс­лей таков: даже ангелы не сопрестолъны, т. е. не сидят за одним сто­лом, престолом, с богом и, следовательно, не могут беседовать с бо­гом как с равным. Тем более нельзя сказать это про звезды: «А о звездах в писании не обрящется, чтоб собеседницы богу писались»2.

Против этого мифологического истолкования рационалист-запад­ник Симеон Полоцкий выдвигает символическое объяснение. Он дол­жен был доказывать, что речь идет о метафорическом изображении гимна природы божеству, а не «о собеседовании устном или умном, ибо звезды ни уст, ниже ума имеют, суть бо вещь не одушевленная»3.

Так устанавливается социально-стилистический контраст между русским литературным языком, реформирующимся на основе запад­ноевропейских традиций, на основе украинско-латинско-польского



10 Цит. по: Румянцев И. Никита Константинов Добрынин. Сергиев Посад. 1"1/. Приложения, с. 387; ср. протест Тредиаковского против употребления Су­мароковым слова церковь в значении «храма», «капища» (Пекарский П. П. Исто­рия Академии наук в Петербурге. СПб., 1873, т. 2, с. 461).

Цит. по: Румянцев И. Никита Константинов Добрынин. Приложения, с. 339; СР- в исследовании с. 380.



Симеон Полоцкий. Жезл правления. 2-е изд. М., 1667, л. 43; Румянцев И. Никита Константинов Добрынин, с. 381.

— 41 —


просвещения, и между старомосковским церковнославянским языком. Древняя московская традиция постепенно уходит в раскольничье под­полье, однако подвергается здесь своеобразному опрощению.

§ 10. НАЦИОНАЛЬНО-ДЕМОКРАТИЧЕСКИЕ СТИЛИ

ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА. ПРОЦЕСС

ПРИСПОСОБЛЕНИЯ ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКОГО ЯЗЫКА

К РАЗГОВОРНОМУ РУССКОМУ ЯЗЫКУ

Стили старомосковского церковнославянского языка культивиро­вались и охранялись в раскольничьей среде. Тут в высоких жанрах развивалась традиция «плетения словес», продолжалась разработка того высокопарного книжного стиля, который восходил к старой цер-ковнобогослужебной речи и опирался на традиционную идеологию, лексику и фразеологию средневековья (ср., например, славянский язык сочинений соловецкого ннока Герасима Фирсова '). Но архаи­ческие формы фразеологии, свободные от европейской изысканности, были ближе к народной речи. И тут же, рядом с охраной традиций «славянского» языка, уживаясь с ними в одних и тех же стилях, глу­боко проникает в письменность живая устная речь, идет борьба за литературные права народного языка, т. е. письменной и разговорной речи широких слоев народа. Наиболее ярким выражением этих демо­кратических тенденций в системе церковнолитературиого языка явля­ются некоторые раскольничьи сочинения — например сочинения идео­логов и руководителей раскола (диакона Федора*1, Епифания *2, Аввакума *3) «Отразительное писание о новоизобретенном пути са­моубийственных смертей» и др. Так, протопоп Аввакум подчеркивает свое «небрежение о красноречии», «о многоречии красных слов». Он прямо называет свой язык «просторечием», «природным» т. е. искон­ным русским языком, противополагая его «виршам философским», т, е. языку книжников, усваивавших юго-западную культуру, языку латино-польской книжности, западноевропейского схоластического об­разования. «Не позазрите просторечию моему, — пишет Аввакум в одной из редакций своего жития, — понеже люблю свой русской при­родной язык, виршами философскими не обык речи красить, понеже не словес красных бог слушает, но дел наших хощет». Необходимо помнить, что «просторечие» противополагается «красноречию», а не вообще церковнославянскому языку. Очевидно, в понятии просторе­чия сочетались стили разговорно-бытового русского языка, не имев­шие тогда устойчивых норм, хотя и имевшие в каждой социальной среде свои приметы, свои отличия, — и церковнославянская, но не «высокая», не витийственная стихия. «Природной русской язык» в понимании Аввакума и вмещался в эти границы. В «Книге толкова­ний и нравоучений» Аввакум более подробно раскрывает свой взгляд на русский литературный язык в обращении к царю Алексею Ми­хайловичу: «Воздохни-тко по-старому... добренько и рцы по русско-



1 См.: Никольский Н. К. Сочинения соловецкого инока Герасима Фирсова по неизданным текстам.— ЦДПИ. СПб., 1916, вып. 158.

