Скачать 10.92 Mb.


страница8/35
Дата22.01.2019
Размер10.92 Mb.
ТипУчебник

Скачать 10.92 Mb.

Издание третье


1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   35
§ 12. ПРОЦЕССЫ СТИЛИСТИЧЕСКОГО СМЕШЕНИЯ

И СКРЕЩЕНИЯ В ОБЛАСТИ ЛЕКСИКИ

И ФРАЗЕОЛОГИИ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

Синтаксическая пестрота светско-деловых стилей литературного языка сочеталась с разнородностью их лексико-фразеологического состава, с широтой социально-диалектального их объема. Одним кра­ем они уходили в разговорный язык города и в крестьянский язык, включая в себя и областные диалектизмы. В «просторечии» так же, как и в книжном языке, в области лексики и фразеологии не было устойчивых норм, и широко применялись синонимы, диалектологиче­ские дублеты обозначения. Интересны, например, такие параллели в «Книге лексикон или собрание речей по алфавиту, с российского на голанский язык» (1717)*': Постоялой двор, или нослежной двор; постройка, пристяжь, или веревка у шор, которыми лошади тянут; ширинка, или платок, его же пристегивают у малых робят под шею, чтобы платье нг заслинить; брюзга, или журливость (67); хижка, шалаш (69); пень, колода, чурбан, отсечек (195); сосудец, в него же плюют, сиречь плевок (158) и т. д.1. В. Н. Татищев указывал в сво­ем «Разговоре о пользе наук и училищ» на множество просторечных и деревенских слов, которые «до днесь употребляются» в дворянской среде: вот, чють, эво, это, пужаю, чорт, вместо се, едва, здесь, стра­шу, бес и пр. (с. 91), Ср. формы просторечия в сатирах Кантемира.

В сатире I (1729):

...Глупо он лепит горох в стену. Румяный трожды рыгнув Лука подпевает...

Когда все дружество, вся моя ватага

Будет чернило, перо, песок да бумага... Вот для чего я, уме, немее быть клуши советую. Плюнь ему в рожу; скажи, что врет околесну...

В сатире II:

Гнусна бабья рожа...

А благородство мое во мне унывает,

И не сильно принести мне ни какой полый.

Лесть, похлебство не люблю...

Спросить хоть у Нейбуша, таковы ли дрожжи

Любы, как пиво ему, отречется трожжи.

Грозно соплешъ...

Тянешься уж час—другой, нежишься ожидая



Пойла...

Часть (волос) над лоским лбом торчать будут сановиты..

Деревню взденешь потом, на себя ты целу.

Приложился сильный жар к поносному резу.

В сатире III:

Весь вечер Хрисипп без свеч, всю зиму колеег.

Тут-то уж без мелу, Без верви кроить обык, без аршина враки...

' Ср.: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 2, с. 384.

80 —

Глаза красны, весь распух, из уст смердит стервой... Когда примется за что, дрожат руки, ноги, Как под брюхатым дьяком однокольны дроги.

В сатире IV:

Кто всех бить нахалится, часто живет битый... Сколько ногти не грызу и тру лоб вспотелый, С трудом стишка два сплету, да и те не спелы. ... и в зубах вязнет твое слово.

В сатире V:

...И зубы с вином блюет изо уст смердящих. ...ты к работе угож; буде ты охоту Имеешь служить, я дам сносную работу.

Но те же светско-деловые стили другим краем глубоко врезыва­лись в область церковнокнижного языка. Такова, например, в указе о предании проклятию бывшего гетмана Ивашки Мазепы, торжест­венная фразеология «славенского диалекта». «По внешнему образу был сосуд потребен, а потом явился сосуд диаволь. Он оставя свет возлюбил тьму, от нея же внутренния ослепоста ему зеницы» и т. п. Предисловие к «Грамматике» Ф. Поликарпова*2 (1721) обнаружива­ет явный уклон к высокому «славенскому» стилю «еллинского» образ­ца хотя бы в характеристике «богомудрых российских отроков»: «Мнози ныне различная государства пчелоподобно облетающе да от-туду соберут себе благовонныя различных учений цветы, из них же бы могли себе и прочим оных желателем сладкий на славенском ди­алекте сот преводом своим различных языков представити» и т. д. «Треязычный лексикой» Ф. Поликарпова (1704)1 больше всего отра­жал систему «славенского диалекта», хотя нередко включал в себя дублеты, синонимы делового или разговорного языка и просторечные выражения, например: лоно, или пазуха (I, 163)2; извиняюся вину приношу (I, 130); извнутряю, или потрошу (II, 130); яко же ре-щикак наприклад сказать (II, 179); фальшивый, зри лживый (II, 148 об.); фортеца, зри твержа, или крепость (II, 149); франт шут, скомрах (II, 149);-глот, емлет ся у россов за обидлива человека (I, 73); гомон, зри мятежь (I, 75 об.); драка, зри бой (I, 94); дуда, зри труба (I, 95); живот (vita, bios, zoe)—жизнь и животы, богатст-во (I, 106); жижа, уха (I, 106 об); забобоны притворная вера (I, 112); зад главы, или затылок (I, 114); задорю, зри прогневляю; эадышка, зри одышка (I, 114); бабствую, бабю тож (1,5); бичъ, кнут (I, 14 об.); брак, или свадба (I, 32); варница, поварня (I, 39); ви­таю, гощу (I, 47); вожатый, зри вождь (I, 52); возглавие, подушка (I, 53); выкидок, зри изверг (I, 65 об.); захапляю, зри похищаю (I, 123 об.); конура, зри пещера; крадебница, воровка (I, 155); могу-та, зри сила (I, 171 об.); мешанина, смесь (I, 178); няня, зри дето-

1 См.: Поликарпов Ф. Лексикон треязычный сиречь речений славенскнх, ел-линогреческих и латинских сокровище из различных древних и новых книг со­бранное и по славенскому алфавиту в чин расположенное. М., 1704. В скобках указаны тома и страницы лексикона.


4-1081

— 81 —


водница (I, 201 об.); пора, зри время (II, 23 об.); постройка, зри созидание (II, 27); притон, зри прибежище (II, 57); рожа, зри лиуе (II, 83); скус, зри екус (II, 97); смрад, вонь тоже (II, 102 об.); охаб-ка, зри объятие (II, 178); оковрач, очник, окулист (I, 203 об.) и мн. др.

