• XVIII в.
  • 1873, т. 2, с. 53— 54.
  • СПб., 1714, с. 24* 4 .

  • Скачать 10.92 Mb.


    страница7/35
    Дата22.01.2019
    Размер10.92 Mb.
    ТипУчебник

    Скачать 10.92 Mb.

    Издание третье


    1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   35
    § 5. ЕВРОПЕИЗАЦИЯ ОБЩЕСТВЕННО-БЫТОВОЙ,

    ОБИХОДНОЙ (ПИСЬМЕННОЙ И РАЗГОВОРНОЙ)

    РЕЧИ ВЫСШИХ СЛОЕВ ОБЩЕСТВА

    Официально-деловые и профессионально-технические элементы речи изменили общий колорит стилей русского письменно-книжного языка. Но они не могли стать семантическим ядром «языка общежи­тия» или светско-литературного языка высшего общества, которое притягивалось к поверхности европейской цивилизации. Европеиза­ция общественного быта внесла новые слова и новые представления, новые формы экспрессии в систему бытовой речи высших классов со­ответственно менявшимся нормам светского этикета. Очень показа­тельно в этом отношении появление перевода книги «Приклады како пишутся комплементы разные» (1708). Из стиля переписки исчезают выражения челобитья, восточные формулы гиперболических уподоб­лений и восхвалений собеседника и экспрессия жалкого са-



    1 Грот Я. К. Заметка о некоторых старинных технических терминах русского языка,В кн.: Грот Я. К. Филологические разыскания. СПб., 1899, с. 217—219.

    64 —



    моунижения '. Интересно, что в ранних письмах царевича Алек­сея к Петру I формулы челобитья обязательны: «Государю моему батюшку, царю Петру Алексеевичу сынишка твой, Алешка, благословения прося, и челом бьет». Но к 10-м годам XVIII в. они исчезают, заменяясь обращением «Милостивейший государь батюшко!» и подписью «всепокорнейший сын и слуга твой Алексей»2. Рекомендуется теперь европейски-галантный стиль ре­чи и поведения. В обращении друг к Другу распростра­няется «вы», смешиваясь со старым «ты». Г. В. Плеханов остроумным анализом языка русского перевода руководства к «житейскому обхож­дению» «Юности честное зерцало» показал, как в бытовом стиле ре­чи и поведения европейские формы смешивались со старыми и как глубок и крепок был под внешним налетом европейской цивилизации слой старых традиций3. Однако интерес к «галантереям романиче­ским» и к европейским навыкам «-житейского обхождения» сильно отражается и на языке4. Любопытны, например, в «Рассуждении о оказательствах к миру» (1720) определения, что такое галантереи романические и кавалеры заблудящие. Галантереи — это книги, «в ко­торых о амурах, то есть о любви женской и храбрых делах для оной учиненных баснями описано», а «шевальеры эрранты, или заблудя­щие кавалеры, называются все те, которые, ездя по всему свету, без всякого рассуждения в чужие дела вмешиваются и храбрость свою показывают»5. Изменения в костюме, светском обращении, воспита­нии, формах быта и т. п. сопровождаются усвоением новых названий и понятий. Тут роль польского языка, за которым в начале века еще сохранялось по традиции значение языка светско-аристократического, была особенно велика. Авантажный, авантаж, адгерент (от польского adherent — единомышленник, от латинского adhaerere — прицепиться), аккуратный, бал (бал, или танцы. — Поли. собр. зак., т. VII, № 3841), высокомочный, властный, готовость (готовность), грозба (угроза), грунт, грунтовный, деликатный, десператный (отчаянный), дивулговать (разглашать, обнародовать), дигнитар (сановник), дис-пут, домовство (хозяйство), забобоны (суеверие), забранять (запре­щать), запомнить (забывать), звычайный (обыкновенный), индифе-

    1 Ср. в конце XVII в. в переписке княгини Голицыной с мужем: «Женишка
    твоя, Дунька, много челом бьет до лица земного» (Временник Московского об­
    щества истории и древностей российских, 1850, кн. 6, с. 36—48); ср. в письмов­
    нике XVII в. (рукопись Ленинградской публичной библиотеки, XV, 02) «вос­
    точный слог» обращения к адресату: «Преукрашенну в разуме и рассудительну
    во всех благих делех, наученному добродетелей и любви, светлому, яко сапфиру
    и честному камени и сосуду злату, исполненному драгаго бисера, источнику не­
    исчерпаемому, сладчайшей медоточной струе» и т. д. (Пекарский П. П. Наука и
    литература при Петре Великом, т. 2, с. 180—182).

    2 Письма русских государей. М„ 1862*'.

    3 См.: Плеханов Г. В. История русской общественной мысли. М., 1919, т. 2,
    с 71—74.

    Ср. интересные замечания о речевом этикете в «Книжице златой о гожении нравов» (перевод сочинения Еразма, "De civilitate morum") (см.: Персти, В. Н. Историко-литературные исследования и материалы. СПб., 1902, т. 3, с. 178).

    Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 2,


    3~-Ю81

    — 65 —


    рентный, ксмнодей (проповедник), квит (расписка), козырь, конфу-зия (замешательство), кошт, мизерный, мода, омылка (ошибка), ординарный, пашквилъ, позитура (положение), посполъство (просто-народие), потентат, прихилъный (благосклонный), провизия, публич­ный, пунктуальный, пунцовый, пурговаться (принимать слабитель­ное), резидовать, репутация, рисунок, своить (присваивать), секрет­ный, сенс (смысл), скарб, специальный, старожитный, субтильный (нежный), тракт, труп, уразительный (обидчивый), усиловать (ста­раться), факт, факция (партия), фальш фальша, фамильярный, фа-тига (утруждение), шарф, шельма, шельмовать, шинкарь, шинок, шо­ры и мн. др. слова укрепляются в общесткенно-бытовой речи '. Ко­нечно, не все из этих полонизмов проникли в русский язык в начале XVIII в.: многие из них заимствованы в допетровскую эпоху. Одна­ко важно, что в начале XVIII в. изменились функции этих слов. Они входили в норму литературного употребления. Кроме того, многие «полонизмы» восходили к латинскому, французскому, немецкому языкам. Это были, так сказать, «европеизмы», которые приобретались через польское посредство. Таковы, например, авантура, автор, амби­ция, афронт, визит, вояж, зала, индустрия, каналья, кураж и мн. др. Влияние польского языка так глубоко проникло в русскую литератур­ную речь, что коснулось ее синтаксического строя. Например, в «Письмах и бумагах Петра Великого» часты синтаксические полониз­мы вроде: я на то позволил; предложения, до общей нашей пользы служащие: которая несравненною прибылью нам есть и т. п.2. Но и непосредственно из немецкого и французского языка заносилось мно­го слов, относящихся к разным областям общественного быта. На­пример, из французского языка: ливр (книга), пассаж, пардон (пер­воначально «отпущение казни достойному смерти»), экипаж, фонд, фермите (стойкость)3, уврааж (труд), резон, резонабельный, приз, по­литес (вежливость), артизан (ремесленник), креп (род ткани), монстр, менаж, марьяж, лимонаг, куртизан (шут, забавный, люби-тельный), желеи (желе) и др.; из немецкого: флер (род ткани — от франц. fleur — пух, иней), покал (бокал), позумент, мум (пиво), мантель (плащ: торговые люди здесь ходят в мантелях4 — от латин­ского mantelum—плащ), конфскта, гезель (Gesell — помощник, това­рищ: по одному аптекарю с двумя гезелями.—Поли. собр. зак., № 3006), галстук и мн. др. Татищев, жалуясь на множество «без нужды принятых» слов, указывал: «Из польского и из латинского вместо венец, решение, воевода, снаряд, крепость, запас, припас имя-нуем: корона, резолюция, генерал, артиллерия, фортеция, провиант,

    1 Смирнов Н. А. Западное влияние на русский язык в Петровскую эпоху;
    ср.: Грот Я. К. Слова, взятые с польского или через росредство польского.—
    В кн.: Грот Я. К. Филологические разыскания СПб., 1899, с. 464—467. Chris­
    tian! W. A.
    Obcr das Eindringen von Fremdwortern in die Russische Schrift-
    sprache des 17 iind 18. Jahrhunderts. Berlin, 1906.

    2 Ср.: Guiinarsson Cunnor, Recherches syntaxiques sur la decadence de Tad-
    jectif nominal en Slave. Paris, 1931, chap. XVI.

    3 Журнал Петра Великого, т. 2, отд. 1, с. 531*2.

    4 См.: Письма и бумаги Петра Великого, т. 1, отд. 1, с. 149*3.

    66 —



    амуниция и пр.; из французского вместо подсвешник, влагалище, во­лосы накладные, польза, пояс шпажный говорим: шандал, футляр, парук, партупеи, интерес и пр.; из немецкого вместо раскат, шейный платок, спальной кафтан, извощик имянуем: болверк, галстук, шла­фор, фурман и пр., каковых слов от хвастунов и неученых людей весь­ма много»1.

    На почве увлечения варваризмами развиваются новые формы «европейской» фразеологии. Например: на голову побить неприяте­ляaufs Haupt schlagen; выиграть битву, баталию — dem Feind eine Schlacht abgewinnen; паки пришел к себя — er ist wieder zu sich gekom-men; баланс (французское balance — равновесие) в Европе содержать2 и др. под. Новые фразовые комбинации возникают также вследствие растущего пристрастия к иностранным словам, которыми заменяются привычные русские: Я не получил на оное антвортсн3; во всех своих делах сколько фермите и твердости показал4.

    Влияние немецкого и французского языков поддерживается на­рождающимся сознанием практической и светско-бытовой необходи­мости для помещика и купца знать зти языки.

    Уже в «Наказе каким образом поступать при учении государя царевича Алексея Петровича» (1703 г. 22 апреля) французский язык объявлялся «паче всех иных языков легчайшим и потребнейшим». В «Расположении учений его императорского величества Петра вто­рого» говорится: «Новые или так называемые живые языки употреб­ляются к обходительству, и сие за украшение почитается, когда кто чужие языки знает... между же ныне употребляемыми языками без сомнения немецкий и французский ради их почти общего употребле­ния великое пред протчими первенство имеют». Характерно прибав­ление: «...при том еще латинский за признак добре воспитанного и ученого государя почитается». В том же смысле высказывается и «Отеческое завещательное поучение посланному для обучения в даль­ние страны юному сыну»5. Здесь излагается и целая программа изу­чения языка с научно-техническими целями: «Скорейшего же ради и удобного получения наук, советую ти немецкой, или наипаче чистой французской язык учити, и в начале в том языке, его же изберешь, учити арифметику, яже всем математическим наукам дверь и основа­ние есть; потом сокращенную математику, яже в себе содержит гео­метрию, архитектуру, и фортификацию, еже ведение земного глобуса, также искусство земных и морских чертежей, компаса, течение солнца и знамяных звезд». В. Н. Татищев подчеркивает общественно-поли­тическое значение «европских» языков для шляхетства: «Шляхетству языки надобны... Еже всякому шляхтичу надобно думать какой либо знатной чин достать и потом или самому для услуги государственной



    Татищев В. Н. Разговор о пользе иаук и училищ. С предисловием и ука­зателями Нила Попова, с. 93.

    2 Журнал Петра Великого, т. 2, отд. 1, с. 531.

    3 Письма и бумаги Петра Великого, т. 2, с. 123*4.

    4 Журнал Петра Великого, т. 2, отд. 1, с. 531.

    5 Напечатано в сочинениях Ивана Посошкова, хотя и не принадлежит этому
    автору. См.: Посошков И. Соч. М., 1842, т. 1, с. 297—298.

    в чужие край ехать или в России иметь с иноязычными обхождение. И тако ему необходимо нужно другой европской язык знать»'.

    Однако до 40-х годов XVIII в. преобладает значение немецкого языка. Граф Миних (около 1730 г.), сообщая о своем пребывании в Париже, где он старался «совершенно снискать знание во француз­ском языке», добавляет, что для изучения французского языка «не думаю, чтобы которой-либо молодой человек из россиян наперед ме­ня во Францию был посылан»2.