42 -

му языку: господи, помилуй мя грешного... А ты ведь, Михайлович, русак, а не грек. Говори своим природным языком, не уничижай ево и в церкви, и в дому, и в пословицах. Как нас Христос научил, так и подобает говорить. Любит нас бог не меньше греков; предал нам и грамоту нашим языком Кирилом святым и братом его. Чево же нам еще хощется лутше тово? Разве языка ангельска?» (с. 475)'. Таким образом, «просторечие» противостоит и высоким «еллино-славянским стилям» литературного языка и ухищрениям юго-западной риторики. Свой стиль просторечия Аввакум называет «вяканьем». «Вяканье» обозначает более фамильярную, бытовую сферу народной устной ре­чи. О том пренебрежительно-ироническом тоне, той простонародной окраске, которой были окружены в языке книжника XVII в. слова вяканье, вякать, дают представление такие цитаты из «Отразительно-го писания о новоизобретенном пути самоубийственных смертей»2: «Мужик тот, што мерен дровомеля деревенской, честнее себе и лутчи лаеть и бранить и пред госпожами своими невежливо седить и вякает и бякает, на все наплевать» (с.49); «Ныне еще есть учитель, бедной старчик-черничик, учит по уставам диким и лешим, вякает же бедной, что кот заблудящей» (с. 57)3.

Литературное просторечие XVII в. («вяканье») не подчиняется принятым в «славенском диалекте» нормам. Оно нередко характери­зуется свободным проявлением фонетических особенностей живой, иногда областной речи (например, оканье или аканье, е вместо я, о или я вместо неударного е, взрывное или фрикативное произноше­ние гит. п.), ее морфологии (разговорные формы склонения; более частое употребление формы прошедшего времени типа: читал, видел; редкость форм аориста и имперфекта, причастий и т. п.) и синтаксиса (ср. конструкцию предложения, не осложненного распространениями, с глаголом как синтаксическим центром, вокруг которого располага­ются два-три дополнения или наречия, ср. обилие бессубъектных и неполных предложений; редкость причастных присоединений; отсут­ствие развитого периода, господство «присоединительных» форм со­чинения при слабой организованности подчинительных конструкций или смешении их с формами сочинения). Степень обнаружения устной «стихии» речи и ее характер зависели, с одной стороны, от темы, ситуации, речи, а с другой — от принадлежности пишущего лица к той или иной социальной группе4.

Но главное, в тех литературных стилях, которые ориентировались

' Сочинения npoTqTona Аввакума/Под ред. П. С. Смирнова.— Памятники ис­тории старообрядчества XVII в. Л., 1927, кн. 1, вып. 1. В скобках указаны страницы к этому изданию.



2 См.: Памятники древней письменности. СПб., 1895, вып. 108.

3 См.: Виноградов В. В. О задачах стилистики. Наблюдения над стилем «Жи­
тия протопопа Аввакума». — Сб.: Русская речь, Л., 1923, вып. 1*4.

Ср. работу П. Я. Черных, посвященную изучению преимущественно фоне­тики и морфологии языка Аввакума: Очерки по истории и диалектологии север­но-великорусского наречия. Ч. 1—2. «Житие протопопа Аввакума, им самим на­писанное» как памятник северно-великорусской речи XVII столетия. Иркутск,

43 —

на устную речь, происходила своеобразная «нейтрализация» церков­нославянизмов приемами их конкретно-бытового осмысления, осуще­ствлялся отбор церковнославянских выражений — применительно к уровню понимания, не искушенного в синтаксических ухищрениях и лексико-фразеологических условностях высоких «философских» сти­лей духовной и светской знати.

В «демократических» раскольничьих стилях русской литературной речи XVII в. живая народная речь была вовлечена в смысловую ат­мосферу церковнокнижного языка и, так сказать, «освящена» им. В литературном языке XVII в. по разным направлениям намечался выход из традиционных границ. Борьба и взаимодействие двух цер-ковнокнижных языковых систем — московской и киевской—сопро­вождались резкой социальной дифференциацией стилей литературно­го языка.

Медленно угасали, замыкаясь в узкую сферу профессионально-церковных интересов, «еллино-славянские» стили, подчиненные пра­вилам греческой риторики. Зато пышно расцветают (особенно в кру­гах правящей светской и духовной знати) литературные стили, связанные с западноевропейской схоластической культурой, с влияни­ем средневековой латинской книжности и польской литературы. Но «центробежные», антинациональные тенденции получают резкий от­пор со стороны широких народных масс.

