Скачать 10.92 Mb.


страница9/35
Дата22.01.2019
Размер10.92 Mb.
ТипУчебник

Скачать 10.92 Mb.

Издание третье


1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   35

- 96 -

в творчестве высших слоев общества)1. В повести, может быть, не­сколько резче и определеннее выступают различия между разными стилями литературной речи. При общности основных элементов —■ принципы их связи и употребления были неоднородны в письменном языке разных слоев общества. В демократических, «мещанских» сти­лях русской литературы XVIII в. язык более «простонароден», бо­лее близок к устной народной словесности и вместе с тем иногда более архаичен, более скован отмирающими нормами старой церков-нокнижной и приказно-канцелярской грамматики, лексики и фразео­логии. Он менее «литературеп» с точки зрения возобладавших стилей и жанров, ориентирующихся на высшие круги общества. Характерна, например, долгая живучесть украино-польских вирш, кантов, псальм и старинных переводных повестей в «среднем сословии» в течение XVIII в., когда литературные вкусы и стилистические нормы высше­го общества резко изменились. Записи на сборниках вирш и кантов в XVIII в. показывают, что старинная поэзия хранится среди лиц духовного звания, мелких чиновников, купцов, низшего офицерства и солдат, т.е. преимущественно в среде полуинтеллигенции. Рукопи­си старых переводных повестей и романов XVI—XVII вв. также обслуживают читателей из этой среды. Эти архаические литератур­ные жанры, еще не вытесненные новым литературным движением, не могли не оказывать влияния па соответствующие «мещанские» стили литературно-письменного языка. Эти стили, меняясь и впиты­вая элементы «высокой» литературы, почти до самого конца XVIII в. еще остаются на периферии «словесности». История русского лите­ратурного языка в XVIII в. характеризуется ростом и укреплением «европеизированных» литературных стилей, которые растворяют в себе и ассимилируют элементы народно-поэтичесокго творчества.

Обрусение русского литературного языка происходит при посто­янном контакте не только с городским просторечием, но и с крестьян­ской речью. Язык крестьянства, хотя его старательно и проти­вопоставляли барскому, в период отречения от церковнославянщины, являлся естественным союзником нового литературного языка. Од­нако степень демократизации литературного языка была еще очень ограничена, это были лишь всходы нового строя национально-лите­ратурного языка. Тредиаковский в своей речи «О чистоте российско­го языка» (1735) предрекал: «Впредь твердо надеюсь, малый, узкий и мелкий наш. источник, наполнився посторонними струями, возрас­тет в превеликую, пространную и глубокую реку. Довольно с нас ныне и сея единыя славы, что мы начинаем»*2. Но характерно, что тот же «попович» Тредиаковский, Приняв петровскую европеизацию литературного языка («совершеннейший стал в Петровы лета язык, Нежели в прежде его бывшия»), готов считать структурной основой Литературной речи язык «знатнейшего и искуснейшего» дворянства.

1 Ср. список церковнославянских архаизмов, народных выражений, «европе­измов и полонизмов» в языке «Тилемахиды» В. К. Тредиаковского у акад. А. С. Орлова в статье «Тилемахида» В. К. Тредиаковского».— В сб.: XVIII век. М.-Л.. 1935.

97 —

«Украсит оной в нас двор... в слове наиучтивейший, и богатством наивеликолепнейший. Научат нас искусно им говорить благоразум­нейшие... министры, и премудрейшие священноначальники... Научат нас и знатнейшее и искуснейшее дворянство» (Речь о чистоте рос­сийского языка, 1735 г.)1. Ссылки на «общее учтивое употребление» как норму литературного языка находятся и в предисловии к пере­воду «Речей кратких и сильных (1744)*4.

Нормы литературного языка, опиравшегося на разговорную речь высшего общества, по мнению Тредиаковского, необходимо перенести и в сферу высокого слога, «витийства». Так, в «Известии» (1744), сопровождавшем «Слово о терпении и нетерпеливости», Тредиаков-ский объявляет: «Прилагается здесь следующее слово... для сего, да­бы самым делом показать, что истинное витийство может сос­тоять одним нашим употребительным языком, не употребляя мнимо высокого славянского сочинения»2. Но эта задача построения нацио­нального литературного языка, даже в таком социально урезанном и ограниченном виде, была еще не по силам и не по рангу Тредиаков-скому. Язык европеизированного разночинца не соответствовал нор­мам того дворянского вкуса, на который склонен был ориентировать­ся В. К. Тредиаковский. Тредиаковский, несмотря на свои филиппи­ки по адресу «мужицкого», «подлого заблуждения», сам нередко впадал в «подлость»: он не мог освободиться от мещанского просто­речия и от тривиальной церковнокнижности выученика духовной академии. В произведениях Тредиаковского причудливо смешиваются церковные слова и слова самого «подлого» просторечия, архаизмы, варваризмы и многочисленные неологизмы «профессора красноре­чия». Даже в его лучших стихах сталкиваются самым резким образом наиболее далекие по стилистической окраске слова. Например, в торжественной оде:

Петр, глаголю, Российский отбыл с сего века Не внушила вселенна сего необычно, Ибо вещала слаза уж сипко, незычно...