    § 6. МОДА НА ИНОСТРАННЫЕ СЛОВА

    Западнические тенденции Петровской эпохи выражаются не толь­ко в заимствовании множества слов для обозначения новых предме­тов, процессов, понятий в сфере государственной жизни, быта и тех­ники, но и сказываются в разрушении внешних форм церковнокниж-ного и общественно-бытового языка такими варваризмами, в которых ие было прямой нужды. Западноевропейские слова привлекали как мода. На них лежал особый стилистический отпечаток Новшества. Они были средством отрыва от старых традиций церковнославянско­го языка и старозаветного бытового просторечия. Сама необычность фонетических соединений в заимствованных словах как бы намекала на возможность и необходимость новой структуры литературного языка, соответствующей облику реформирующегося государства. Мо­да на иностранные слова в бытовом и официальном языке Петров­ской эпохи, распространившаяся среди высшего общества, характери­зуется комическим рассказом Татищева о генерал-майоре Луке Чи-рикове, который «человек был умный, но страстью любочестия по­бежден, и хотя он никакого языка чужестранного совершенно не знал, да многие иноязычные слова часто же не кстати и не в той си­ле, в которой они точно употребляются, клал». Так, в 1711 г. генерал Чириков предписал указом одному капитану с отрядом драгун «стать ниже Каменца и выше Конец поля в авантажном месте». Ка­питан, не зная слова авантажный, принял его за собственное имя. «Оный, капитан, пришел на Днестр, спрашивал об оном городе, поне­же в польском лгесго значит город; но как ему сказать никто не мог, то он более шестидесяти миль по Днестру шед до пустого оного Ко­нец поля и не нашед, паки к Каменцу, поморя более половины лоша­дей, поворотился и писал, что такого города не нашел». Другое про­исшествие, возникшее на почве увлечения генерала Чирикова ино­странными словами, было не менее трагикомическим. Приказом он предписал собраться фуражирам, «над оными быть подполковнику и двум майорам по очереди. По собрании всех перво марширует подпол­ковник с бедекен, за ним фуражиры, а марш заключают драгуны». Собравшиеся не догадались, что «бедекен (т. е. bedecken) не прозви-

    1 Татищев В. Н. Разговор о пользе каук и училищ. С предисловием и ука­
    зателями Нила Попова, с. 100.

    2 Цит. по: Пекарский П. П. Русские мемуары XVIII в.— Современник, 1855,
    № 4, с. 68; ср.: Сивков К. В. Путешествия русских людей за границу в XVIII в.
    М., 1914.

    68 —

    ще подполковника, но прикрытие разумеется», и ожидали подполков­ника Сбедекена. Лишь через сутки выяснилось недоразумение '.

    Известно также, что некоторые из европеизировавшихся дворян того времени почти теряли способность правильного, нормального употребления русского языка, вырабатывая какой-то смешанный жар­гон. Таков, например, язык князя Б. И. Куракина, автора «Гистории о царе Петре Алексеевиче»: «В то время названной Франц Яковле­вич Лефорт пришел в крайнюю милость и конфиденцию интриг амур­ных. Помянутый Лефорт был человек забавной и роскошной или, на­звать, дебошан французской. И непрестанно давал у себя в доме обеды, супе и балы»*1. Ср. в дневнике*2 того же Куракина: «В ту сеою бытность был инаморат славную хорошеством одною читадинку (горожанку), назывался Signora Franceska Rota, и так был inamorato, что не мог ни часу без нее быти, и расстался с великою плачью, и пе­чалью аж до сих пор из сердца моего тот amor не может выдти и, чаю, не выдет, и взял на мемориго ее персону и обещал к ней опять возвратиться».

    Петр I, осуждая злоупотребления иностранными словами, был принужден написать одному нз своих послов (Рудаковскому) приказ: «В реляциях твоих употребляешь ты зело много польские и другие иностранные слова и термины, за которыми самого дела выразуметь невозможно; того ради впредь тебе реляции свои к нам писать все российским языком, не употребляя иностранных слов и терминов».

    Но вместе с тем употребление иностранных слов являлось внеш­ним симптомом нового, «европейского» стиля речи. Бросается в глаза своеобразная особенность делового, публицистического языка Петров­ской эпохи, прием дублирования слов: рядом с иностранным словом стоит его старорусский синоним или новое лексическое определение, замкнутое в скобки, а иногда просто присоединенное посредством по­яснительного союза или (даже союза и). Просветительное значение этого приема выступает на фоне общей правительственной тенденции к вовлечению широких масс общества в новую политическую систему. Характерно заявление Татищева о том, что законы должны быть пи­саны «так вразумительно, как воля законодавца есть, и для того никакое иноязычное слово ниже риторическое сложение в законах употребляться не может»2.

    Однако и в законах, и в публицистических трактатах, и в техни­ческих переводах начала XVIII в. вплоть до 40-х годов замечается эта двойственность словоупотребления, этот параллелизм русских и иноязычных слов3. Например: «адмиралу, который авантгарду (или передней строй) кораблей управляет, надлежит»4; «некоторые акци-

    " См.: Письмо В. Н. Татищева в Библиотеке Академии наук, № 138. В кн.:— Пекарский П. П. История Академии наук в Петербурге. СПб., 1873, т. 2, с. 53— 54.



    2 Пит. по: Пекарский П. П. История Академии наук в Петербурге, т. 2,
    с 52*3.

    3 См.: Бцслаев Ф. И. О преподавании отечественного языка. 2-е изд. М.,

    1867, с. 453-454.

    Генеральные сигналы, надзираемые во флоге. СПб., 1714, с. 24*4.