Естественной реакцией против заимствованных форм выражения было обращение к «коренным», т. е. к наиболее употребительным, формам церковнославянского языка и к «природному русскому язы­ку», к народному языку, элементы которого у разных лиц, в разной степени и с разной силой проникают в церковную проповедь, в бо­гословские трактаты, в высокие литературные сферы социально-язы­кового общения. Сочинения протопопа Аввакума особенно ярко отра­жают эту тенденцию стилистического «смешения», широкого ввода в литературу народного разговорного языка, в то время как у иных вождей раскола, например у Епифания, преобладает тенденция стили­стического «опрощения» церковнославянской речи. В языке протопопа Аввакума создавались новые стилистические единства посредством семантических взаимопроникновений разговорных и церковнокниж-ных форм. «Крайности» сталкивались и сливались в стилистические единства. Так формировались новые «средний» и «низкий» сти­ли. «Смиренный род иже не восстает над обычаем повседневного гла-голания» (как выражается риторика XVII в.) включал в себя цер-ковнобиблейские цитаты, религиозную символику. А рядом, в отрез­ках отвлеченного богословствования, показывались формы высокой речи, где от метафор и от «дальнейших вещей приятных размноже­ние достаточно делается»*5. В демократических стилях литературного языка лексический и фразеологический состав церковнославянской речи был иной по сравнению со «славенским диалектом» «красных» стилей духовной и светской аристократии. Для церковнокнижной сим­волики демократических стилей существенно то, что она почти цели­ком слагается из .наиболее употребительных церковнобиблейских фраз, т. е. групп слов, почти сросшихся, органически слитых в лек-

44 —

сические и семантические единства. Таковы, например, церковнобиб-лейские формулы в языке протопопа Аввакума '.



Завопил высоким гласом (68); неразложимое единство этого ре­чения очевидно из такого словосочетания в «Девгениевом деянии» (по сборнику Погодина, № 1773); завопи гласом велиим велегласно (356); ср. в «Житии» Епифания: завопел великим голосом (237); ср. Евангелие Матфея (XXVII, 50); в Апокалипсисе VI, 9—10; во~ зопиша гласом великим, ср. ту же формулу в «Книге бесед» у прото­попа Аввакума (251).

Воздохня из глубины сердца (70); ср. в «Житии» Епифания (Ле­топись занятий Археографической комиссии, вып. XXIV): воздохну из глубины сердца моего (252); в «Сказании о последних днях жизни митрополита Макария», изданном Г. Кунцевичем: воздохнув из глу­бины сердца своего (28); ср. в послании Аввакума к Морозовой: из глубины сердца твоя воздыхания утробу твою терзаху (409); с воз­дыханием из глубины сердца разторгши узы седящих в темницах (471).

Вся сия яко уметы вменил (45); ср. в послании филиппийцам (111,8): вменяю вся уметы быти; ср. службу 29 июня ап. Петру и Павлу, канон, песнь I, троп. 3: вменил ecu вся уметы.

Убойся бога, седящего на херувимех и призирающего в бездны (22); ср. в Отразительном писании: убойся страшного, седящаго на херувимех и призирающего в бездны (20) и т. п.

Умягчил ниву сердца ее (112); ср. в «Книге бесед»: семя словеси божия на ниве сердца их подавлено (314) и мн. др. под.

Особенно многочисленны буква \ьные цитаты изречений из так называемого Священного писания и из наиболее употребительных церковных книг, обычно без указания источника и с приурочением смысла их к описываемым событиям. Например, в «Житии» протопо­па Аввакума: бог излиял фиал гнева ярости своея на русскую землю (4); излиял бог на царство фиал ьнева своего (20); ох горе! всяк мняйся стоя да блюдется да ся не падет (16); посем разумея мняйся стояти, да блюдется да ся не падет (81); ср. ап. Павла «Первое по­слание корифянам» (X, 12) и мн. др.

Таким образом, из церковнославянского языка черпается тради­ционная фразеология, непосредственно направляющая религиозное сознание слушателя к знакомому церковнобиблейскому контексту.

Но и эти церковнокнижные фразы и символы приспособлялись к разговорной речи, переосмыслялись на основе ее семантики, сопостав­лялись с выражениями русского бытового языка, пояснялись его си­нонимами. Характерны такие примеры из сочинений протопопа Ав­вакума. Из «Жития»: бысть же я... приалчен, сиречь есть захо­тел (16); возвратилося солнце к востоку, сиречь назад отбежало (50). Из «Книги бесед»: и возратися в дом свой тощь, Не пригнал скота ничево (331); на высоких жрал, сиречь

Сочинения протопопа Аввакума/Под ред. П. С. Смирнова.— Памятники ис­тории старообрядчества XVII в. Л., 1927, ки. 1, вып. 1. b скобках указаны Страницы но этому изданию.