В лексиконе Ф. Поликарпова иногда встречаются выражения живой народной речи и независимо от синонимического параллелизма с церковнославянизмами. Например, баклашка (I, 30); брюхатая же­на (I, 34); возгри сморкаю (I, 58); вошливый (I, 6); гульба (I, 81); корец, ковш (I, 152 об.); обора, зри веревка (I, 203); помело, метла (II, 21); помывки, зри полюй (II, 22); придурь (II, 49 об.); пронюх-лый, зри провонялый (II, 62); прею, зри потею (II, 67 об.); протори, убыток (II, 66) и мн. др. Но, по-видимому, недостаточной полнотой охвата светско-деловой лексики, новых иностранных слов и бытовых выражений и пристрастием к церковнославянизмам, даже архаиче­ской окраски, «Треязычный лексикон» Поликарпова не удовлетворил Петра I. По крайней мере, в 1716 г. 2 января И. А. Мусин-Пушкин писал Ф. Поликарпову об оценке Петра: «История твоя и лексикон... не очень благоугодны были»1. Петр I именно в светско-деловмх сти­лях видел основу новой «европеизованпой» системы русского литера­турного языка.

Таким образом, и в области лексики в эту переходную эпоху об­наруживается брожение и смешение разноязычных и разностильных элементов, сказывающееся в обилии недифференцированных синони­мов. Понятно, что потребность стилистической дифференциации и нормализации языковых форм в новой системе русского литературно­го языка становится все более ощутимой и неотложной.

§ 13. ЯЗЫКОВАЯ ПОЛИТИКА ПРАВИТЕЛЬСТВА

И ПРОЦЕСС МОДЕРНИЗАЦИИ ИДЕОЛОГИЧЕСКОГО

ПРЕОБРАЗОВАНИЯ ЦЕРКОВНОКНИЖНОЙ РЕЧИ

Процесс образования новых литературных стилей посредством смешения элементов церковнокнижной речи с формами светско-дело-вого языка, живой разговорной русской речи с западноевропейскими заимствованиями ускоряется и регулируется правительственными ин­струкциями. Этот процесс был симптомом национализации русского литературного языка, отделения его от профессионально-церковных диалектов и сближения с общественно-бытовыми стилями устной ре­чи. Тот строй литературного изложения, который культивировался Петром I и его сподвижниками, довольно ясно вырисовывается из инструкций переводчикам. И. А. Мусин-Пушкин, один из исполни­телей литературно-переводческих предприятий Петра I, предлагал Ф. Поликарпову исправить «хорошенько» перевод «Географии», «не высокими словами, но простым русским языком, також и лексиконы»: «Со всем усердием трудися и высоких слов славепских класть не на-

1 Цит. по: Браиловский С. Н. Ф. П. Поликарпов-Орлов, директор москов­ской типографии.—ЖМНП, 1894, № 9—11.

- 82-

добеть, но посольского приказу употреби слова». Живая устная речь и формы выражения, выработанные переводчиками посольского при­каза, т. е. публицистические, повествовательные, дипломатические, канцелярские и технические стили, отчасти опирающиеся иа то же бытовое просторечие, иа живой разговорный язык, на формы деловой речи и иа систему церковиокнижного языка, отчасти же обращенные к лексике, фразеологии и семантике западноевропейских языков, пре­имущественно латинского, польского, немецкого и французского,— вот та языковая сфера, откуда пополняется инвентарь «общего» на­ционально-литературного языка.

Система церковнославянского языка объявлялась недостаточной для выражения идеологии реформирующегося общества. Сфера цер­ковнославянизмов в литературно-светском употреблении от этого сужается. Некто Максимович, составивший лексикон латинский с русским толкованием (Рукопись Ленинградской Публичной библио­теки, Q. XVI, № 21), писал в предисловии (1723): «Власть духов­ная, ея же честь учения расширяти, долг нерушимый... о размножении иаук на языках политических не прилагала попечения. Несть дивно, зане духовных лиц прежних времен закоснелый бе обычай никаких кроме церковных, и то греческого чиноположения, с греческого на словенский язык преводиых книг и имети, и читати, и почитати; к иавыкиовению же и учению иностранных языков (кроме словенского и греческого) и малейшего не бысть усердия»1.

Иллюстрацией к этой тенденции — ограничить сферу употребле­ния «славенского диалекта» — и вместе с тем ярким свидетельством непонятности церковнославянизмов для широкой публики, симптомом разрыва между высокой «славенской» лексикой и формами «граждан­ского посредственного наречия» могут служить синонимические пере­воды церковнославянизмов на русский язык в сочинении Дм. Канте­мира «Книга систима или состояние мухамеданския религии» (1722); хранилище магазин или житница; ветрило парус; клятва бож­ба; косный нескорый; овн баран; ковчег сундук; скала ка­менная гора и т. п.2 Принцип национализации церковнославянского языка, сближения его с устной разговорной речью очень ярко и ясно выступает в грамматике иподиакона Федора Максимова (1723)3, где также широко применяется прием перевода церковнославянизмов на иационально-бытовой язык. Например: древле — давно; дондеже — на всякое время; присно — беспрестанно; искони — сначала; аде — здесь; горе— вверху, высоко; далече — далеко; добре — хорошо; зле — худо, неладно; сладце— сладко и т. п. Федор Максимов реши­тельно призывает к литературной канонизации просторечия, к вклю­чению его в систему славянского языка, «ибо многая употребления



1 Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 1,
с. 193—194.

2 Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 2,
с 584.

J См.: Грамматика слазенская в кратце собранная в Грекославенской школе "же в великом Нове Граде при доме Архиерейском. Лета от рождества Христо­ва 1723.

обносима зрятся, а правил себе в славенстей грамматице не имеют. Например: «Давид роди Соломона от Уриииы». Се полагается едино имя прилагательное со отнятием существительного, еже прислыши-мо бывает (т. е. подразумевается) сие: жены; но и просте употребля­ется по сему правилу: яко же сие; держи обема, приразумевается су­ществительное сне — рукама».

