Скачать 10.92 Mb.


страница6/35
Дата22.01.2019
Размер10.92 Mb.
ТипУчебник

Скачать 10.92 Mb.

Издание третье


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35

- 49 —

современном состоянии истории русского языка — очень затрудни­тельно. Достаточно сопоставить язык писем и посланий царя Алексея Михайловича с языком писем и бумаг Петра I 80—90-х годов XVII в,, чтобы увидеть резкие изменения в составе русского разго­ворно-бытового и письменно-делового языка, обусловленные эволю­цией литературной речи. Лексический состав, фразеология и синтак­сис писем Петра I — иные. Например, в языке Петра I нередки син­таксические полонизмы (вроде которая несравненною прибылью нам есть и т. п.); господствует латинская конструкция с глаголом на кон­це предложения; чаще заимствованные слова; больше технических выражений. Хотя Петр I свободно владел формами высокого «сла­вянского диалекта» (ср., например, письмо к патриарху Адриану в 1696 г.)*1, но он допускал такое шутливо-ироническое смешение цер­ковнославянизмов с мифологическими образами, которое не свойст­венно языку Алексея Михайловича. Например: Корабълъ совсем от­делан и окрещен во имя Павъла апостола и Марсовым ладоном да-волно курен в том же курении и Бахус припочьтен был довольно '.

Все это не только свидетельствует об изменении литературно-язы­ковой формы в одной и той же социальной среде на протяжении по­лувека, но и говорит об увеличивающейся близости национально-бы­тового просторечия и стилей светско-делового языка к системе лите­ратурной речи. Особенный интерес представляют наблюдения над общественно-бытовым языком тех социальных слоев, для которых и сфера употребления церковнославянского языка и самый объем цер-ковнокнижиой культуры были ограничены. Конечно, отчасти этот критерий можно применить и к дворянству, особенно мелкому и сред­нему, бытовая речь которого была близка к крестьянскому языку. Но в кругу городского населения по преимуществу такой обществен­ной группой, которой были чужды высокие стили церковнославянско­го языка, заключавшие в себе квинтэссенцию литературности, были посадские люди, ремесленники, торговцы и т. п.

Кое-какие сведения о разговорном языке московского общества в конце XVII в. можно извлечь из Grammatica Russica H. Wilhelm'a Ludolf'a (1696). В диалогах, приведенных Лудольфом, есть отраже­ния речи высшего общества. «Но в диалогах да и в фразеологических иллюстрациях грамматики Лудольфа,— правильно замечает Б. А. Ла­рин,— гораздо больше таких записей, которые своим содержанием ясно указывают на среду высшего и среднего купечества и тогдашней «технической интеллигенции»—крупнейших мастеров, специалистов. Трактат о богатствах и торговле России, заключающий книгу, не мог быть написан без широких связей с этой средой.В диалогах Лудольф упоминает о соседе докторе, о приятеле великом художнике — часов­щике (37). Можно думать, что из этой социальной среды выхваче­ны Лудольфом такие, например, фразы:



Надобе купит только что нужно (64).

Много я издержал на етую работу, а жаль мне, что деньги не в мошне держал (64).

Письма и бумаги Петра Великого, т. 1, с. 22, письмо 1694 г.

— 50 -

Есть такие, которые в одном пиру пропиют что во всем году на­жили (66).

Отнеси бушмаки к сапожнику и вели их починит (56).

Луче дурачествоват неже /срост (58) и др. под.

Весь пафос грамматических и лексических наблюдений Лудольфа клонится к убеждению, что и при посредстве «просторечия», на на­родном языке (in vulgari dialecto) можно выразить много полезных и славных для русской нации вещей, если только русские попытаются по примеру других народностей, развивать свой собственный язык и издавать на нем хорошие книги. Грамматика Лудольфа — призыв к переносу форм национально-бытовой речи в письменность и литера­туру. Не чужды агитационным отголоскам и те «разговоры» (in forma dialogorum modi loquendi communiores), которые приложены к грамма­тике. Они направлены иногда против узкой церковности и отстаива­ют религиозную свободу. Происходит, например, такая беседа о «службе божией». «Споры о божественных делех до смерти не люб­лю... Примечал, что меньше по христианскому живут которие болши с вере бранятся» (74) '. «Безумно сердится на человека, что он не самым обычием воспитан был, как мы. Прогневатся на человека что мысли ево не сходятся с моими мыслями равно как бы я хотел сер­дится что лице ево розличное от моево» (70). «Когда я найду доб­рого человека, его люблю и почестю, хотя он иной веры, и когда я вижу бездельника, ево не во что ставлю, хотя он мой средня» (69— 70). Присматриваясь к «идиоматизмам» грамматики Лудольфа (additi sunt dialogi et idiotismi nonnulli qui continent phrases in quotidiana vita occurrentes), исследователь должен признать, что в сво­их лексических и экспрессивных формах городское просторечие XVII в. несколько напоминает (конечно, при условии выделения грамматических и лексических архаизмов) язык дореволюционного «мещанства», мелкой буржуазии, впрочем, с двумя очень существен­ными оговорками: 1) если исключить категорию бытовых архаизмов и 2) если отвлечься от той идеологии, которая облекала язык обра­зованного человека XVII в. довольно густым слоем славянизмов — при обращении к «высоким» темам разговора. Это свидетельствует об устойчивости и исторической преемственности «просторечия», по крайней мере некоторого фонда его фамильярно-бытовых шаблонов, в тех социальных слоях, которые не тронуты были западной цивили­зацией. Вот «розличние речи простие», связанные с обрядностью «угощения»'': «Завтракал ли ты? — Я поздно ужинал вчерас, сверх тово я редко ем прежде обеда. — Изволиш с нами хлеба кушит?- — Челом бью, дело мне. — Тотчас обед готов будет, девка, стели ска-терт... — Мы не дожидалися гости, не суди, что я смел запрост тебя Держат здес. — Болши приготовлено, неже надобе. — Пожалуй куши, не побрезгуй нашим кушением. — Я дожидаюся твою семью, жену. —



1 В скобках ссылки на страницы грамматики.