45 —

на горах болванам кланялся (467); зело древо уханно, еже есть вони исполнено благой (522); сотвори человека, сиречь яко скудельник скуделу, еже есть горшешник горшок (668); ангел... древле восхитил Авраама выспрь, сиречь на высо­ту к небуи др.

Те же приемы реалистического национально-бытового понимания и изображения характеризуют и употребление церковнобиблейских метафор и аллегорий. В «Книге бесед», толкуя «апостольское слово» Павла (первое послание коринфянам, V, 7—8): яко мал квас все сме­шение квасит», Аввакум так поясняет значение «приводной речи», т. е. иносказания: «Павел... глаголет приводную речь, указуя не в квас, якоже в квас: от мала великая прокиснет, тако и в вас от злоб и лукавства добродетели будут непотребни» (372). Ср. еще пример перевода церковнославянской метафоры на общий язык: «Поспешим и потщимся, дондеже солнце не зайде, сиречь смерть не постигла (там же, 379). Просторечные выражения, вовлекаясь в систему ли­тературного языка, подставляются под церковнокнижные формулы, скрещиваются с ними и придают им конкретно-бытовой облик. При­меры из сочинений протопопа Аввакума: держись за христовы ноги (81); ср. в «Книге бесед»: и сам дьявол не учинит вам ничево, стоя­щим и держащимся за христа крепце (411); ср.: не догадались вен­цов победных ухватити (62); за правило свое схватался, да и по ся мест тянусь помаленьку (43); бог старый чудотворец (64); ср.: пол­ны сети напехал бог рыбы (231); вот, бес, твоя от твоих тебе в глаза бросаю (22б); из «Книги бесед»: само царство небесное валится в рот (253)' и мн. др.

Вместе с тем церковнославянская фразеология, оказавшись в не­посредственном соседстве с просторечными выражениями, в их смыс­ловой атмосфере теряет свою высокопарность, ассимилируется с раз­говорной речью. Например: Логин же разжегся ревностью божествен­ного огня2, Никона порицая, и через порог в алтарь в глаза Никону плевал (17); Tax меня Христос-свет попужал и рече ми: «По толи-ком страдании погибнуть хочешь? Блюдися, да не полма разсеку тя» (46)3; Запрещение то отступническое... я о Христе под ноги кладу, а клятвою тою дурно молыть гузно тру. Меня благословляют московские святители (40); и я... ко богородице припал: владычице моя, пресвятая богородице, уйми дурака тово, и так спина болит (180—181); ср. владыко человеколюбче... посрами дурака тово, про-слави имя твое святое (231); Венеи терноз на главу ему там возло­жили, в земляной тюрьме и уморили и др.

1 В «Книге бесед»: а иной вор церковной, с просвир христов крест схватил,
да крыж римской положил
(368).

2 Ср.: в «Книге бесед»: «разжегшася любовью духа; в «Книге обличений»:
воздыхает огнем божественным снедаем; разгорится дух огнем божественным; в
послании сибирской «братии»: огня ревность поясти хадет сопротивныя и др.

3 Ср. в письме к попу Исидору: Читал ли ты, старый 1руг, мои правила?
Пишет там: проклят всяк творяй дело божье с небреженьем. Блюди я, да не
полма растесан будеши
(946); ср. «Евангелие» Матфея, XXIV, 51; ср. в «Книге
обличений»: да, петь себе, перестань лаять — тоао на святая, полма растесан бу­
дешь в день он, вор церковной
(624).

46 —

Отсюда возникают: смысловой параллелизм церковнославянского языка и просторечия, прием стилистических сопоставлений, перевода речи с одного стиля на другой. Например, в «Житии»: на нем же ка~ мень падет, сотрыет его... слушай, что пророк говорит со апостолом, что жернов дурака в муку перемелет (175).

Так создается своеобразная атмосфера идеологического взаимо-освещення церковнокнижного и бытового народного языка. Одни и те же образы колеблются между библейской и обиходной разговор­ной лексикой. Например, евангельский образ волка то облекается в церковнославянизмы, то в просторечные формулы: сии бо волцы, а не пастыри, душегубцы, а не спасители (467). И рядом: Дети, чему быть? волки то есть. Коли волк овцы жалеет? Оне бы и мясо то мое съели (123); Наши, что волчанки, вскоча завыли (59); волки то есть не жалеют овец (52); ср. Мотаюсь... посреде волков яко овечька или посреде псов яко заяц (192); со Христом и большому тому вол­ку, хохлатой той собаке глаз вырву, нежели щенятам (949).