Упрощение строя литературного языка, приближение его грамма­тической, лексической и семантической структуры к пониманию ши­роких кругов русского народа, удобопонятность языка — лозунг пра­вительства и живая потребность самого общества. Переводчик Виниус писал Петру I ( 1709) о языке перевода книги по механике: «Унижен­но молю величество ваше, дабы прежде изволил еси тот трактат вы­слушать и свыше данным вам разумом рассудить, от неа кая польза людем будет ли? Понеже автор сего трактата писал зело сокращенно и прикрыто, ие толико зря на пользу людскую, елико на субтиль­ность своего философского письма»1. Относительно перевода книги Пуффендорфа Петр приказывал Гавриилу Бужинскому: «Прошу, да­бы не по конец рук переведена была, но дабы внятно и хорошим штилем»2. Феофан Прокопович в предисловии к переводной книге «Изображение христмано-политического властелина» обращался к Петру (1709), выражая опасение, что перевод не удовлетворит «же­ланию пресветлеишаго величества... отнюд бо невозможно есть... всю темность и стропотность прогнати во преведении па славенский язык киижицы сея»3. Ивана Зотова Петр убеждал в письме от 25 февраля 1709 г.: «Надлежит вам к той книжке, которую ныне переводите, остерегаться в том, дабы внятнее перевесть и не надлежит речь от речи хранить в переводе, но точию сенс выразумев, на свой язык уж так писать, как внятнее»4. Брюс, стараясь оправдать необычность не­которых терминов в переводе на российский язык голландской грам­матики, писал Петру от 6 мая 1717 г.: «И хотя... сыщутся не мало слов, не сходных с простым наречием и со иными лексиконы, однако ж я принужден был следовгти лексикона автора тое грамматики, ко­торый ко мне прислан из Амстердама...»5. Характерно распоряжение Петра синоду (19 апреля 1724 г.) о составлении катехизиса, «...чтоб просто написать так, чтоб и поселянин зиал, или на две: поселяном простяе, а в городах покрасивее , для сладости слышащих, как вам удобнее покажется»5. Тут «славенский высокий диалект» и просторе­чие, простой слог русского «гражданского» языка, противопоставля­ются не только как разные стили литературного языка, но и как со­циально дифференцированные и эстетически ие равноценные типы словесного выражения.

' Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 1, с. 206.



2 Цит. по: Там же, с. 213.

3 Цит. по: Там же, т. 2, с. 216.
* Цит. по: Там же, т. 1, с. 227*;.

5 Там же, с. 302.

6 Цит. по: Там же, с. 181.

— 84 —


Едва ли не самое меткое и точное обозначение того стиля, кото­рый культивировался правительством как норма литературного язы­ка, принадлежит Мусину-Пушкину. Он доносил Петру (10 декабря 1716 г.) о переводе «книжки г. Еразма»: «Я префекту приказал, что­бы исправил и речения б клал некоторые русским обходительным языком»1. Характерно также заявление Ф. Поликарпова о языке пе­ревода «Географии генеральной» (1718): «Преводих сию не на самый высокий славенский диалект против авторова сочинения и хранения правил грамматических, но множае гражданского посредственнаго употреблял наречия, охраняя сеис и речи оригинала иноязычного»". Таким образом, в первой трети XVIII в. пролегла более глубокая и более широкая грань между «славеиским диалектом» и светскими — деловыми, научно-техническими, повествовательными — стилями рус­ского литературного языка. Славенский диалект в XVIII в. становил­ся, по выражению Тредиаковского, «очюнь темен». Иподиакон Федор Максимов, издавая грамматику «с приложением простых речений», указывал, что в прежних грамматиках «обдержатся славянские рече­ния, российски вмале разумеваема»3. Однако даже в пределах свет-ско-деловых стилей вопрос шел не о полном разрыве с церковнокниж-ной традицией, а об ее модернизации, об ее идеологическом преобра­зовании, о выделении из нее живых элементов для последующего развития европеизированной русской литературной речи. Происходи­ло в пределах церковнославянского языка разграничение профессио­нально-культовых церковнобогословских элементов и национально-литературных, секуляризованных обществом. Поэтому не было заме­ны, вытеснения одного языка другим. А. П. Веселовский, русский по­веренный в Вене, доносил Петру о переводах лексиконов: «И мнится мне, что помянутые переводы малого труда к исправлению требуют, а именно Кроликов (т. е. переводчика Феофила Кролика) склоняется на киевское знаменоваиие языка, а Воейков на славянский»4. Итак, дело идет только о грамматической, лексико-фразеологической и сти­листической реорганизации литературного языка, который теперь составлен из смешения русизмов, церковнославянизмов и европе­измов.

Литературный стиль Петровской эпохи, несмотря иа свой смешан­ный состав, не переставал быть и называться «славенским». Перевод­чик Виниус писал Петру от 17 января 1709 г.: «Трактат о механике... на словенский язык преложил»5. В 1715 г. Петр писал Коноиу Зото­ву: «Все, что ко флоту надлежит, иа море и в портах, сыскать книги; также чего нет в книгах, но чинят от обычая, то помнить и все пере­весть на славянский язык нашим стилем, а за штилем их не гнаться»0. 19 ноября 1721 г. Петр велел Синоду распорядиться о переводе иа



1 Цит. по: Пекарский П. П, Наука и литература при Петре Великом, т. 2,
с. 368.

2 Цит. по: Там же, с. 433.

3 Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 1,
с 185.

4 Цит. по: Там же, с. 234.

5 Цит. по: Там же, с. 206, ср. с. 231, 232.

6 Там же, с. 157. ,

— 85 —■


«словенский диалект» труда Пуффендорфа «De officiis hominis et civis» («О должности человека и гражданина»)1. Между русским или «российским диалектом» и «славенским» языком ставился нередко даже знак равенства. Иногда употреблялся и термин «славенороссий-ский язык» (см. письмо к Петру Мусина-Пушкина от 2 октября 1716 г.) для обозначения новой системы русской национально-лите­ратурной речи, сохранившей связь с церковнославянской традицией, но полуосвобожденной от профессионально-церковного гнета.