    — 69 —


    денции (или доходы) получать»'; «апелляцию или перенос до ком-мерц-коллегин чинить»2; «економу (домоуправителю)»3; «аркибузиро-ван (расстрелен)»4; «протектора (защитителя)»3, «определить или ассигновать... указы, или ассигнации»6; «банизированы или прокля­ты»7' «бараки (или шалаши)»8; «два коротких палника (или бран­деры)»9; бухгалтер (или книгодержатель)»10; визитацию (или осмотрение) учинить»11; «дирекцию (или управление)»12; «в такой ди­станции (расстоянии)»13; «инструкции (или приказание)»14; «инспек­тора (или наблюдателя)»15; «камер-юнкер (или комнатный дворянин)»; от числа коллегов (или заседателей)»16; «ему подобает быть храбру и доброго кондуита (сиречь всякия годности), которого бы квалитеты (или качества) с добродеянием были связаны»17; «конституция или ус­тав (Правда воли монаршей)»; в «Уставе воинском»: пиониры (или работники), лагер (или стан), по инструкциям (порядкам), секундан­та (или посредственника), о процессе (или тяжбе) и мн. др; в «Рас­суждении» Шафирова IS (1722): ни в каких европейских делах... ника­кой рефлексии и рассуждения не имели (5); с такою аппликациею (рачением) (8); по образу и прикладу других политизованных (или правильно расположенных) государств (16); все письма большая часть на немецком штилизованы (сочинены) (33); трибутарии (дан­ники) (4); акт (записки) (4); о последующих революциях (отменах) (11); мужа великого коварства, и далных замыслов, и безмерной ам­биции (честолюбия) (15); мир с обоих сторон от государей под­твержден ратификациями (подтверженными грамотами) (16); мини­стра (боярина) (17); верных патриотов (сынов отечествия) (18); армистициум (или перемирье) (45, 46); последовал своим аффектам (страстям) (54) и т. п.

    Любопытны поправки и дополнения, сделанные Петром I в ру­кописи книги «Римплерова манира о строении крепостей»: аксиомат (правил совершенных); ложирунг (или жилище, т. е. еже неприятель захватит места где у военных крепостей) и т. п.19 В «Истории о орди-



    1 Полное собранче законов Российской империи. СПб., 1830, т. 6, № 3534.

    2 Там же, № 3318.

    3 Там же, № 3006.

    ' Книга устав морской. СПб., 1720, с. 460*5.

    5 Полное собрание законов Российской империи, т. 7, №4443.

    г Там же, т. 5, № 3303.

    7 Там же, № 3306.

    в Там же.

    s Бринк Т. Описание артиллерии. М., 1710, с. 194*6.

    10 Полное собрание законов Российской империи, т. 5, № 3303.

    11 Там же, № 3306.

    12 Там же, т. 6, № 3534.

    13 Книга устаз морской, с. 40.
    '* Там жг.

    15 Духовный регламент. СПб., 1721, с. 30.

    16 1 ам же, с. 5.

    17 Книга устав морской, с. 6.

    16 Далее указаны в скобках страницы книги: Шафиров П.*7 Рассуждение ка­кие законные причины. СПб., 1722.

    9 Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 2, с. 242—243.

    70 -

    нах» (1710) характерны помещенные в скобках и не находящие соот­ветствия в оригинале пояснения вроде: «о армориях (или гербах) и о девизах (или писаниях изображенных) кавалерских». Ср. в ориги­нале: «Des armories et des devises des chevaliers»1. В сочинении Дмитрия Кантемира «Кнчга систима, или состояние мухамеданския религии», написанном на латинском языке *8, переводчик пояснял иностранные слова: политика — народоустроение, феория — умствование, идея — образ, физик — естествословец, машкара—харя и т. п.2 Так, «реснота и чистота славянская засыпася чужестранных языков в пепел»3.

    § 7. РАСШИРЕНИЕ СОСТАВА И ФУНКЦИЙ

    ДЕЛОВЫХ СТИЛЕЙ В СВЯЗИ С ПРОЦЕССОМ

    СМЕШЕНИЯ И ПЕРЕГРУППИРОВКИ СТИЛЕЙ



    - И УСИЛЕНИЕМ ЛИТЕРАТУРНЫХ ПРАВ ЖИВОЙ

    РУССКОЙ УСТНОЙ РЕЧИ

    Процесс европеизации научной, технической, публицистической и общественно-бытовой лексики и фразеологии изменял систему дело-еых стилей письменно-книжного языка и еще более расширял их пра­ва и функции, чем это наметилось в XVII в. Приспособление русско­го языка к западноевропейским понятиям, смешение его с элементами этих языков, предполагаемый переводами кодекс соответствий между смысловой системой русского языка и семантическими формами за­падноевропейских языков — все это легче всего могло развиться и выработаться в официально-письменных, публицистических, общест­венно-деловых, светско-бытовых стилях литературной речи. Стилисти­ческое расслоение в этой области письменно-книжного языка, проме­жуточной между жанрами церковнолитературнои речи и социальными разновидностями письменно-бытовой речи и устного просторечия, было очень сложно и разнообразно, особенно если принять в расчет повествовательные стили. Так же пестры и богаты колебаниями были фонетические, грамматические и лексические формы этих стилей. Очень интересны наблюдения акад. В. Н. Перетца над правкой тек­ста русского перевода книги: «Юности честное зерцало» (1717)*!. Здесь ярко обнаруживается принцип замены «простых, вульгарных выражений» более важными, книжными, церковными или канцеляр­скими — принцип, отражающий стилистические колебания светско-де-лового языка. Например, исправлены: буде (случится дело) на еже­ли; поругание на презрение; не сможа стерпеть на не могущи стер' петь; хозяйкам на госпожам и др. под/ Характерны также для стиля эпохи приемы смешения грубого просторечия с торжественными сла­вянизмами в языке переводчика Пауса. Например: вижду во ево; сын божий... в иордан влезает; ср. с одной стороны, такие просторечные

    1 Пит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 2,
    с 247.~

    2 Там же, с. 584.

    3 Поликарпов Ф. Предисловие к «Лексикону треязычному». М., 1704.

    * Перети, В. Н. Историко-литературные исследования и материалы. СПб.,

    1902, т. 3. с 230-231.