Таким образом, в национально-демократических стилях русской литературной речи конца XVII в. система церковнославянского язы­ка, охраняемая от западных новшеств, выступает не как замкнутая сфера архаических форм церкорнобогословского выражения, но как основной структурный элемент общественно-бытовой речи. В повест­вовательных, эпистолярных и публицистических жанрах церковносла­вянский язык приближен к просторечию, приспособлен к его семан­тическим формам и, в свою очередь, притягивает их к себе. Яркой иллюстрацией этого взаимодействия церковных образов с устно-бы­товыми и народнопоэтическими в языке Аввакума может служить фразеология, окружающая слово бес '. Свою борьбу с бесами Авва­кум рисует в тех же реалистических тонах, что и отношения к нико­нианам (бился я з бесами, что с собаками — 71). Но трагический колорит здесь совсем ослаблен. Лишь при экспрессии иронического или ласково-великодушного снисхождения образы никониан сопостав­ляются с бесами, иногда метафорически приравниваются к ним: хо­тя маленко оплошися: тотчас ограбят до нага и сволокут ризу свято­го крещения, так стал игралище бесом, не попал никуды, толко разве в пекл огненный (463). Слово бес у Аввакума выступает обычно как синоним скомороха, как обозначение драчуна (73), вора и беспокой­ного скандалиста, любителя «поиграть» в разных смыслах этого сло­ва (ср. значения слова игрец в современных народных говорах. — Словарь русского языка, составленный II отделением Российской ака­демии наук, 1922, т. 3, вып. 1, с. 107)2 *6.

Прокуда-таки ни бес ни што был в ней, много времени так в ней играл (76).

Бесовским действом скачет столик на месте своем... И егда в тра­пезу вошел, тут иная бесовская игра (вариант: бесовская игрушка

' Об эволюции образа беса в русской литературе см. статью Буслаева Ф. И. «Бес». — В кн.: Буслаев Ф. И. Мои досуги. М., 1886, ч. 2.

О традиции этого образа беса-игреца, скомороха см.: Фаминицын А. С. Скоморохи на Русв. СПб., 1889, с. 69 и след; 76, 114, 159 и след.

47 -



Вскочиша бесов полк в келью мою з домрами и з гуткамц, и один сел на месте, идеже просвира лежала, и начата играти в гутки и в домры, а я у них слушаю лежа... (228).

В стиле Аввакума вообще намечаются две основные тенденции изображения «беса». Бес рисуется чаще всего как «скоморох», соби­рая вокруг себя весь тот обличительный лексикон, которым оружены были в церковной проповеди скоморошьи игры и образы скоморохов.

В «Послании братии на всем лице земном» к «нынешним духов­ным» (т. е. к официальному духовенству) непосредственно один за другим — применяются названия бесов и скоморохов: словом духов-нии, а делом беси: все ложь, все обман... По всей земли распространи-ся лесть, а наипаче же во мнимых духовных. Они же суть яко скомра-си ухищряют и прельщают словссы сердца незлобных... (780).

В этом плане бес и становится «игрецом» '.

В иных случаях, более редких, бес представляется в облике свет­ского щеголя: И бес блудной в души на шее седит, кудри бедной раз-чесывает, и ус раэправляет посреде народа. Силно хорош, и плюнуть не на ково... (541). Впрочем, в обличительной литературе образы шу­та-скомороха и щеголя сливались2.

Национально-демократические стили литературного языка XVII в. широко пользуются приемом смешения церковнокнижного языка с бытовым просторечием, даже в его вульгарных проявлениях. Это про­сторечие иногда как бы соприкасается с языком крестьянства, но не сливается с ним, вращаясь преимущественно в сфере форм фамильяр­но-бытового языка разных слоев городского населения.