§ 14. ИЗМЕНЕНИЯ В СТРУКТУРЕ ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКОГО ЯЗЫКА

Преобразование «светских» стилей литературного языка не могло не отразиться на структуре самой церковнокнижной речи. Целый ряд жанров церковнославянского языка, например жанр обличительной, проповеднической литературы, подвергается еще более глубоким воз­действиям светско-деловых и публицистических стилей. Завершается процесс церковной «специализации» и богословской «профессионали­зации» «еллиио-славянских» стилей XVII в. Бывший «восточник», защитник «еллинизма» Ф. Поликарпов в 1723 г. 9 января писал в своем заявлении Синоду: «Книга Григория Богослова Низианзена, с прочими, иже с ней, переведена необыкновенною славянщизною, паче же реши еллииизмом, и затем о ней мнози недоумевают и отбегают. А можно оную вновь превести удобнее, и иеудобопроходные стези в пути гладки устроить»2. В системе церковнокиижного языка берут решительный перевес те семантические, синтаксические, а отчасти и лексико-фразеологические формы, которые принесены юго-запад­ной «славенской» традицией. Но прямые «украинизмы» постепенно вытравляются из русско-славянского языка3. Однако еще Сумаро­ков жаловался, констатируя зависимость ломоносовского высокого слога от украинской традиции: «Лети вместо лёта г. Ломоносов ут­вердил, быв не москвитянином, а не ввел сам собою; ибо малороссия-ня то ввели; а потому, что все школы ими были наполнены; так сие провинциальное произношение и вкоренилось, яко всигды, теби, мья и протчие малорусские испорченные выговоры...», «Знатнейшие наши духовные были ко стыду нашему только малороссиянцы, почти до времени владеющие нами самодержицы», и далее обличалось слепое следование русского духовенства «их неправильному и провинциаль­ному наречию»4. Но если отражения живых форм украинского языка постепенно стушевывались, исчезали, то влияние юго-западной рито­рики долго, до второй половины XVIII в., сохраняло свою силу. Особенности этого фигурально-изысканного стиля церковнославян­ской речи выступают в таком виде: «Заметно увлечение реториче-скою фигуральностью, часто слишком изысканною и однообразною;

' См.: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 1, с. 213.



2 Цит. по: Браиловский С. Н. Ф. П. Поликарпов-Орлов, директор москов­
ской типографии, с. 31.

3 См.: Житеичии П. И. К истории литературной речи в XVIII в., с. 25—28.

4 Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе. М., 1787, ч. 10,
с. 24, 26.

- 86 -


иногда один оборот идет через три страницы. В конструкции речи, конечно, не всегда, ио заметен латинизм: расстановка слов и длин­нота периодов, запуганных вставными предложениями, напоминают латынь, употреблявшуюся в школах. К красотам языка думали при­числить и употребление слов иностранных, которыми со времени Петра были наполнены и официальные бумаги; в поучениях тогдаш­них, конечно, такие обороты не были дики для слуха, каковы, на­пример, следующие: «Посмотри на салдат, не токмо когда в ордер баталии устроеваются, но и когда в екзерцициях воинских обраща­ются, каково чинно, каково с береженнем регулы, каково по науке их артикула прохождение и возвращение, каково по гласу командую­щего соотвечание, словом: дивная армониа». (Слово Кирилла Фло-ринского на освящение храма, 1742). В проповедях часто встречают­ся слова: економия, инструкция, потентаты, екстракт, експеримент, кондиция, презерватива; Иоав называется фельдмаршалом войска Давидова и т. п.1. Внутри сферы самого церковнославянского языка усиливается брожение; происходит дифференциация стилей, некото­рые из них переживают процесс «обмирщения». В языке проповедей Стефана Яворского, слов и речей Феофана Прокоповича «ярко явля­ется характер тогдашнего слога, — эта смесь церковнославянского языка, простонародных и тривиальных слов, тривиальных выраже­ний и оборотов русских и слов иностранных»2. Например, в пропо­ведях Феофана Прокоповича чрезвычайно ярко выражены симптомы «обмирщения» церковнославянского языка; «Естьли бы к нам доб-рии гости, не предвозвестя о себе, морем ехали, узревше их, немощ­но бы уготовати трактамент для них, как же на так нечаянно и скоро нападающего неприятеля мощно устроит» подобающую оборону? едина конфузия, един ужас, трепет и мятеж»3. «...Когда слух пройдет, что государь кому особливую свою являет любовь, как вси возмятут-ся, вси к тому на двор, вси поздравляти, дарити, поклонами почита-ти, служити ему, и умирати за него будто бы готовы, и тот службы его исчисляет, которых не бывало, тот красоту тела описует, хотя прямая харя, тот вводит рода древность из-за тысячи лет, хотя бы был харчевник или пирожник... А с тем, кто в такое добро вбрел, что делается, тот уже и сам себя забыв кто он, не ведомо что о себе меч­тает. Между тем от зеркала ие отступит, и делает экзерцицию, как бы то честно и страшно являти себе, как то и сидети, и постаивати, и поглядывати, и поговаривати»4.

Но, с другой стороны, высокие, торжественные стили «граждан­ского наречия» питаются церковнокнижной риторикой. Для иллюст­рации смешения «высокого славеиского диалекта» с формами евро­пеизированной деловой и разговорно-светской речи можно извлечь яркий материал из панегирика «Сказание радостного и торжествен-



1 Смирнов С. К. История московской Славяно-греко-латинской академии. М.,

1855, с 119-120.



2 Аксаков К. С. Ломоносов в истории русской литературы и русского языка,
с. 252.

3 Феофан Прокопович. Слова и речи. СПб., 1760, ч. 2, с. 54.

4 Там же, ч. 3, с. 34—35.