2 См. о грамматике Лудольфа статью Б. А. Ларина «О Генрихе Лудольфе и
его книге».— В ки.: Лудольф Г. В. Русская грамматика, с. 9—40 .

51 -

Она еще в поварне. — Право, я не стану есть, покамест она не при­шла.— Барен (т. е. парень), малец, поди в поварну и позови Иванов­ну...» и т. п.

Несмотря на то что диалог несколько искажен передачей ино­странца, легко восстановить подлинную беседу. Любопытны в грам­матике Лудольфа указания на отличия разговорного русского языка от церковнослааянского. Тут отмечаются, кроме полногласия, ч вместо щ, о вместо е в начале слова, ё (о) вместо е «в последнем слоге»: pijosch, bijosch и т. п. Описываются некоторые морфологические при­меры русской разговорной речи: 1) местный падеж ед. ч. на -у от имен существительных муж. р.; 2) род. пад. прилагательных муж. и ср. р. на -во вместо церковнославянского -го; 3) отсутствие в просто­речии превосходной степени (superlativus) на -ейший; эти формы на­званы «славянскими»; 4) формы прошедшего времени на -л: любил вместо аориста любых. Показательно полное отсутствие во фразеоло­гии форм аориста и имперфекта. Приводятся лексические параллели между русским и церковнославянским языком:



истина правда;

рекл сказал;

выну всегда, вселди и т. п.

Вообще, в «Русской грамматике» Лудольфа приведено значитель­ное количество синонимических серий слова — русских и церковно­славянских.

Интересны также сведения о сосуществовании в разговорной речи форм двойств, и мн. ч.—своема глазама и своими глазами — при преобладании форм мн. ч., об употреблении им. пад. числительных — лять, шесть — и т. п. в функции количественного определения — без управления род. пад.: пять попы '; о господстве окончаний тв. пад. мн. ч. -ами в существительных муж. и ср. р.: городами, древами — при дат. и местн. пад. городол(, древом, городех, древех 2; об исключи­тельном употреблении в просторечии русских (нецерковнославянских) форм склонения имен прилагательных; о сравнительной степени на -и: моложи, болыии, лутчи и т. п.; о частном применении в быту лас­кательных и уничижительных слов и мн. др. «Русская грамматика» Генриха Лудольфа, отражая грамматический строй живой русской разговорной речи XVII в., эмпирична и свободна от предвзятого доктринерства, свойственного прежним церковнославянским грамма-

1 Двойственность конструкций при им. — вин. числительных пять, шесть,
седмь
и т. п. допускается и грамматикой Мелетия Смотрицкого. Там, наряду с
конструкциями пять хлеб, седмь светильник влатых и т. п. (т. е. в сочетании с
род. пад. существительного) те же слова «миогажды и прилагательных правилом
существительных сочиняются», т. е. согласуются в падеже с именем существи­
тельным: прием пять хлебы, седмь светильники, седмь мужи и т. п. (с. 306 об.
по москов. изд., 1648 г.)

2 Ср. в парадигмах грамматики Мелетия Смотрицкого (московского издания
1648 г.) формы твор. пад. множ. ч. клевретами и клевреты (при дат. клевретом
и мести. — -<сказательиом» — клевретех), ярмами и ярмы (при дат. ярмом и ска-
зательном ярмех); воинами и воины и т. п. (при твор. двойств, ч. ярмама, клев­
ретами, воинама
и т. п.).

52 —

тикам, например «Славенской грамматике» Мелетия Смотрицкого. Примеры на употребление грамматических форм и категорий (напри­мер, типы союзов, наречий и т. д.) берутся Лудольфом из устной речи. Лудольф внес свежую струю в анализ форм русского глагола, опираясь на ту же живую грамматику разговорного русского языка. Он отметил важную роль глагольных приставок, установил близкую к школьным грамматикам XVIII и XIX вв.1 схему наклонений и времен.

Таким образом, в «Русской грамматике» Лудольфа довольно рель­ефно выступает в своих морфологических, лексических и фразеологи­ческих особенностях система бытового просторечия как будущая структурная основа «природного», национально-литературного языка.

§ 12. СТИЛИ ГОРОДСКОГО ОБИХОДНОГО ЯЗЫКА

Эволюция быта, зарождение в нем новых форм этикета, влияние европейских обычаев — все это осложняет жанры русского обиходно­го языка и создает новые условия его стилистической дифференциа­ции. Интересно для характеристики стилей городского письменного языка и городского просторечия сопоставить язык любовных писем подьячего приказной избы города 1 отьмы Арефы Малевинского к сестре тотемского дьякона девке Аннице2 (1688) и язык любовного послания, сочиненного денщиком полковника Цея (1698). Тут отчет­ливо выступает социальное расслоение бытовой речи. Подьячий пи­шет на мещанском просторечии, окрашенном диалектизмами (напри­мер в фонетике: и вместо Ъ перед мягкими согласными, ассимиляция б следующему м: омани; сравнительная степень на -яе и т. п.; в лек­сике: чмутам), почти совершенно лишенном церковнославянизмов и только отражающем влияние приказного слога (например, в прими­тивных формах присоединительных сцеплений с помощью союзов а, да; в употреблении условного союза буде и др.).