Слово мужик, например, в языке Аввакума чаще всего было окра­шено эмоциональным тоном пренебрежения. И Аввакум охотно ис­пользует его в своих презрительных отзывах о «шептунах» и «волх­вах»: смалодушничав, она... послала ребенка к шептуну-мужику (33). Волхв же той мужик...3 привел барана живова в вечер и учал над ним волховать, вертя его много и голову прочь отвертел (34). При помощи слова мужик Аввакум нередко обостряет изображение «все-губительства» никониан. Например, образ «обруганных» мучеников вызывает у Аввакума сравнение с «мужиками деревенскими»: остри­жены и обруганы, что мужички деревенские (60). Иногда Аввакум

' Ныне пускай их поиграют с бесами теми заодно над Христом, и над Нико­лою и над всеми святыми с богородицею спасом нашим, да и над нами бедными, что черти над попами пускай возятся. (285)... всю невесту Христову разорили. Разорили римляна, воры... разорили, зело обезчестили. Бесятся, играют в церкве той. Кой что ухватил, тот то и потащил (367).



2 Ср.: Фаминииын А. С. Скоморохи на Руси. СПб., 1889. Любопытна проб­
лема: идеологически отрицая скоморошье искусство, не перенес ли Аввакум не­
которые его формы в литературу? В высшей степени любопытно применение сло­
ва «играть» к Лазарю для обрисовки его психического состояния после казни
(отсечения языка): Я на третий день у Лазаря во рте рукою моею гладил: ино
гладко; языка нет, а не болит, дал бог. А говорит
яко и прежде, играет надо
мною: «Щупай, протопоп, забей руку в горло-то, небось, не откушу!» И смех
с
ним, и горе! Я говорю: «Чево щупать? На улиие язык бросили!» (212).

3 Ср. также название мужик в применении к «темному человеку», когда ои
«задавил» протопопицу (31).

48 —

вкладывает презрительную кличку мужик в речь гонителей: «Вопро­сил его Пилат: «Как ты, мужик, крестишься?» Ср. рядом торжествен­но-книжное определение профессии этого кожевника Луки лично от Аввакума: усмарь чином (62). Ср. «И без битья насилу человек дышит... да петь работай, никуды на промысел не ходи; и верьбы бед­ной в кашу ущипать збродит и за то палкою по лбу: не ходи, мужик, умри на работе» (182).

Социально-экспрессивная окраска слова мужик отчасти распозна­ется и в таком отрицательном параллелизме: Бес-от веть не мужик: батога не боится; боится он креста Христова (29)'.

Язык Аввакума лишь в более яркой и художественной форме отражает некоторые общие тенденции борьбы за литературные пра­ва народной речи в XVII в. (Ср. приемы смешения церковнославя­низмов с элементами живой устной речи в письмах боярыни Моро­зовой, в письмах дьякона Федора, в переписке дворян Леонтьевых, отчасти в «Житии» Епифания и многих других памятниках расколь­ничьей письменности)2.

§ 11. СВЕТСКО-ДЕЛОВАЯ РЕЧЬ И ГОРОДСКОЕ ПРОСТОРЕЧИЕ

Вопрос о социальных стилях светско-деловой речи и живого рус­ского разговорного языка является одной из основных проблем исто­рии русского литературного языка XVII—XVIII вв. Степенью участия народной речи, просторечия в жизни литературного языка определялась степень национализации, русификации церковнославян­ского языка. А с другой стороны, в зависимости от характера отно­шений социальной группы к книжной культуре находился тот или иной уровень «литературности» стилей живой устной речи. Ведь просторечие и народный язык не только питают литературную речь и стили письменно-делового языка, но и сами питаются их соками.

В процессе социального расслоения просторечия, в процессе диф­ференциации устной речи разных общественных групп очень значи­тельной была роль школы, роль «учебника». Обучение грамоте в XVII в. происходило по церковнославянским книгам, причем их текст заучивался наизусть. Этим путем в устную речь разных слоев обще­ства должно было проникнуть из учебных «псалтырей» и «часословов» много церковнославянизмов, особенно в области лексики и фра­зеологии. Таким образом, уже в XVII в. в просторечии циркулиро­вали такие славянизмы, как возвращать, наслаждаться, заблуждать­ся, смущать, рассуждать, понуждать,'надежда, одежда, краткий, при­зрак, враг, распря, разный, влажный, мрачный, причастия на -щий и многие другие. Однако всесторонне описать разные стили разговор­ной речи в конце XVII в. и проследить процесс их эволюции — при

Ср статью Н. К. Гудзия «Протопоп Аввакум как писатель и как культур­но-историческое явление» в издании: Житие протопопа Аввакума, им самим иа-"исаннос и другие его сочинения. М., 1934.

См.: Барское Я. Л. Памятники первых лет русского старообрядчества.— " ки.: Летопись занятий Археографической комиссии. СПб.; 1912, вып. 24.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35