    71 -

    выражения, как подмески не было, не замай, праруха, прамолвишся, мочь (имя сущ.), покойны местечки и т. п., с другой — такие архаиче­ские славянизмы: достизаю, гонзай, выну, внезапу, суесловие, духо-рожденный, доброчастие, пакирождение и т. д. Акад. В. Н. Перетц был прав, считая этот прием «смешения слов вульгарных с торжест­венными, церковнославянскими» особенностью русского литературно­го языка первой трети XVIII в. Ср. у В. К. Тредиаковского в языке переложений псалтыри: Услышит он, лишь мне завыть... При моем



    толиком , реве... В должном праве понесись Хотя б колико не щи-

    тился... Расхищали те с. задов '.

    Ср. у Ан. Кантемира в примечаниях к переводу «Разговоров о множестве миров» Фонтенеля (1730)—объяснение научных терминов и непонятных слов: «Глобус. Тело со всех сторон круглое, каков есть мячь, по руски куля» (с. 50). «До гниды. Во французском стоит до подкожного червяка, я гниду употребил для того, что и довольно ма­ла, и нам «знакомее» (с. 96). «Акциа. Продажа публичная, в кото­рой тот купец, кто больше дает. Вязка по руски» (с. 23) и др. под.*2

    Правда, светско-литературный язык Петровской эпохи, вырастав­ший из публицистической и деловой речи, по своему назначению и значению был вообще народнее (если можно так выразиться), чем церковнославянский язык. Он был ближе к стилям живой устной речи и свободнее от стеснений церковнокнижной риторики. Кроме то­го, он быстрее и живее отражал идеологию правительства, более гиб­ко приспособлялся к его программе.

    В Петровскую эпоху светско-деловой язык решительно выступил в роли средней нормы литературности. Поэтому для истории русско­го литературного языка небезразличны изменения в социальном и культурно-общественном облике служилой среды. Конон Зотов писал 7 октября 1713 г. Петру I: «Понеже офицеры в адмиралтействе суть люди приказные, которые повинны юриспруденцию и прочие права твердо знать, того ради не худо бы было, если бы ваше величество указал архиерею рязанскому выбрать двух или трех человек лучших латинистов из средней статьи людей, т. е. не из породных, ниже из подлых, для того что везде породные презирают труды (хотя, по пре-порции их пород и имения, должны также быть и в науке отменны пред другими); а подлый не думает более, как бы чрево свое напол­нить. И тех латинистов прислать сюда, дабы прошли оную науку и знали бы, как суды и всякие судейские дела обходятся в адмираль-тействе»2. Таким образом, «средняя статья людей», т. е. разночинная масса служилого и торгового сословия, принимала близкое участие в образовании европеизозанных стилей делового языка.

    Цит. по: Перетц В. Н. Историко-литературные исследования и материалы, т. 3, с. 291-297.

    2 Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 1, с. 157.

    72 -

    § 8. РОЛЬ ЮГО-ЗАПАДНОЙ ЛИТЕРАТУРНО-ЯЗЫКОВОЙ

    ТРАДИЦИИ В ПРОЦЕССЕ СМЕШЕНИЯ

    СТИЛЕЙ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

    Как было сказано выше, во второй половине XVII в. стили рус­ского литературного языка подверглись влиянию юго-западного украино-польского делового языка. Укрепилось много украинизмов и полонизмов, преимущественно в языке высших слоев дворянства и духовенства. «Смешанный» состав этих стилей русского литературно­го языка в первой трети XVIII в. стал сложнее, но в основных своих чертах сохранил ту же двойственную книжно-разговорную природу, ту же широту и свободу колебаний (в зависимости от функции и со­циальной обстановки) между изощренной риторикой церковнославян­ского языка, устарелой фразеологией и однообразным синтаксисом приказно-канцелярского языка и пестрыми формами общественно-бытовой разговорной речи.

    Смешанные формы этого делового языка, совмещающего церков­нославянизмы с элементами приказной речи, с иностранными заим­ствованиями и с бытовой лексикой, особенно интересно наблюдать в письмах таких переселенцев с юго-запада, как Димитрий, митрополит Ростовский: «Дети, — писал он ученикам ростовской духовной шко­лы, — слышу о вас худо: место учения учитеся развращения. Неции от вас и в след блудного сына пошли со свиньями конверсовать. Пе-чалюся зело и гневаюся на вас; а якоже вижду вина развращения вашего та, что всяк живет по своей воли, всяк больший трго ради по­ставлю над вами сеньора господина Андрея Юрьева, чтоб вас муш­тровал, як цыганских лошадей; а вы ему будте покорны, послушливы; а кто будет противен, той пожалован, будет плетью»1. Здесь и цер­ковнославянизмы— неции, печалюся зело, якоже и т. п., и заимство­вания польско-латинского происхождения — конверсовать, сеньор, муштровать, и канцеляризмы вроде: а кто будет противен, той пожа­лован будет плетью, и формы просторечия — всяк больший, цыган­ских лошадей и т. п. Особенно показателен для характеристики того языкового смешения, которое вносилось в русскую литературную речь юго-западной литературной традицией, стиль переписки Димитрия Ростовского с митрополитом Стефаном Яворским. Полонизмы и украинизмы тут располагаются по соседству с латинизмами и цер­ковнославянизмами, в которые подмешана значительная доля быто­вого просторечия. Полонизмы: теды, хоць, зось, жебы, я намеренем, презентовать и др..; сюда же относятся вставки фраз и целых пред­ложений на польском языке; лексические латинизмы (дискуреи и т. д.) и частое употребление латинских слов и фраз: толико безза­коний, толико обид, толико oppressiones вопиют на небо и др. под. Украинизмы: перешкожаю, нехай, тылко, здоровя и т. п. Церковно­славянизмы: тружду купно, благопотребна, в глубину поступи (ао­рист) и т. д. Формы русского просторечия: как в сбитню русском

    1 Чтения в Обществе истории и древностей российских, 1883, кн. 6. Смесь, с 18*1,

    73 —



    мешанина, Стиопка грешник и мн. др. «Встречаются, например, — пишет П. И. Житецкий об этом просторечии, — глагольные формы многократного вида, несвойственные украинскому языку: кармливал, писывали, а также следующие великорусские слова: кушаю, замешкал, авось-либо, вовся ли и пр. Такие и подобные слова составляли обыч­ную принадлежность эпистолярного просторечия и у других земля­ков Димитрия Ростовского, живших на севере. Так, в письмах Стефа­на Яворского к брату читаем: братец, маленько, пущай... В разных письмах Феофана Прокоповича то же самое: письмяцо, писанъице, ре-меслишко, чернчишко, плутец и пр.»1

    § 9. ЗЫБКОСТЬ ФОНЕТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XVIII в.