Вот примеры:

«Дождись меня в бане, а я к тебЪ на вечер от воеводы приду из гостей рано, а домой не иду спать. А мн* говорить много с тобою, а при людях нельзя, да не стану. Да послушай — добро будет. Да от­пиши мн1> ныне скоряе, я буду. Да повидайся, друг мой, нужно мнЪ. Ономнясь было еще хотЪл говорить, да позабыл, а се испугался... Я ждал долъго. ДоспЪла ты надо мною хорошо, уж я головы своей не щажу, был я у вас ночесь и в ызбЪ, а у вас никово не было, не пов-бришь ты — смотри: против окошка под росадником доска, по той и в окошко лазил в переднее, а отворял косью, а воткнена кость про­тив окошка тово, смотри в щнлЪ. А ты надо мною д-блаешь, я бы хоща, скажи, на нож к тебе шел, столь мн* легъко стало».

Совсем иным стилем написано послание денщика, илн дядьки

1 Ср., например: Anfangs-GrQnde der Russischen Sprache в приложении к
«Немецко-латинско-русскому лексикону» Эренрейха Вейсмана. St. Petersburg, 1731.

2 См.: Журнал «Начала», 1922, № 1.

- 53 -


полковничьих детей. Язык этого письма явно ориентируется на дво­рянские вкусы, подражая рифмованным внршам:

Очей моих иреславиому свету, И не лестному нашему совету, Здрава буди, душа моя, многия лета И не забывай праведного твоего обета.

В языке письма очевидны следы книжных влияний. Лексика и фразеология колеблются между церковнославянизмами и просторечи­ем. Ср. златые, во дни мимошедшие, наипаче, милости пресветлые, пресветлые очи, благоугодно и др., а рядом: как было бы мошно, и я бы отселя полетел; и тако мне по тебе тошно; лазоревой мой цвето-чик; животочик и т.д. Встречаются украинизмы и полонизмы: наими­лейший, наимиличку тебе... обачил и радость твою и свою... от фра-су нка того отклонился (польское frasunek — огорчение, хлопоты) и др. Характерны формулы галантно-книжного прощания: Потом тебе лю-бителъное поздравленье и нижайшее поклонение '.

Недаром этим любовным письмом воспользовался полковничий сын Федор Цей, «с того письма писав от себя советную грамоту к не­весте своей».

Таким образом, стили национально-бытовой разговорной и дело­вой речи, сближаясь с литературным языком, все сильней и сильней заявляют свои притязания на литературность''.

§ 13. ОТСУТСТВИЕ ОБЩЕНАЦИОНАЛЬНЫХ

ФОНЕТИЧЕСКИХ (ОРФОЭПИЧЕСКИХ)

ОРФОГРАФИЧЕСКИХ НОРМ ЛИТЕРАТУРНОГО

ВЫРАЖЕНИЯ

Орфоэпические и орфографические нормы светско-делового и раз­говорного языка высших кругов общества еще не вполне установи­лись. Традиции церковного произношения и церковнославянской гра­фики ломались, подвергаясь напору со стороны других языков (например украинского) и более решительному натиску со стороны диалектов русской устной речи. Фонетическая система речи господ­ствующего класса носила ярко выраженный отпечаток смешанного говора. Правда, укреплялась ориентация на произношение московских служилых людей, на выговор московского дворянства, близкий к язы­ку окружавшей Москву этнографической массы. Но в самом москов-



1 См.: Майков Л. Н. Очерки из истории русской литературы XVII и
XVIII столетий, с. 229—230.

2 Для мещанских стилей литературной речи как XVII, так и XVIII вв. ха­
рактерно рядом с широким употреблением форм городского просторечия стрем­
ление к архаической книжности, однако без соблюдения стилистических норм ли­
тературного языка высших кругов общества. Таково, например, пристрастие к
формам аориста и имперфекта и их неправильное употребление. Возникает свое­
образный книжно-вульгарный стиль с разрывом употребления и значе­
ния форм. Ср. в «Повести о Карпе Сутулове»: аз... 6и челом ему; рекох мне
он; он же ... глаголаша к ней; и аз ... вопроси о сем отца моего; она же ... сня-
ше с него и вложиша к себе в сундук; что, госпоже, вельми радостна одержима
бысть?
(в значении настоящего времени); поаелсша воевода их отпустить н т.д.

- 54 -

ском произношении, при отсутствии резких особенностей провинци­ального консонатизма (вроде цоканья, шепелявости, диалектальных отличий в произношении вит. п.), продолжалось, главным образом, в области вокализма (а также и в морфологии), брожение северно­русских и южнорусских элементов. Так, проф. Е. Ф. Будде отметил, что «со времени приблизительно Алексея Михайловича» (т. е. с по­ловины XVII в.) устанавливается в московской письменности более частое правописание имен, вроде: Антоней, Александр, Афанасей, Андрей и т. д. через а, а не через о. Проф. Будде поставил эту гра­фическую черту в связь с более резким обнаружением диалектальных южнорусских особенностей в московском говоре этой эпохи '. Ср. яр­кое аканье в языке писем Алексея Михайловича к стольнику Матюш-кину2: сказавою; спроси о здоровья; звать Никулаю, утак и т. п.; в «Письмах и бумагах Петра Великого»: великое сумнения (1, 44); нижнея слова — им. ед. ч. (1, 5) и др.; денех (3) и т. п.; ср. отсутст­вие члена в языке Петра I при частом употреблении его в фамильяр­ном стиле у Алексея Михайловича и мн. др. 3

По верному замечанию Б. А. Ларина, «язык Москвы XVII в. был очень пестрым, разнородным... Там сосуществовали, то смешиваясь, скрещиваясь, то взаимно отталкиваясь, размежевываясь, разные феодальные диалекты (областные и городские — классовые) и многие разнородные языки восточных и западных народов»*1.