61 —

ного триумфа, еже сотворися вхождением его пресветлейшего величе­ства, великого государя царя и великого князя Петра Алексеевича, всея Великия, Малыя и Белыя России самодержца, преславного су­ща победителя шведов и внутренних своих врагов (многоглавой гид­ры). Како той великий монарха, сего 1709 года, декабря 21 ...с пле­ненными шведскими генералы, вышними и с нижними офицерами и с прочими шведского короля служительми, со зиамеиы, артиллериею, мунициею, канцеляриею и с прочими различными добычами в своих свышеполученных под Полтавою, Лесным и Переволочною виктори­ях, со славою и помпою велиею, в Москву благоволил есть внити». Здесь встречаются во множестве грамматические и лексические при­меты высокого славенского слога, которые для «обходительного» или «посредственного» гражданского языка той эпохи были церковио-книжиыми архаизмами. Таковы, например, архаизоваиное образова­ние причастия восставших, частое употребление форм аориста: бе, прогна, победи, порази, воздвигоша своя оружиа и т. п.; слова и вы­ражения вроде вознепшуя, абие, обаче; наблюдаются даже формы, лишенные йотации: «... иже... вместо помощи воздвигоша своя оружиа» и т. п. Характерно соседство и столкновение стилистически разнородных словесных рядов — высоких и разговорно-бытовых: «...и те русацы, увидя храбрость вашу, абие оружие брося сами побегут»; «наши воины... задних не­сколько верст гнали, иже ушед стали обозом под местечком П е р е в о л о ч н о и ...» и т.п. Рядом с церковносла­вянизмами располагаются и иноязычные заимствования: «объездя свои полки и всем кураж наговоря, викторию приял»; «и тако мень-ши дву часов с небеси дарованная, царского величества оружием по­лученная виктория совершилася»; редуты; «советы искусных своих генералов презрев»; «багинетами... поколов» и т.п. Конструкция фразы, предложения, периода является отражением латинского син­таксиса. Ср. хотя бы порядок слов в предложении, которое замкнуто глаголом: «...и тако меньши дву часов с небеси дарованная, царского величества оружием полученная виктория совершилася»; «...како злокозненных тех врагов мысли, яко воду, рассыпа и, яко прах пред лицом ветра, прогна»; «...на редуты государские дерзиовеиио пошел и два редута недоделанных взял» и т. п. Но это смешение и взаимо­проникновение церковнокнижных и светских «высоких», риториче­ских стилей лишь углубляет идеологические и формально-граммати­ческие противоречия между архаическим строем церковной речи, между ее профессионально-культовым характером и живой общест­венно-бытовой основой светского литературного языка.

Отжившие формы церковнославянского языка (вроде форм «сла­венского» склонения, форм со смягчением заднеязычных, форм аориста, имперфекта, деепричастий на -юще, -яще, и т.п.) должны были постепенно выветриться из литературного языка.

На передний план в «обходительном» языке выдвигались русские общественно-бытовые элементы, или тождественные с церковносла­вянскими, или приведенные в большее или меньшее согласие с ними, и «европеизмы».

88 —

§ 15. ПЕРЕЖИТКИ СРЕДНЕВЕКОВОГО ФЕТИШИЗМА В СФЕРЕ ЦЕРКОВНОКНИЖНОЙ РЕЧИ

Однако в семантике русского литературного языка очень долго, до второй половины XVIII в., сохранялись пережитки религиозно-культового, магического отношения к «священным» словам и следы богословско-схоластической интерпретации их. Эта черта отличает главным образом язык духовенства и выходцев из духовной среды. Поучительным примером может послужить Тредиаковский, который после неудачных попыток переустройства литературного языка на основе разговорной речи образованных слоев города вернулся к куль­ту церковнославянского языка (в 50—60-е годы) с возрождением национально-патриотических настроений в правящих сферах. Тредиа­ковский наряду с европейскими замашками обнаруживает характер­ное для церковнокнижника фетишистское отношение к словам, кото­рые в богословском или церковнобогослужебиом языке имели услов­но-символическое, религиозное значение. Адъюнкт Теплов*1 так писал об этом свойстве Тредиаковского: «На всякого сочинителя толк безбожия наводит из маловажных слов... По его мозгу никакого из сих слов прилагательных употребить нельзя: совершенный, беско­нечный, беспредельный, бесчисленный, безмерный, хотя бы такие слова к хлебу, к пище, к народу, к вкусу и пр. приложены были. Тотчас скажет: когда бесчисленный, тогда неограничаемый, а когда неограничаемый, го безначальный, а когда безначальный, то всесо-вершенный, а когда всесовершенный, то самобытный и пр. И после таковых глупостей софистических восклицает как бешеный: «О без­божное утверждение»1.

Очень любопытны для понимания принципов этой магически-бо­гословской интерпретации религиозных понятий, укоренившейся в среде духовенства и разночинцев из духовной школы, замечания Тредиаковского о словоупотреблении Сумарокова. Тредиаковский осуждает сумароковские стихи: Отверзлась вечность, все герои пред­стали во уме моей. «Автор прорицает о прошедшем... и говорит не­право, что ему отверзлась вечность; ибо ему отверзлась вместо ея древность... Вечность единому токмо богу свойственна, а не героям *г. Еще более показательно следующее затем богословско-схоластическое истолкование понятия вечности: «Ежли б я не был совершенно уве­рен, что автор отнюдь не знает богословия, тоб подумал, что он го­ворит о так называемой у богословов предней вечности, aeternitas a parte ante... а от сея, и так же по кончине тварей, пойдет задняя вечность aeternitas a parte post. Но проявления такого церконнобого-словского отношения к слову в сфере литературной речи представля­ли своеобразный атавизм и были свойственны по преимуществу духо­венству. Они были лишены внутренней целостности и последователь­ности. Ведь и Тредиаковский сначала боролся за «обмирщение» ли-

1 Цит. по: Пекарский П. П. История Академии наук в Петербурге, т. 2, с 190.

-99-


тературиого языка, за создание национального русского литератур­ного языка на основе живой устной речи и только потом преклонился пред величественной «славянщизной» высокого слога. И схоластиче­ский номинализм Тредиаковского был далек от словесного фетишиз­ма раскольников.

Чрезвычайно симптоматично, что тот же «вечный труженик» Тредиаковский (в «Слове о богатом, различном, искусном и несход­ственном витийстве»*3) заявляет о необходимости порвать вообще с источниками схоластической образованности, выступая против ис­ключительной роли не только греческого языка, но и латинского (буд­то ои «есть ие начало и основание, а верьх всех наук и знаний»), и призывая к более глубокому освоению западноевропейских языков и западноевропейской культуры.

Резкий удар средневековому фетишизму в сфере церковнославян­ского языка был нанесен реформой азбуки (1708). Это было ярким выражением упадка гегемонии церковной идеологии.