    Нормы орфоэпии и орфографии литературно-деловых стилей пер­вой половины XVIII в. были очень зыбки. Конечно, тон продолжали задавать высшие слои московского общества. Но само московское произношение все еще не установилось. В нем не прекращалось столк­новение северно- и южнорусских фонетических и морфологических элементов (например, разные степени аканья, колебания в произно­шении звука г, сравнительная степень на -яс и -ее и др. под.2 Диалек­тальные формы вообще свободно жили в разговорной речи высших слоев, так как проблема нормализации литературного произношения встала со всей остротой только в середине XVIII в. В грамматиче­ских руководствах говорилось исключительно о нормах церковной фонетики (например, в рукописи Ленинградской Публичной библио­теки 1725 г.: «Технология, то есть художное собеседование о грамма­тическом художестве»)*1. Церковное произношение, которое в прин­ципе стремилось к приблизительно точному воспроизведению графи­ческих форм книжного текста (т. е. к соблюдению различий между Sue, к сохранению ударяемого е перед твердыми согласными, к вы­говору фрикативного г, к чтению форм — aho, — я?ю и т. п.), врыва­лось в сферу бытового языка и примешивалось к его фонетическим различиям. Генрих Вильгельм Лудольф в своей грамматике (1696) и Тредиаковский з предисловии к «Езде в остров любви» (1730) сви­детельствовали, что многие из образованных людей, особенно из сре­ды духовного сослозия, щеголяя ученостью, даже разговаривали на церковнославянском языке *2. Так широки были пределы фонетиче­ских вариаций в литературно-деловых стилях русского языка высших классов начала XVIII в.

    1 Житеикий П. И. К истории литературной русской речи в XVIII в.—

    ИОРЯС. СПб., 1903, т. 8, кн. 2, с. 17.



    2 См.: Будде Е. Ф Некоторые выводы из позднейших трудов по великорус­
    ской диалектологии.— В кн.: Юбилейный сборник и честь Ф. В. Миллера. М.,

    1899, с. 49-55.

    - 74 —

    § 10. ШИРОТА И СВОБОДА ГРАММАТИЧЕСКИХ (МОРФОЛОГИЧЕСКИХ) КОЛЕБАНИЙ В ЛИТЕРАТУРНОЙ РЕЧИ НАЧАЛА XVIII в.



    Фонетической разнородности повествовательных, публицистиче­ских и деловых стилей русского литературного языка соответствовала широта грамматических различий. Письма и бумаги Петра I, по наб­людению проф. В. А. Богородицкого, «достаточно отражают состоя­ние языка этого времени, давая образцы как простого стиля, так и более торжественного: первый мы встречаем в письмах приятельских и хозяйственно-распорядительных, а второй, изобилующий церковно­славянизмами, — в письмах дипломатических (ср. в последних такие выражения, как протчим войсъком — дат. множ.; о некоторых делех; приступили есмы и т. п.»1. Таким образом, с одной стороны, в этих литературных стилях, особенно при торжественной, риторической экспрессии, встречаются в большом количестве архаические, «славян­ские» формы склонения. Например, формы падежей с переходным «смягчением» задненебного согласного основы (г — з, кц, х— с) вроде: в грамматице и под. (предисловие к «Славенской грамматике» иподиакона Ф. Максимова, 1723), человеци (в «Первом учении отро­ком» Феофана Прокоповича, 1722)*1, формы дат. пад. множ. ч. су­ществительных муж. и ср. р. на -ом, -ем, а также жен. р. типа кость на -ем: войсъком письмах Петра I); болезнем (в «Первом учении отроком», 1722) и др. под.; тв. п. мн. ч. на -ы: с народы (Воинский устав 1716 г.), твердыми указы (Морской устав 1720 г.) и т. д.2; пред. п. мн. ч. существительных муж. и ср. р., а также жен. типа кость на -сх- походех (Воинский устав 1716 г.) и мн. др. под.; формы им. пад. ми. ч. прилагательных на -и, -ии, -ы, -ыя, -а, -ая: святи (в «Пер­вом учении отроком», (1722) и т. п.; другие архаические формы скло­нения прилагательных; церковнославянские формы спряжения; инфи­нитив на -ти в безударном положении: вступати (Посошков. О скудости и о богатстве, 1724, и др. *2; 2-е л. ед. ч. настоящего и будущего времени на -или: можеши (в письме Петра I, 1715) и др. под; даже формы аориста и имперфекта (не всегда в правильном употреблении), например положи, нача, несяше, отвеща, видяше, вни-доша и др. под. («Басни Эзопа», 1700)*3, прииде, подаде (в «Первом учении отроком» Феофана Прокоповича); вообще в области глаголь­ного употребления характерны резкие колебания между архаической системой времен и новым грамматическим типом взаимодействия форм времени и категории вида; формы деепричастия на -юще, -яще: помышляюще, исповедающе (там же) и др. под.

    Приемы пользования этими церковноархаическими грамматически­ми категориями дают материал и для суждения о социальной основе

    ' Богородицкий В. А. Общий курс русской грамматики. 5-е изд. М.—Л., 1935, с. 318. Ср. его же. Московское наречие двести лет назад.— Уч. зап. Казан­ского университета, 1902, кн. 2, с. 1—8.

    См.: Будде Е. Ф. Очерк истории современного литературного русского язы­ка (XVII—XIX век).— В кн.: Энциклопедия славянской филологии. СПб., 1908, вып. 12, с. 42.