Таким образом, произношение образованных слоев общества еще не было регламентировано, не было «олитературено». Твердых и обя­зательных норм общего «национально-разговорного» языка еще нет. Ярким выражением этой фонетической и орфографической ненорми­рованное™ городской устной, речи является изданный Алексеем Ми­хайловичем в 1675 г. указ, в котором объявлялось, что «будет кто в челобитье своем напишет в чьем имени или прозвище не зная право­писания, вместо о — а, или вместо а — о, или вместо ъ — ь, или вме­сто & — с, или вместо и i, или вместо у—о, или вместо о — у, и иные в письмах наречия, подобные тем, по природе тех городов, где кто родился, и по обыклостям своим говорить и писать навык, того в бесчестье не ставить»4.

Таким образом, основными процессами истории русского литера­турного языка во второй половине XVII в. являются: 1) распад сис­темы церковнославянского языка; 2) рост юго-западного (украинско­го) и западноевропейского, преимущественно латинского и польского, влияния на русскую литературную речь и 3) расширение литератур­ных функций живой русской речи и письменно-делоБсго языка *2.

' См.: Будде Е. Ф. Некоторые выводы из позднейших трудов по великорус­ской диалектологии.— В кн.: Юбилейный сборник в честь В. Ф. Миллера. М , 1900, с. 50.



2 Собрание гшеем царя Алексея Михайловича. М., 1856.

3 Ср.: Боюродицкий В. А. Московское наречие двести лет назад. Казань.
1902.

4 Полное собрание законов Российской империи, т. 1, с. 1000, § 597. Цити­
рую по П. И. Житецкому: К истории литературной русской речи в XVIII в.,
с 13. Ср. также: Симони П. К. Русский язык в его говорах и наречиях. СПб.,
1899, вып. 1, с. 2.

— 55 —


И. Смешение стилей в русском

литературном языке до середины XVIII в.

Роль приказно-канцелярского

и профессионально-технических

языков в этом процессе. Образование

новых литературно-художественных

стилей повествования и лирического

выражения

§ 1. УСИЛЕНИЕ ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКИХ ВЛИЯНИЙ И НОВЫЕ ИСТОЧНИКИ ИХ

В русском литературном языке начала XVIII в. продолжают раз­виваться те тенденции, которые резко обозначились во второй поло­вине XVII в. Однако рядом с ними возникают новые явления, сви­детельствующие не только о борьбе с церковнокнижнои культурой во имя живой русской речи, во имя стилей официально-светской речи, канцелярского, приказно-юридического языка и специально-техниче­ских диалектов, но и о попытках создания новых форм национального русского выражения, сближенных с западноевропейскими языками и свидетельствующих о более широком влиянии европейской культуры и цивилизации. Польский язык еще сохраняет на некоторое время для высшего общества роль поставщика научных, юридических, ад­министративных, технических и светско-бытовых слов и понятий. Многие полонизмы являются отслоениями заимствований предшест­вующей эпохи. Польская культура продолжает быть посредницей, через которую идет в Россию багаж европейских понятий, груз фран­цузских и немецких слов. В предисловии к «Лексикону латинскому» Максимовича заявляется: «...сице со временем утвердися, яко за обы­чай и закон учити и учитися языку латино-польскому есть при-усвоено» '. Однако количество переводов с польского языка сократи­лось. «Существенная разница между допетровской и петровской эпо­хой,— писал акад. А. И. Соболевский, — заметна лишь в одном. До Петра переводы с польского, — обычное дело, многочисленны; при Петре их уже почти нет: увеличившееся знакомство с латинским и вообще с западноевропейскими языками позволило нам усилить пе­ревод прямо с оригиналов, минуя польское посредство»''. Польское влияние начинает уступать в силе влиянию немецкому. Польский и латинский языки, некоторыми своими формами уже довольно глубоко



1 Цит. по: Пекарский П. П. Наука о литературе при Петре Великом. СПб.,
1862, т 1, с. 194.

2 Соболевский А. И. Переводная литература Московской Руси XIV
XVII вв. СПб., 1903, с. 81.

56 —

внедрившиеся в систему русской книжной и разговорной речи выс­ших классов, создают апперципирующий фон для дальнейшей евро­пеизации русского литературного языка, для развития абстрактных понятий в его семантической системе. Латинский язык сыграл гро­мадную роль в процессе выработки отвлеченной научно-политической, гражданской, философской терминологии XVIII в. Ср. в словаре В. К. Тредиаковского *' при «Слове о мудрости, благоразумии и доб­родетели»: естественность — essentia; чистый разум — purus intellectus; чувственность — sensatio: предлежащее — objectum; возносителъная— relative; естественное натечение — influxus physicus; искусство — ехре-rientia; право естественное — jus naturae; провидение — providentia; разумность — intelligentia; само зрительное — intuitivum; умозритель­ные— theoretica; деятельные—practice; вероятный — probabilis; су­щее— ens; философия умственная — rationalis; нравственная — moralis; естественная —naturalis; распростертие — extensio; очертания — figura; самостоятельные — absolute; оооюдужителъные — amphibia; общест­во— societas; и т. п. Ср. также в «Реестре памятствуемых речений», приложенном к сделанному Гавриилом Бужипским *2 переводу книги Самуила Пуффендорфа «О должности человека и гражданина» (1726): самоволие — spontaneitas; средствия — media; приличное — decorum; обыкновение — consuetudo; вменение — imputatio; правило — norma; установление или узаконение — decretum; обязательство — ob-ligatio; закон естественный — lex naturalis; положительный — positive; нападатель, или наступатель, — agressor; винность — culpa; средствен-но или непосредственно — mediate vel immediate; неопределенно или определенно — indefinite vel definite; договоры — pacta; прилог — con-ditio; повеление, или вверение, — mandatum; страсть — affectus; при­рода— indoles; закон утвердительный — praeceptum affirmativum; от­рицательный— negativum и др. под.