В оде «Вешнее тепло»:



Премножество явилось птиц,

На ветвь с той зетви от поспехи,



Препархивающих певиц:

Вещает аык от иих громчайший,

Что их жжет огнь любви жарчлйший...

От яркой разности гласов,

Котора всюду раздается,

В приятность слуху все мятется

Молчание густых лесов.



То славий, с пламеня природна,

В хврастиниых окутавшись кустах,

Возгласностию, коя сродна,

1 Цит. по: Куник А. А. Сборник материалов для истории Академии наук
в XVI]] в. СПб., 1865, ч. 1, с. 11, 14; ср.: Разговор об ортографии, с. 215—
225*3.

2 Цит. по: Пекарский П. П. История Академии наук в Петербурге, т. 2,
с. 104. Примечание.

- 58 —


К себе другиню в тех местах

Склоняет, толь хлеща умильно,

Что различает хлест обильно;

Токрастель в обоей заре,

Супружку кличет велегласно,

А клик сей слышится нам красно,

Несущийся по той поре.

Там стенет горлица печально,

Рыдая сердца в тесноте.

Как скроет друга место дально.

Сего взывает в чистоте;

Повсюду жавранок поющий

И, зрится вкось и впрямь снующий;

Кипя желаньми солнце зреть.

Взвивается к верьхам пространным,

Путем, бескрильной твари странным;

Так вьясь, не престает сам петь *5.

В записке адъюнкта Теплова приводятся характерные для стиля Тредиаковского вульгарные шутки, которые «у него за bon mot при­емлются», например: вог первая белянка в кузов... да голь нелюдим; с копылья сбился автор и пр.1 Ср. в «Письме к приятелю»1 прилеп­лен, как горох к стене; соваться во все стороны, как угорелой кошке; поправиться с печки на лавку; два гриба в борщ,, говоря по-украин­ски; сам ни шкиля, как говорят, не умеет; ты молокососиха была: в «Разговоре об ортографии»: пригнала нужа к поганой луже т.п.— и все это рядом с церковнокнижными архаизмами вроде нощеденст-во, давцы, возгаасность и т. п. Естественно, что Сумароков находил «изъяснения» Тредиаковского «подлыми»2. Но дело было не в лич­ных задачах и неудачах, а в соотношении и колебании стилей лите­ратурного языка, тем более, что Тредиаковский скоро перешел, под­чинившись возобладавшему стилю, на иной путь.

§ 19. ТЕНДЕНЦИИ К РЕСТАВРАЦИИ

ЦЕРКОВНОКНИЖНОЙ ТРАДИЦИИ

ВО ВТОРОЙ ЧЕТВЕРТИ XVIII в.

Борьба с засильем иностранцев в высшем правительственном и бюрократическом аппарате, рост национального самосознания в рус­ском обществе 40-х годов XVIII в. отразились на понимании лите­ратурных функций церковнославянского языка, особенно в сфере высокого слога.

Стремление ограничить увлечение «европеизмами», искоренить искажения русского языка на немецкий или французский лад вело к переоценке исторической роли церковнославянского языка в сис­теме национального русского литературного языка. Приобретал не­обыкновенную остроту вопрос о регламентации литературных стилей на основе смешения в разных дозах и пропорциях церковнославян­ского языка с народным русским. Исторически целесообразные пути



1 Цит. по: Пекарский П. П. История Академии наук в Петербурге, т. 2,
С 189.

2 Сума роков А, П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе, ч. 10, с. 95.

99 —



решения этого вопроса были найдены не сразу. Обозначились край­ние течения.