    75 —

    того или иного стиля, так как в дворянском языке пристрастие к грамматическим архаизмам церковнославянского типа сопровожда­лось постоянными ошибками в их употреблении. Возникал своеобраз­ный конфликт употребления и значения.

    Особенно остро разрыв между грамматическими архаизмами цер-ковнокнижной речи и живым грамматическим сознанием продуктив­ных форм и категорий ощущался в области времен и видов глагола. В то время как в высоких стилях «славянского диалекта» культивиро­вались книжноархаические разновидности прошедшего времени (ао­рист, имперфект, сложные формы прошедшего времени)1, а категория вида лишь смутно предчувствовалась в искусственном разграничении количественных оттенков разных форм времени, традиция живой рус­ской речи уже явственно различала формы видов — совершенного и несовершенного, дифференцированных не только количественно, но и качественно, и возмещала видовыми различиями утрату былого мно­гообразия времени. С другой стороны, именно в светско-деловых и повествовательных стилях русского литературного языка (особенно энергично со второй половины XVII в.) проявляются смело и сво­бодно черты московского и даже областного диалектального просто­речия. Например:


    1. Московские, вернее — южнорусские просторечные формы им. пад. мн. ч. существительных ср. р. на -ы, -и, -ии, -ъи: в письмах и бу­магах Петра I: бо.югы, бревны, вороты (т. VI, с. 171); деревьи (т. VI, с. 38); колесы, писании, писъмы (т. I, с. 17) и др. Эти формы получают особенное развитие и распространение в русском литератур­ном языке с Петровской эпохи2. Ср. у В. К. Тредиаковского в «Раз­говоре об ортографии»: «Многие не токмо говорят, что проститель­нее, но и пишут: рассуждении, повелении вместо рассуждения, пове­ления *4.

    2. Формы род. пад. множ. ч. на -ей (вместо старых -ъ, -ь) в су­ществительных жен. р на -а: пашей («Письма и бумаги Петра Вели­кого»), пулей (Посошков), — формы, еще довольно слабо проявив­шиеся к концу XVIII в., но умножившиеся к его середине3.

    3. Формы род. пад. мпож. ч. на -ов, -ев от существительных ср. р.: примечаниев (указание Тредиаковского: «Разговор об ортографии», с. 223); трактованиев (письмо Бирона к Кантемиру); здоровьев («Экстракт», 1746)4 и др.; ср. также распространение окончаний -ов, -ев у имен существительных, от которых образуется форма им. пад. мн. ч. на -ья 5.

    4. Еще не очень многочисленные, но характерные обнаружения

    1 См.: Булич С. К. Церковнославянские элементы в современном литератур­
    ном и народном русском языке. СПб., 1899, с. 369—373.

    2 См.: Обнооский С. П. Именное склонение в современном русском языке.
    Л., 1930, вып. 2, с. 112, 125, 126.

    См. там же, с. 201. Впрочем акад. А. И. Соболевский утверждает, что эти формы «уже нередки в памятниках XVI—XVII вв.»:— В кн.: Соболевский А. И. Лекции по истории русского языка. 4-е изд. СПб., 1907, с. 179.



    4 См. там же, с. 251—252.

    5 См. там же, с. 275—283.

    76 —

    форм на -ов, -ев, в род. пад. мн. ч. от существительных женск. рода на -а: старых азбуков («Письма и бумаги Петра Великого», т. с. 54); бомбов (там же, часто); люнетов (Первые русские «Ведомо­сти», 73); субсидиев (Кантемир) и др. под; невеждов (Димитрий Ростовский. Розыск о брынской вере, л. 39 об., с. 326)'.


    1. Севернорусские формы сравнительной степени на -яе.

    2. Широко и свободно употребляются глагольные формы много­кратного вида на -ывать, -ивать и т. п.

    Вообще смешение церковнославянских архаических и русских, не­редко просторечно-диалектальных форм еще не сдерживается твердой грамматической регламентацией, подчиненной канону разных литера­турных стилей. Смутные отголоски старинной теории трех стилей, поддержанной юго-западными риторнками, заглушаются бурным бро­жением и резкими столкновениями двух разных стихий — стилей фео­дального церковнолитературного языка и свежих, но неупорядочен­ных волн общерусской деловой и разговорной речи.

    § 11. СТИЛИСТИЧЕСКАЯ ПЕСТРОТА И НЕОРГАНИЗОВАННОСТЬ В СФЕРЕ СИНТАКСИСА

    Еще большая пестрота и неорганизованность господствовали в сфере синтаксических форм. Тут можно наблюдать и характерные для старого, примитивного письменно-делового языка «присоедини­тельные» разговорные бессоюзные или связанные союзами и, а, да, но конструкции, которые иногда осложнялись однообразными формами подчинения при посредстве союзов: понеже, дабы, чтоб, для того, что и др. и относительных слов который, кой, где и т. п., в этих слу­чаях нередко образуя цепь «механических» ассоциативных сцеплений. Тут царило смешение разговорных форм с церковнославянскими, книжно-архаическими. Логическое движение было не упорядочено; приемы сочинения и подчинения предложений не были дифференци­рованы. Союзы нагромождались один на другой, свидетельствуя о логической нерасчлененности речи. Формы канцелярского синтаксиса торжествовали. В. К. Тредиаковский осуждал в «Разговоре об орто-графии» такого типа синтаксические группы: «Ежели окончил и ему б перестать вместо ежели окончил, то ему б перестать; хотя сие и правда, то однако молчать надлежит, вместо хотя сие и правда, однако молчать надлежит»2.

    Однако сам Тредиаковский еще не освобождается от ассоциатив­ной раздробленности речи, нередко даже как бы культивируя механи­ческую, логически не упорядоченную сцепку синтагм. «Неумение или сознательное нежелание подлинно связывать отдельные части фразы одним сложным интонационным единством, искусственное присоеди­нение их одна к другой сказываются в любимом приеме Тредиаков-ского... когда он отделяет один (или несколько) из второстепенных

    См.: Аксаков К. С. Ломоносов в истории русской литературы и русского языка.—В кн.: Аксаков К. С. Собр. соч. М., 1875, т. 2, с. 280. 2 Тредиаковский В. К. Соч. СПб., 1849, т. 3, с. 223—224.