§ 2. ЗНАЧЕНИЕ ПЕРЕВОДОВ В ПРОЦЕССЕ ЕВРОПЕИЗАЦИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

Усиленная переводческая деятельность Петровской эпохи, на­правленная в сторону общественно-политической, научно-популярной и технической литературы, вела к сближению конструктивных' форм русского языка с системами западноевропейских языков.

Новый быт, расширяющееся техническое образование, смена идеологических вех — все это требовало новых форм выражения. Новые интеллектуальные запросы общества удовлетворялись с помо­щью перевода на русский язык понятий, выработанных западноевро­пейскими языками, или с помощью словарных заимствований.

Правда, в начале XVIII в. влияние западноевропейских языков на русский литературный язык было еще внешним, неглубоким: оно выражалось более в усвоении слов-названий, в заимствовании терми­нов и в замене русских слов иноязычными эквивалентами, чем в са­мостоятельном развитии европейской системы отвлеченных понятий.

Элементы того же словесного фетишизма, которые сохранились в отношении русского общества к церковнославянскому языку, пере-

57 —

носились на терминологию, лексику и фразеологию западноевропей­ских языков. Ф. Поликарпов в своих замечаниях переводчика к «Гео­графии генеральной» (1718) писал: «Речения... терминальная грече­ская и латинская оставлях не переведена ради лучшего в деле знания, а ина преведена объявлях, заключая в паранфеси (т. е. в скобки)... Многие же и пременно писах ради лучшего учащимся вра­зумления, яко же на приклад рещи: ангуль угол; екватор у рае-нмтель»1. Таким образом, борются две тенденции: механическое за­имствование европейских терминов и их перевод на русский или цер­ковнославянский язык. При обучении «всяким художествам и веде­ниям», при освоении «математических и архитектурных, и городо-строительных, и всяких ратных и художественных книг» вопрос пере­вода европейских терминов и понятий был особенно затруднителен. Интересен рассказ Вебера о переводчике Волкове, который покончил жизнь самоубийством, отчаявшись перевести на русский язык фран­цузские технические выражения по садоводству (из «Le jardinage» de Quinliny)2. Предписание Петра Великого было «остерегаться», «дабы внятнее перевесть, и не надлежит речь от речи хранить в пе­реводе, но точию сенс выразумев, на свой язык уж так писать, как внятнее»3. Перевод специальной технической и научной терминологии в ту эпоху был сопряжен с почти непреодолимыми трудностями, так как предполагал на\ичие внутренних смысловых соотношений и соот­ветствий между русским языком и западноевропейскими языками. «Ежели писать их (термины) просто, не изображая на наш язык, или по латинскому и немецкому слогу, то весьма будет затмение в де­ле»4,— писал переводчик Воейков. Отсюда, естественно, вытекали правительственные заботы о создании кадров переводчиков, знаю­щих иностранные языки и практически знакомых с какой-нибудь отраслью техники 5:

Но даже опытные переводчики не могли преодолеть сопротивле­ния языкового материала. В русском языке еще не хватало семанти­ческих форм для воплощения понятий, выработанных европейской наукой и техникой, европейской отвлеченной мыслью. Брюс *- писал о «Брауновой артиллерии»: «Творец тое книги такой стилус во оной книге положил, что зело трудно его мнение разуметь...»6 Тот же



1 Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом. СПб.,
1862, т. 2, с. 433.

2 См. там же, т. 1, с. 226.

3 Там же, т. 1, с. 227 *'.

4 Цит. по: там же, т. 1, с. 233, ср. с. 298.

5 «Для переводу книг зело нужны переводчики, особливо для художествен­
ных, понеже никакой переводчик, не умея того художества, о котором переводит,
перевесть то не может; того ради заранее сие делать надобно таким образом: ко­
торые умеют языки, а художеств не умеют, тех отдать учиться художествам, а
которые умеют художества, а языку не умеют, тех послать учиться языкам...
Художества же следующие: математическое хотя до сферических триангулов, ме­
ханическое, хирургическое, архитектур цнвилис, анатомическое, ботаническое, ми-
литарис и прочие тому подобные» (Указ от 23 января 1724 г.).

6 Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 1,
с. 293,

— 58 —


Брюс такими красками изображал трудности перевода «филозофо-математической» книги: «И понеже во оной из субтильнейших частей ума человеческого представляется, того ради, наипаче ж от зело спу­танного немецкого штиля, которым языком оная писана, невозможно было переводом оныя поспешить, понеже случалось иногда, что десять строк в день не мог внятно перевесть»1. Политехнизация языка ос­ложняла и углубляла систему светско-деловой речи.