§ 16. РЕФОРМА АЗБУКИ И ЕЕ ЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ ИСТОРИИ ЛИТЕРАТУРНО-КНИЖНОГО ЯЗЫКА

Внешним, однако полным глубокого значения символом расхож­дения между церковнокнижным языком и светским—техническими, публицистическими, деловыми и литературно-художественными — стилями письменной речи была реформа русской азбуки. Новая гражданская азбука приближалась к образцам печати европейских книг. «Это был первый шаг к созданию народного русского письмен­ного языка» (Я. Грот)*', призыв к созданию живого литературного языка '. Церковнославянская графика переставала быть нормой ли­тературности. Она низводилась иа роль иероглифического языка религиозного культа. Изменение графики снимало с литературной семантики покров Священного писания (ср. например, устранение титл над словами, внушавшими благоговение), предоставляло боль­шие возможности революционных сдвигов в сфере литературного языка, открывало более широкую дорогу русскому литературному языку к стилям живого устного языка и к усвоению западноевро­пейских элементов речи. Словом, введение русской гражданской азбуки обозначало упадок церковиокнижной культуры средневековья, утрату церковнославянским языком господствующего положения в структуре русского литературного языка и вместе с тем намечало пути дальнейшей борьбы за создание на народной основе националь­но-русского литературного языка. Правда, реформа графики не была коренной. «Преобразование церковной азбуки для гражданского письма ограничилось почти единственно упрощением и округлением начертаний—сближением их с латинскими буквами»2. Новый шрифт

1 См.: Брандт Р. Ф. Петровская реформа азбуки. М., 1910.

г Грот Я. К. Спорные вопросы русского прапописания.— В ки.: Грот Я. л. Филологические разыскания. СПб., 1899, с. 600, 603.

90 -

«разнился от славянского тем, что в нем сначала были вовсе исклю­чены буквы П, S, ы, W, Ч*-, |, у, v и др. и устранены титлы и силы (т. е. ударения). Остальные буквы изменили свое начертание, приспосо­бившись к латинской графике. Но вскоре были сделаны как бы уступки славянской азбуке: являются силы-ударения, возвращаются буквы Y. W , над i ставятся везде две точки: постепенно начинает употреб­ляться V»1. Таким образом, реформа шрифта, не разрушая в корне графических основ церковнославянской письменности, отражала «пе­реходное», «смешанное» состояние русского литературного языка. Однако значение ее было велико. Усиливалась потребность в более четком разграничении «церковных» и гражданских форм и катего­рий речи. Симптоматична произведенная Тредиаковским в «Разго­воре об ортографии» глубокая критика фонетических и морфологиче­ских оснований церковной графики. Анализ церковной графики сопровождался указаниями на различия в грамматическом строе церковного и гражданского языков (например, формы дат. пад. мн. ч. человеком «точно славенскии, а мы их ныне произносим и пишем че­рез а так: человекам»2, формы им. пад. мн. ч. прилагательные доб­рым, добрыя, добрая «употребляются точно в церковном языке, но гражданский наш инако»3»; «славенскими» же признаются формы аориста, формы двойственного числа4 и др.). Характерно отрица­тельное отношение Тредиаковского к грамматическим утверждениям и правилам «литвина» Мелетия Смотрицкого и архаиста Федора По­ликарпова. Сама мысль Тредиаковского писать и печатать книги «по звонам», т. е. в соответствии с фонетикой живого московского разговорного языка, служит ярким свидетельством растущей в рус­ском обществе потребности национально-языкового самоопределения, эмансипации от феодальной церковнокнижной культуры.

§ 17. ВОЗНИКНОВЕНИЕ НОВЫХ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫХ СТИЛЕЙ

В атмосфере хаотического смещения старых и новых речевых эле­ментов, в атмосфере борьбы церковной и «гражданской» языковых систем, беспорядочного столкновения и механического сцепления на­циональных и чужеязычных форм речи в русском литературном языке начала XVIII в. восходят и развиваются своеобразные ростки новых стилей повествования и лирического выражения.

Они создают оригинальный синтез национально-русской и запад­ноевропейской культуры художественного слова. В этих поэтических стилях обозначаются признаки образно-идеологического приспособ­ления русского литературного языка к художественной системе за­падноевропейского словесного выражения. Но вместе с тем углубля­ется связь литературно-художественной речи с устной народной сло-



1 Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 2,
с 645.

2 Трсдиаковский В. К. Соч. СПб., 1849, т. 3, с. 50.

3 Там же. с. 61 Г2.

4 См. там же, с. 202,

91 —

весностью. Сама структура русского книжного стиха изменяет свои силлабические формы, тонизируясь по русским народно-поэтическим и западноевропейским литературным образцам '.

В этом направлении очень интересные разведки произведены акад. В. Н. Перетцем2. Он доказывает, что Под влиянием общения русских с иностранцами из немецкой слободы и европейцами начи­нает складываться в русском литературном языке своеобразный «ев­ропейский» стиль интимно-лирического выражения. Например, цер-ковнобиблейское мифологическое представление о страсти как огне проявляется теперь в таких фразеологических формах, которые сбли­жены с образами и лексикой западноевропейской лирической поэзии.

Мне же бедному достоить

Искры в пепел закопать...

На сто (что) же в них любовь искры родила,

Иже сердце во мне нещадно жгут.

Мысль меня сиедает.

Надежды лишает,

Невидимо пламень

В сердце зажигает 3.

И те же образы, та же фразеология отражаются в повествова­тельном стиле: «Яко огнь распалилось сердце ея» («История о рос­сийском купце Иоанне и о прекрасной девице Елеоноре»). Любовь, по словам В. Н. Перетца, изображается в виде негасимого огня, за-паляющего душу; любить — это «болети и огнем горети, и сердцем скорбети...». Ср. также в драматической речи «Акта или действия о Петре Златых ключах». «И любовны пламень пространно пылаешь... Растерзаю мое сердце, и виждь, как пылает»4.

В польской любовной лирике: Ogien' srogi pali (Перетц, с. 35). Ср. у Симеона Полоцкого в пьесе «Вдовство»: «Срам возбраняет любве изъявляти, а в персех пламень, нужда есть страдати» (Л. Н. Майков. Очерки из истории русской литературы XVII и XVIII столетий) *2.

Фразеология западноевропейского сентиментального романса и сентиментальной повести обнаруживается и в образах сердечных

' О песенно-стиховом творчестве разных социальных групп в XVII в. см. сборник песеи П. А. Квашнина 1681 года.— В кн.: Сперанский М. Н. Из ма­териалов для истории устной песни.— Изв. АН СССР. Отд. ОН, 1932, 10; ср.: Данилов В. В. Сборники песен XVII столетия Ричарда Джемса и П. А. Квашнина.—ТОДРЛ. М—Л., 1935, т. 2; ср.: Майков Л. Н. О старин­ных рукописных сборниках народных песеи и былии. — ЖМНП, 1880, ноябрь. с. 197—216.