    - 77 -

    членов предложения и присоединяет его в самом конце фразы при помощи слов к тому же, также и», — например:

    Эрата смычком, ногами

    Скачет, также и стихами...

    Бледен зрак и суров, сверкающи очи

    Те же и вттадши еще...'

    В простейших конструкциях синтаксическим центром был глагол, обставленный немногими дополнениями или определенный одним-двумя наречиями.

    Вот несколько примеров. Из «Записок» И. Желябужского*1 (1682—1709): «А морозы были великие, многие на дорогах помира­ли, также и снеги были глубокие, а вода была великая на Москве, под Каменный мост под окошки подходила и с берегов дворы сносила и с хоромами и с людьми, и многих людей потопила, также церкви многие потопила... вновь святили»2.

    Из «Записок» В. А. Нащокина "2:

    «Онагожь (1716) года в Петербурге весьма было малолюдно, и полков, кроме гарнизона, ничего не было, а были все с государем в немецких краех, а прочего знатного в Петербурге ничего не происхо­дило» .

    «Когда оных пленных вели и, как выше явствует, сам государь, будучи в мундире гвардии, учреждал конвой, и как итить с пленны­ми до крепости, а лейб-гвардии Семеновского полка капитан старшей Петр Иванов сын Вельяминов, в го учреждение своим представлением вмешался, которого государь при всей той оказии бил тростью»4.

    Из «Ведомостей Московского государства» 1702 г.: «В верхотур-ском уезде из новообретенной железной руды много пушек налито, и железа велми много зделано; такова мяхкого и доброго железа из свецкия земли не привозили, а па Москве с провозом станет пуд по 12 алтын»5.

    Из «Ведомостей» 1711 г.:

    «Из Копенгагена сентября в 19 день. Пагуба еще нарочита обхо­дит, в неделю еще 1000 человек умирает, все кладбища уже мертвыми наполнили, того ради огороды прикупили мертвых погребать»6.

    Из письма Петра II к царице Евдокии Федоровне (1727):

    «Мое желание, дабы вас дражайшую государыню бабушку видеть, не меньше есть, как ваше, и я надеюсь, что богу соизволяющу оное нынешней зимы исполнится»7.

    Но рядом в начале XVIII в. жили и более сложные типы синтак-

    Ьонди С. М. Тредиаковский, Ломоносов, Сумароков. — В кн.: Тредиакоа-
    ский В. К. Стихотворения. Л., 1935, с. 65. ' '

    2 Желябужский И. Записки. СПб., 1840, с. 245.

    3 Нащокин В. А. Записки. СПб., 1842, с. 2.

    4 Там же, с. 8.

    5 Цит. по: Харлампович К. В. Ведомости Московского государства 1702 го­
    да.-ИОРЯС. СПб., 1918, т. 23, кн. 1.

    6 Цит. по: Погорелое В. Материалы и оригиналы «Ведомостей» 1702—
    1727 гг. М., 1903, с. 94. Ср. также сборник документов: Реформы Петра I. M-,
    1937.

    7 Письма русских государей. М., 1862, с. 74.

    78 —

    си.ческого построения, носящие и в запутанной расстановке слов (с глаголом на конце), и в приемах сцепления предложений, и в от­дельных оборотах отпечаток латино-польского или немецкого синтак­сиса.

    Например, из указа Петра I от 171 I г. 15 июля:

    «Господа сенат! Хотя я николи б хотел к вам писать о такой ма­терии, о которой ныне принужден есмь, однакож понеже так воля божия благоволила и грехи христианские не допустили. Ибо мы в 8-й день сего месяца с турками сошлись и с самого того дня, даже до 10 часов полудня в превеликом огне не точию дни, но и ночи были, и правда никогда, как и почал служить, в такой дисперации не были, понеже не имели конницы и провианту; однакож господь бог так на­ших людей ободрил, что хотя неприятели вяще 100000 числом нас превосходили, но однакож всегда отбиты были, так что принуждены сами закопаться и апрошами яко фортеционами единыя только рогат­ки добывать, и потом, когда оным зело надокучил наш трактамент, а нам вышереченное, то в вышереченной день учинено штильштанд, и потом подались и на совершенный мир, па котором положено все го­рода у турков взятые отдать, а новопостроенные разорить, и так тот смертный пир сим кончился»1.

    Далее шли те «красные» формы выражения, которые в разных видах симметрического расположения слов и композиционных частей следовали правилам и ухищрениям юго-западпой (латиыо-польской) риторики.

    Например, в «Рассуждении» П. Шафирова (1722).

    «И тако аще обратимся к искусству его величества в политиче­ских делах, то усмотрим, что не токмо во оных в свете так многие явные и великие дела сам "показал, что может за лучшего политика почтен быти, но и многих из подданных своих (которые в том почи­тай не малого искусства не имели), привел в такое состояние, что мо­гут равняться с министры других еуропейских народов, и в негоциа-циях политичных и чюжестранных дел с доброю славою должность свою за высоким его величества наставлением отправляют. Аще по­смотрим на воинские дела на земли, то его величество во многих как благополучных, так и злополучных случаях, не токмо сам себя пока­зал великим вождем и храбрым и неустрашимым и рассудительным воином, каковых из его равных едва ли кто в сии веки обрестися мо­жет, но и подданных своих, которые в регулярном воинстве никакого искусства ни знания не имели, в такое состояние и порядок привел, что ныне между лутчих войск в Еуропе почитаются»2.

    Крайнюю ступень занимали славяно-греческие конструкции, восхо­дившие к тем литературным стилям XVII в., в которых «извитие словес» сопровождалось «высотой словес» (ср., например, предисло­вие к «Букварю» Ф. Поликарпова)*3.

    1 Собрание законов Российской империи, т. 4, 2349, с. 716. Шафиров П. Рассуждение, какие законные причины, с. 9—10.

    — 79 —


    1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   35