§ 3. ОСВОЕНИЕ ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКОЙ

ТЕРМИНОЛОГИИ (АДМИНИСТРАТИВНОЙ,

ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ, ВОЕННО-МОРСКОЙ,

ПРОИЗВОДСТВЕННО-ТЕХНИЧЕСКОЙ

И НАУЧНО-ДЕЛОВОЙ)

Язык Петровской эпохи характеризуется усилением значения офи­циально-правительственного, канцелярского языка, расширением сфе­ры его влияния. Процесс переустройства административной системы," реорганизация военно-морского дела, развитие торговли, фабрично-заводских предприятий — все эти исторические явления сопровожда­лись касаждением новой терминологии, вторжением потока слов, направляющихся из западноевропейских языков. «Европеизация» русского языка носила ярко выраженный отпечаток правительствен­ного режима. Так, меняются термины административные, которые шли по преимуществу из Германии (становившейся в то время во многом образцом полицейского государства). Оттуда взята табель о рангах. Оттуда двигаются такие слова, как ранг, ампт (ср. почтамт), патент, контракт, штраф, архив, формуляр, архивариус, нотариус, асессор, маклер, полицеймейстер, канцлер, президент, ордер, социе-тет, факультет и т. п. Эти административные термины, по подсчету Н. А. Смирнова2, составляют почти четверть заимствованного в ту эпоху лексического инвентаря. «Появляются теперь администратор, актуариус, аудитор, бухгалтер, герольдмейстер, губернатор, инспек­тор, камергер, канцлер, ландгевдинг, министр, полицеймейстер, пре­зидент, префект, ратман и другие более или менее важные особы, во главе которых стоит сам император. Все эти персоны в своих ампте, архиве, гофгерихте, губернии, канцелярии, коллегиуме, комиссии, кон­торе, ратуше, сенате, синоде и в других административных учрежде­ниях, которые заменили недавние думы и приказы, адресуют, аккре­дитуют, апробуют, арестуют, баллотируют, конфискуют, корреспон-дуют, претендуют, секондируют, трактуют, экзавторуют, штрафуют и т. д. инкогнито в конвертах, пакетах разные акты, акциденции, ам­нистии, апелляции, аренды, векселя, облигации, ордера, проекты, рапорты, тарифы и т. п.»3 В этой административной терминологии,

1 Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 1,
с. 300.

2 См.: Смионоз Н. А. Западное влияние на русский язык в Петровскую эпо­
ху.—В сб.: ОРЯС. СПб., 1910, т. 88, ки. 2, с. 5.

3 См. Там же, с. 4—5.

- 59 —

кроме чисто немецкой стихии сказывалось и сильное влияние латин­ского языка. Но путь, которым шли в Россию эти термины, иногда пролегал через Польшу. Так, по крайней мере, можно думать, судя по форме слов, их ударению, их словообразовательным суффиксам: «Существительное на -ия (в польском языке на ja), несомненно, поль­ского происхождения: акциденция, апелляция, апробация, ассигна­ция, аудиенция, вакансия, губерния, демонстрация, инквизация, ин­струкция, канцелярия, комиссия, конституция, конференция, конфир­мация, нация, облигация, полиция, принципия, провинция, церемония и т. п. Того же польского происхождения глаголы на -оватъ (в поль­ском -owac); авторизовать, адресовать, аккредитовать, апробоватъ, конфисковать, претендовать, трактовать, штрафовать^1.

Эти правительственно-административные термины, конечно, быст­ро распространялись в широких массах. Некоторые из них, подвер­гаясь «народной» этимологизации, меняли свою форму и свои значе­ния. Например, немецкое слово Profoss (так назывался в Петров­скую эпоху военный полицейский служитель, исполнявший обязанно­сти надзирателя и палача), изменилось в просторечии (через жаргон арестантов) в прохвост.

В тесной связи с административными терминами находится и довольно многочисленная группа заимствованных из Германии слов, относящихся к военному делу: юнкер, вахтер, ефрейтор, генералитет, лозунг, цейхгауз, гауптвахта, вахта, лагерь, штурм и т. п. Впрочем, в терминах военного дела заметно было и сильное французское влия­ние. Барьер, брешь, батальон, бастион, гарнизон, пароль, калибр2, манеж, галоп, марш, мортира, лафет3 и т.п. вышли из Франции, где прежде всего было заведено постоянное войско. В терминах морского дела почти безраздельно господствовали заимствования из голланд­ского4 и английского языков. Например, голландские заимствования: гавань, рейд, фарватер, киль, шкипер, руль, рея, шлюпка, койка, верфь, док, кабель, каюта, рейс, трап, катер и т. п. Английские сло­ва: бот, шхуна, фут, бриг, мичман и нек. др.

Любопытно, что обозначение судов, построенных из металла, за­имствовано из голландского языка, напротив, терминология деревян­ных судов — английская.

1 Смирнов Н. А. Западное влияние иа русский язык в Петровскую эпоху.—
В сб.: ОРЯС. СПб., 1910, т. 88, кн. 2, с. 5.

2 Французское calibre из итальянского calibro (военный термин XVI в).

3 Немецкое Lafette из французского 1'affut—стойка, ложе.

4 Голландские слова начали проникать в русский язык с первой половины
XVII в., когда русское правительство стало вызывать «немцев», внакомых с во­
енным делом и смежными мастерствами. Так, уже в 1631 г. голландец Коэт уст­
раивает в Москве пушечный завод; в 1632 г. голландский купец Виниус получа­
ет концессию на устройство заводов близ Тулы для выделки чугуна и железа
и т. п. См.: Ключевский В. О. Курс русской истории. М., 1908, т. 3, с. 340—
344. О голландском влиянии на русский язык см. работы: R. van der Meylen.
De Hollandische Zee-en-Sceeps-termen in het Russisch. Amsterdam, 1909; Краузе
ван-дер-Коп А. А.
К вопросу о голландских терминах по морскому делу в рус­
ском языке.— ИОРЯС. СПб., 1910, т. 15, ки. 4; ср. также: Сморгонский И. К.
Кораблестроительные и некоторые морские термины нерусского происхождения.—
Труды Института истории науки и техники АН СССР. М.—Л., 1936, сер. 2,
вып. 6.