2 См.: Персти, В. Н. Очерки по истории поэтического стиля в России. Эпоха
Петра Великого и начало XVIII столетия. I—IV.—ЖМНП, 1905, № 10, с. 1 —
62. ср. также: его же. Историко-литературные исследования и материалы. СПб.,
1900—1902, т. 1—2.

3 Ср. в немецких стихах В. Монса, любимца царицы Екатерины Алексеевны:
Und also lieb'ich mein Verderben Und heg' in Feuer in meiner Brust*1.

4 Цит. по: Бадалич И. М. Об одном драматическом памятнике Петровского
времени. «Акт или действие о Петре Златых ключах» — ИОРЯС. Л., 1926, т. 31,
с. 252.

92 —

ран — Купидона, уязвляющего стрелами сердце, в символе раненого сердца. В записной книжке В. Монса, содержавшей материалы для будущих любовных посланий на немецком и русском языках, и в его письмах читаем: «...мое сердце ранено... сердечное мое сокровище и ангел и купидон со стрелами, желаю веселого доброго вечера...»

Купило вор прокляты вельми радунтса,

Пробил стрелою серца. лежу без паметн,

Не магу я ачнутца, и очимы плакати:

1 аска великая, серца крававая,

Рудою запеклоса и всо прабитая.

Вы, хороший стрелы, всегда вам услужал.

А ныне ж мое серце люто изнуренно

И стрелою внутрь острою зело простреленно.

Немедля, драгая, милость мне явити,

Ах, рана, смертная в серцы застрелила:

Злая купила насквозь мя пробила.

Видите рану, мне от вас данну;

Прошу вас исцелить, служить вам стану *3.

Ср. у В. К. Тредиаковского в стихотворении «Прошение люб-

ве» .


Покинь, КунИдо стрелы Уже мы все не целы, Но сладко уязвлены Любовною стрелою Твоею золотою '.

Те же образы характерны для повествовательной и драматиче­ской речи начала XVIII в.: «Острыя очей взоры так сердцу моему раны дали, что кроме вас самих никто исцелити не возможет» («Ис­тория о Александре российском дворянине»); «Лютые стрелы кра­сота ваша в сердце мое вонзила» (там же); в «Акте или действии о Петре Златых ключах»: «Стрелю, стрелю вам сердца и дам вам язву зелну»*5.

Одним из общих мест этой сентиментальной фразеологии, воспро­изводящей чувствительную галантность западноевропейского «кава­лера», является также образ оков, плена или образ таяния. Влюб­ленный «тает от любви»:

Аки воск растаяше. Аки воск в печали тает.

В другой песне—у влюбленного, которого уязвил злой Купида,— сердце, «как воск, от огня тает».

Возлюбленная сравнивается с цветком. Сама любовь — «цвет весенний». «Цвет любви»—любовь и ее радости; сердце в горе от неудачной любви, «аки цвет во осени тако иссыхает». Злая судьба, — жалуется автор одной песни, — «не дала расцвесть цвету моему».

«Друг любезный — цвет благоуханнейший» или «цвет благоухан­нейший сапфир драгий прекраснейший...»2

1 Ср. в виршах Симеона Полоцкого «Лица их стрелы в сердца пущают. Не­
опасную вдову уязвляют» («Вдовство»).

2 Цит. но: Персту, В. Н. Очерки по истории поэтического стиля в России.
Эпоха Петра Великого и начало XVIII столетия. I—IV, с. 40—41.

93

В этот сентиментальный строй лирической фразеологии вступают многочисленные образы школьного классицизма, его мифологические аксессуары. Тут действует «Фортуна», вертящая колесо:

Ах злая фзртуна здела!\а так вдруг. Обратила вскоре колом своим вкруг.

Выступает толпа богов древнего Олимпа: Венера, Купидо, Апол­ло, Музы, Волкан, Перзефона, Беллона, Марс, Минерва, Паллада, Еол, Химера, Анфион. Характерно смешение христианской лексики с мифологическими образами классицизма:

Ах, боже, дай милости, Узри мя в жалости, Убий злую Купиду За мою обиду.

Ср. эротически-галантное переосмысление образа ангела: «Оста­юсь мой ангел, верный твой слуга по гроб» (Монс).

Где твоя верна мысль? мой ангел отлетел

(Столетов)

Так в русский литературный язык начала XVIII в. вливается эмоционально насыщенный поток западноевропейской галантной фра­зеологии, соответствовавшей изменившемуся светскому этикету и европеизованным формам светского обхождения, особенно в отно­шениях мужчины и женщины светского общества. «Зарождавшаяся галантность между мужчинами и женщинами высшего, более образо­ванного, сословия породила значительное количество любовных сти­хов»1. «Самая нежная любовь, — пишет о несколько более поздней эпохе (40—50-е годы XVIII в.) А. Т. Болотов*6, — толико подкреп­ляемая нежными и любовными и в порядочных стихах сочиненными песенками, тогда получила первое только над молодыми людьми свое господствие... но оне были в превеликую еще диковинку, и буде где какая проявится, то молодыми боярынями и девушками с языка бы­ла неспускаема»2. Стиль повествования также проникается этим чув­ствительно-галантным тоном. Но эта фразеология в своем лексиче­ском составе обнаруживает типичные для Петровской эпохи формы пестрого, неорганического смешения разных языков и стилей. Лекси­ческой основой как лирического, так и повествовательного стиля продолжают служить церковнославянизмы и вообще слова и выра­жения старого церковнолитературного языка: глаголы, зрак, сицеву, не хощу, обаче, препятие, пресецает, тя обрящу, двоелична, неизгла-голанный и т. п. Сюда же примыкает и морфология этого языка —■ архаические формы склонения со смягчением заднеязычных: мноаи, неподолзе и т.п.: формы склонения нечленных причастий и сравни­тельной степени прилагательных: цветуща, имущи, любезнейша; дее­причастия на -яще, ~юще и т. п ; формы аориста: обретох, принесох,



1 Майков Л. Н. Очерки из истории русской литературы XVI]—XVIII сто­
летий, с. 213.

2 Болотов А. Т. Записки. СПб., 1871, т. 1, с, 179,

94 —



отлучихся, вкоренися, получих и т. д. Не обходится этот язык и без участия приказной лексики: что чинишь; фортуна злая учинила; фортуна злая мне ничему не служит и др.