60 —

Только небольшое количество морских терминов взято из немец­кого, французского и итальянского языков. Например, из француз­ского языка: флот, абордаж, алярм (тревога), десант. Из немецкого: бухта (но ср. голландское bocht), лавировать (ср. голландское lavee-ren) и т.п. Из итальянского: мол, авизо (небольшое военное судно), габара (плоскодонное морское судно) и др. Но и здесь скрещивались разные влияния, которые отражались на «смешанном», пестром обли­ке иностранных слов. Например, писали гафен (гавань), матроз — по немецкому выговору, но употребляли также формы гавен, матрос — по голландскому '.

Кроме варваризмов, связанных с реорганизацией государственного управления, военного и морского дела, проникает в русский язык начала XVIII в. множество технических слов, относящихся к инже­нерному и горному делу, к «градостроительному художеству», т. е. к архитектуре, к области заводской и фабричной промышленности, сельского хозяйства, к разным видам «мастерства», ремесел. И здесь также влияние распределяется преимущественно между польским и немецким языком. Меньше заимствований из английского и француз­ского. Некоторые архитектурные обозначения восходят к итальян­скому языку * .

Как в разных отраслях государственного управления, промыш­ленности и техники, так и в сфере науки стремительно протекает про­цесс европеизации, сопровождающийся усвоением иноязычной терми­нологии. Технические науки, «цифирь», счетные и экономические науки, «юриспруденция», изучение «гражданских дел», «политика», естественная история, география, анатомия и другие области знания пестрят заимствованными понятиями и названиями *2. В. Н. Тати­щев в «Разговоре о пользе наук и училищ» (1733—1741) выражал точку зрения передового дворянства, санкционируя европеизмы: «Умножение нужное языка есть от приобретения наук и вещей, ко­торые мы от других народов приобрели и приобретаем». После заим­ствований, связанных с христианско-византийской культурой, Тати­щев считает самым мощным поток «европейских» слов, принесенных в начале XVIII в.: «Другие слова в язык наш умножены от других европских языков и купно с науками филозовскими и вещьми, от них получаемыми. Но сии двоякого состояния, яко одни такие, которые мы перевести не можем, разве новые имена делать, яко физика, ма-фематика, метафизика, навигация, фрегат, шнава (морское судно — о. В.), пистоль, кронверк, равелин, померанец и пр.: другие — такие, что хотя можно переменить, и прежде имели, да такие имена, кото­рые могли о других именах разуметься, яко бомбу именовали шеле-чая, фейерверк потеха, канал прорыв, капитан сотник; иные же имян русских не имели или имели чужестранные да неправильно, яко мартир, шуфел (совок для сыпания пороха в пушечное дуло. — "• В), форма, флаг, вымпель и многие такие, которые тяжчее пере­менять, для того что ко оным привыкли. Посему можешь видеть, что

Соболевский А. И. Разбор сочинения Н. А. Смирнова «Западное влияние "а русский язык при Петре Великом».—В сб.: ОРЯС. СПб., 1905, т. 78, с. 8.

61 —

язык перед другими портится или исправляется, умножается, через что от часу в дальную от прежнего прародительского отдаляется»1.

Таким образом, в Петровскую эпоху происходило не только освое­ние тех иноязычных слов, которыми обозначались новые для русско­го общества вещи и понятия, но и вытеснение у знакомых предметов прежних названий западноевропейскими. Например, виктория (ла­тинское victoria) вместо победа; аншталъд (немецкое Anstalt)—мера, устройство; конкет (французское conquete)—завоевание; резольво-ватъ (от латинского resolvere, польского rezolwowae)—решать; фаци-лита (латинское facilitas, итальянское facilita, французское facilite) — снисходительность; трактамент (польское, немецкое Tractament) — пир, угощение и мн. др.

Научно-технические, официально-правительственные стили дело­вой речи, наводненные заимствованиями, в это время с периферии перемещаются ближе к центру системы литературного языка. Через официально публицистические стили иноязычные слова, относящиеся к разным областям государственной жизни, промышленности, науки, и техники, проникают в общую структуру литературно-книжной и разговорной речи образованного общества. Петровская европеизация выражается в политехнизации языка. А этот процесс политехниза­ции письменно-книжной речи сопровождается широким распростра­нением западноевропейских слов и понятий, отражающих разные стороны реформирующегося политического, социально-экономическо­го, промышленно-технического и культурно-бытового уклада и раз­ные сферы идеологии. Показательна тяга русских европейцев к лек­сиконам и словарным комментариям, которые вводило общество в круг европейской «общежительности». Так, в переводе книги Ивана Ляуса (J. Law) «Деньги и купечество» И. А. Щербатов не только разъяснял в примечаниях специальные обозначения мер, веса и цен­ностей в Англии и Франции, но и широко знакомил читателя с евро­пейской бытовой, технической, финансовой и экономической термино­логией, например: морское эастрахование, ажио, ломбард, таверна, мин (место в земле, откуда берется металл), землЯный банк, земля­ные деньги и т. д.2

Ср. в принадлежащем Антиоху Кантемиру переводе книги г. Фон-тенелла «Разговоры о множестве миров»*4 (1730) объяснения ино­странных научных терминов и заимствованных слов, например: фи­зика, метафизика, идея, система, материя, натура, механика, эк-сем(п)ляр («копия письменная или печатная какой книги»); имаги-нациа (умоначертание, или мечтание, причудение); порцелин (по-русски фарфор); фигуры (начертания); генерально (т.е. в обществе, сплошь); претендовать (требовать); кризес (у докторов значит вне­запную перемену болезни); обсерваторы (наблюдатели); галерия (горница долгая или сени долгие); сентенция (по-русски изречение);



1 Татищев В. Н. Разговор о пользе наук и училищ. С предисловием и указа­
телями Нила Попова. М., 1884, с. 95—96".