Глубоки следы польско-украинского влияния, особенно в лириче­ском стиле самого начала XVIII в.: шукати, еднак, мушу (music'), зрадлива (фортуна), красна панна, с великим далем, кохает, в сле­зах уплываги, жерточки жертовать и т. п.1. Ощутительно веяние того пристрастия к варваризмам, «европеизмам», которое так характерно для языка первых десятилетий XVIII в.: афект, конпания, дамы, на­тура, персона и т. п.

И наконец, в очень своеобразной форме выступают русское раз­говорно-бытовое просторечие и отражения народной поэзии. Едва ли прав акад. В. Н. Перетц, утверждая: «Авторы песенок лишь в сла­бой степени вносят словарные особенности простонародной речи, вроде дружечка, не допущает, лапушка и т. п.». На самом деле, раз­говорный язык города играет заметную роль в этом новом стиле — светского выражения галантности и эротических томлений. Харак­терны, например, такие слова и выражения: Ты, сердце, спишь, бес памяти лежишь; лежу бес памяти; не могу я ачнутца...

А я свои глаза Проклятый враг, поть вон.

Мочу слезами. Для ча мне мстишь

Для чево так? я не бывал И милова манишь —

твой враг. Прочь отгоняешь.
Одумайся, от сна пробудися,

Ср. бытовую разговорную речь застольной песни:



Малой вор, куди ты ходишь? Вам, Голицыным скончати.

Дай мие ренско з сахаром. Князь Иван, до тебе я пню,



Брат Масалской, куда ты fipo- Князь Борис, изволь нас ждати:

дишь? Завтра я к тебе приду.

Поднеси нам всем кругом. Дружба наша так велика;

За здоровье, кого мы знаем Хлеб да соль — заемная дела*7,


Дай ему бог, что мы желаем

§ 18. ПРОЦЕСС ФОРМИРОВАНИЯ СВЕТСКИХ

ЛИТЕРАТУРНЫХ СТИЛЕЙ НАЦИОНАЛЬНОГО

РУССКОГО ЯЗЫКА

Новые «европеизированные» формы русской литературной речи, возникавшие в сфере повествования и лирической поэзии, были симп­томом роста и укрепления светских национально-литературных сти­лей. Литературный язык сближался с разговорной речью образован­ного общества. Новые веяния шли от западноевропейской литерату­ры, т.е. новые формы литературного языка создавались в процессе перевода. «Езда в остров любви» (1730) В. К. Тредиаковского (пе-

1 Ср. наличие украинизмов в стихах М. Г. Собакина, одного из раиних пред­ставителей дворянской поэзии первой половины XVIII в. «Характерные для это­го периода русской поэзии особенности языка — украинизмы — имеются налицо и здесь»,— пишет П. Берков в статье «У истоков дворянской литературы XVIII в.»—Так, в оде на 1735 г.: «писать благодарные стихи s (вместо из) сердца иыне», и т. д.— В ки.: Литературное наследство. М., 1933, № 9—10, с 424—425.

_ 95 -


реЕод аллегорической любовной повести Paul Tallement «Voyage a l'is-le d'Amour», Paris, 1713)*1 ярче всего отразила эту потребность в новом языке, ощущаемую европеизировавшимся обществом. В преди­словии от переводчика «К читателю» объявляется о кризисе церков-нокнижного языка, «глубокословныя славенщизны», о необходимости сближения литературного языка с «простым русским словом, то есть каковым мы меж собою говорим», о необходимости разработки сти­лей «мирской», т. е. светской, литературной речи на основе «нашего природного языка»1. Перевод повести Таллемана и выставлялся как творческая попытка содействовать образованию литературного «не-славенского» языка, пригодного к передаче чувств, мыслей и поня­тий реформирующегося русского общества. Социальное значение такой попытки определяется, по словам Тредиаковского, тремя при­чинами. «Первая: язык славенской у нас есть язык церковной; а сия книга мирская. Другая: язык славенской в нынешнем веке у нас счюнь темен; и многия его наши читая неразумеют; а сия книга есть сладкия любви, того ради всем должна быть вразумительна. Третия: которая вам покажется может быть самая легкая, но которая у меня идет за самую важную, то есть, что язык славенской ныне жесток моим ушам слышится, хотя прежде сего не только я им писывал, но и разговаривал со всеми: но зато у всех я прошу прощения, при ко­торых я с глупословием моим славенским особым речеточцем хотел себя показывать». Между тем современники говорили об этом пере­воде, что «Тредиаковский пренебрег духом родного языка, слишком следуя французскому словосочинению»2 (свидетельство Мюллера). Анализ языка этого перевода, как и других переводных и ориги­нальных повестей первой половины XVIII в., приводит к выводу, что в разных комбинациях и в разных пропорциях здесь наблюдается то же смешение русских (с примесью живой народной речи), церков­нославянских и западноевропейских элементов литературного языка, как и в лирической поэзии. При этом польская струя начинает по­степенно иссякать и замещаться немецкой и французской (особенно

' Литературные нормы «природного языка» В. К. 1 реднаковский ищет в речи дворянской знати и просвещенной буржуазии: «С умом ли общчим употреб­лением называть, какое имеют деревенский мужики, хотя их и больше, нежели какое цветет у тех, который лучшую силу знают в языке? Ибо годится ль пе­ренимать речи у сапожника, или у ямшчика? А однако все сии люди тем же говорят языком, что и знаюшчии (то есть который или хорошее имеют воспита­ние, или при дворе обрашчаются, или от знатных рождены, или в науках, и в чтении книг с успехом упражнялись), но не толь исправным способом, природ­ным языку, коль искусны. Первый говорят так, как они для нужды могут, но другии, как должно и с рассуждением» (Разговор об ортографии.— В кн.: Тре­диаковский В. К. Соч. СПб, 1849, т. 3, с. 215).

...«Ежели между двемя, или многими такими неважными разностями, ни од­на разумом утверждена быть не может, то я оную праведною называю, которая и от большия части людей и от искуснейшия восприята. Большая часть людей ие пахатники, но учтивый граждане; а искуснейшая, не иеучи грубый, но наука­ми просвешчениыи: обеж не две разные, но одна и таж, что до важности. Ибо, лучше полагаться в том на зиаюшчих и обходительством выцееченых людей, нежели иа нестройную и безрассудную чернь» (там же. т. 3. с. 220).

2 Цит. по: Пекарский П. П. История Академии иаук в Петербурге, т* 2, с. 24.

1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   35