2 Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 1.
с. 246—247.

_ 62 —

вояжир (по-русски ездок, тот, что в дороге); химера (небылица, де­ло нескладное, басни, мечтание, сумасбродная вещь); климат; депу­тат (посыльный от провинции или города); фамилиарностъ (обхожде­ние дружеское и вольное); флегматик; перспектива; декорации; бал­лон (пузырь надутой); интерес (дело, польза, корысть); ориэонт (т.е. горизонт); интрига; компания (собрание друзей, беседа); маши­нист (тот, что машины делает) и мн. др. Ср. там же: предсужде-ние — prejuge; вид — espece; пребывание — duree; рассуждатели — resonneures и другие сопоставления русских, церковнославянских и французских слов. Общественно-политическое значение обновления «имен вещей» еще раньше было разъяснено в таком предисловии Федора Поликарпова к «Книге хитрости» (1698): «По времени и по месту и имена вещам налагаются, а всем всегда и везде тем же и единым речением во всех языцех невозможно быти». Отметив далее различие терминов ратного дела у разных народов и в разные вре­мена, переводчик указывает на быстрый рост военной техники: «Уже бо многа и новоухищренная орудия ратная обретаются яко огненное оружие, бомбы, мождеры, пушки и прочие вымыслы хитросостроен-ные»1.

На почве этой политической и технической реконструкции проис­ходит реорганизация литературной речи. Колеблется старая система светско-делового языка. Идеологические и риторические формы, вы­работанные на основе церковнопублицистической письменности, долж­ны были приспособиться к новому лексическому материалу, к ново­му предметному содержанию.

§ 4. РАЗВИТИЕ И ПРЕОБРАЗОВАНИЕ ПРОФЕССИОНАЛЬНЫХ ДИАЛЕКТОВ

Кроме того, профессионализмы двигаются в письменно-книжный язык из городского просторечия, которое в XVII в. начало энергично вбирать в себя новые жаргонные и профессиональные разновидности речи, шедшие из немецкой слободы или приливавшие с юго-запада, из Украины и Белоруссии. Несомненно, что на юго-западе, в сфере польского, т. е. западноевропейского, влияния, раньше и прочнее сло­жился уклад городского быта и были резче и разнообразнее формы профессиональной дифференциации городского языка. Тут состави­лись и обособились разные цеховые жаргоны 2. В XVII в. в Москов­скую Русь направляется с юго-запада волна художников и ремеслен­ников 3. В спязи с этими влияниями на почве цеховых расслоений



1 Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 1,

с 212-213.

См.: Шелидько Д. Ни.мецьм елементи в украшьскш мовь — Зб1рник Koini-£i[ для досл1джеиня icTopii украшьскш мов1—ВУАН, 1931, т. 1; ср. также: )-тратен В. В. Об арго и арготизмах.— Русский язык в советской школе, 1929, •™ 5; его же. Арго и арготизмы.— Труды комиссии по русскому языку АН *~ССР, 1931, т. 1; Ларин Б. А. Западноевропейские элементы в арго.— Язык и литература, 1931, вып. 7.

См. материалы: Шляпкин И. А. Димитрий Ростовский и его время. СПб., 1891, с. 55—56 и след.

— 63 —

возникает сложное профессиональное дробление городского языка и в Московской Руси. Укрепляются в разных ремесленных диалектах западноевропейские слова. Таковы, например, названия предметов сапожного ремесла: дратва, рашпиль, вакса, клейстер, шлифер и мн. др. Такова терминология столярного и слесарного ремесла. Сло­ва стамеска, бляха, бондарь, гайка, верстак, клапан, кран, винт и т. п. приходят в конце XVII — начале XVIII в. Ранее сложившаяся про­фессионально-техническая терминология подвергалась изменениям под влиянием крепнущего сближения с европейской техникой. Так, в терминах книгопечатного дела, которые усвоены были в XVI — XVII вв., преимущественно из итальянского языка (тередорщик, пе­чатник— от tiratore; батырщик, накладчик краски на литеры — от battitore; маиа от mazza; марзан — от margina; тимпан — от timpano; пунсон, резанная на стали буква для выбивания из меди матриц — от punzone; штанба, книгопечатный станок — от stampa и т. п.), по­является отпечаток немецкого влияния: вместо слов резать в значе­нии гравировать, резной (резные листы, резные доски), резьба и т. п. входят в употребление термины градировать или грыдоровать, грыдо-ровалъный и т. п. В указе Петра 1724 г. об учреждении Академии сказано между прочим: «Без живописца и градировального мастера обойтися невозможно будет, понеже издания, которые в науках чи­ниться будут (ежели оные сохранять и публиковать), имеют рисова­ны и градированы быть». Г радировать восходит к немецким глаголам radieren и gradieren. Любопытно, что с 50-х годов XVIII в., когда уси­лилось французское влияние в русской дворянской культуре, термин градировать вытесняется словом гравировать (гравировальный, гра­вюра и т. п.)1. Так, в сфере технических интересов усиливается взаи­модействие между светско-деловым языком и профессионально-цехо­выми диалектами.



1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35