Так, новые общественные настроения стремительно отбросили чуткого к веяниям времени Тредиаковского в другую сторону, вернув его к церковным истокам «славянщизны». В 40—50-х годах начина­ется усиленная реставрация литературных прав церковнославянского языка. В это время громче раздаются протесты против засилья за­падноевропейских языков и в то же время еще резче обнаруживается отрыв высоких стилей литературы от русских национально-языковых основ. «На чгож нам претерпевать добровольно скудость и тесноту французскую, имеющим всякородное богатство и пространство сла-венороссийское?...» («Предъизъяснение об ироической пииме» при «Тилемахиде»*1). «Когда некоторый из наших (привыкших к фран­цузскому и немецкому языкам, не имеющим кроме гражданского употребления, а в нашем гражданском сочинении увидевших два, три речения славенские или славенороссийские) восклицают, как будто негодуя, это не по-русси, то жалобы их не в том, чтоб те речения были противны свойству российского языка, но что оные положены не площадные, не рыночные, и словом не подлые, да и знающим знаемые». Таким образом, здесь звучит одновременно про­тест против расширения литературных прав простонародной речи и против нормативного приспособления «высоких» стилей литератур­ного языка к системе французского и немецкого языков. Утвержда­ется значение стилей, организуемых «сланенским языком или уже славенороссийским, непосредственно проистекающим от того»; осо­бенно в таких сочинениях, «когда содержание пишемого или прямо возносится к святилищу божества или принадлежит токмо до свя­щенного обиталища любомудрыя мусы». Торжественные и официаль­ные стили литературного языка архаизуются. Внешним выражением этой архаизации высокого слога являются, между прочим, измене­ния во внешней форме слов, их морфологическая славянизация. «В гражданском языке писать бы по западных выговору, а в церков-нейшем несколько по восточных и правописанию для взора, и произ­ношению для слуха. Сия есть причина, что в «1 илемахиде», нашей (книге, по содержанию своему и языку, высящейся толико над град­скою площадию, колико святый холм Афона превышает подлежа­щую себе дебелобренную в низостях земных основу) Тилемах напи­сан есть и произнесен Тилемах, а не Телемах или не право Телемак; Одхссей или 0.4Vcc, a не У/П'сс или Улхкс; Ментор (Mentor), a не всемерно ложно Мантор; Омир, а не Гомер; Ирой, ироический, а не герой, героический; пиима, а не поэма» и т.д. Такой несколько ар­хаизирующий оттенок принимает борьба с неумеренной «европеиза­цией» внешних форм литературной речи у выходца из духовенства. В 1752 г., перепечатывая «Речь к членам Российского собрания» 1735 г., Тредиаковский подвергает ее систематической обработке, соз­нательно славянизируя и архаизируя свой язык, изгоняя из него эле­менты живой устной и приказно-канцелярской речи. Примеры, из­влеченные П. Н. Берковым для сопоставления двух редакций «Речи», достаточно выразительны:

— 100 —


Издание 1735 г. Издание 1752г.

пред мои представляют очи ...мысленному зрению моему пред­


ставляют...

вижу уже ту любезну, прибыточну, вижу ее уже любезну, плодоноси)-,

честну... похвальну... <

ие будет никаковыя отговорки ...не будет отнюд отречения

...достойным меня несколько быть ва- несколько меня достойным изобря-

шего сообщества найдет щает вашего сообщества

...один все хотя вскатить ...один токмо хотя вскатить

что все чрез меру а сие все безмерно '.

Обличая Сумарокова в склонности к «подлому» словоупотребле­нию, Тредиаковский утверждает, что «толикие недостатки и толь многие как в речах порознь, так и вообще в сочинении, проистекают из первого и глаанейшего сего источника, именно же, что не имел в малолетстве своем автор довольного чтения наших церьковных книг, и потому нет у него ни обилия избранных слов, ни навыка к правильному составу речей между собою»*2. Тредиаковский, по сло­вам Сумарокова, старался в последний период своей деятельности испортить литературный язык «глубокою и еще учиненною самим собою глубочайшею славенщизною», вопреки молодому увлечению своему «простонародным наречием». Отсюда Сумароков выводит мораль: «Истина никакая крайности не причастна»*3.

Преодоление «крайностей» могло быть достигнуто лишь стройным синтезом живых церковнославянских, русских народных и необходи­мых западноевропейских элементов в структуре национального рус­ского языка. Тредиаковский же бросался из одной крайности в дру­гую. Ему не хватало художественного вкуса, «чувства соразмерности и сообразности» (Пушкин) и исторической широты гения. Проблема синтеза национально-языковой культуры и в то же время широкого раздвижения границ литературного языка в сторону живой народной речи была по-разному разрешена двумя великими русскими писате­лями XVIII в. — М. В. Ломоносовым и А. П. Сумароковым.



* * *

Таким образом, в первых десятилетиях XVIII в. проблема созда­ния литературной системы русского национального, «природного» языка и проблема структурного объединения в ней церковнославян­ских, русских и западноевропейских элементов остались не вполне решенными. Хотя и обозначались контуры новых «европейских» сти­лей русского литературного языка, однако роль и соотношение раз­ных социально-языковых стихий в процессе общенационального ли­тературно-языкового творчества еще недостаточно определились и традиции феодальной эпохи в литературном языке еще не были пре­одолены.



1 Берков П. Н. Литературно-теоретические взгляды Тредиаковского.— В кн.: Тредиаковский В. К. Стихотворения. Л., 1935, с. 312—313.

101 —

III. Нормализация трех стилей на основе синтеза народного

и церковнославянского языков.

Распад этих стилей в связи

с расширением национальных

и западноевропейских элементов в литературном языке

§ 1. ПРОБЛЕМА СИНТЕЗА ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКОЙ И РУССКОЙ ЯЗЫКОВЫХ СТИХИЙ

Расширение границ русского литературного языка в сторону жи­вой народной речи, смешение стилей и контекстов (особенно «высо­кого» с «простым»), бурный процесс освоения «внешних» лексиче­ских заимствований из западноевропейских языков, политехнизация языка, осложнение функций и содержания деловой, официально-кан­целярской речи, распад тех идеологических звеньев церковнославян­ского языка, которыми раньше, до XVII в., скреплялась система литературной речи, — все эти явления социально-речевого брожения к 40-м годам XVIII в. умерили свой темп. Процесс демократизации и европеизации русского книжного языка не мог сгладить резких различий между социально-групповыми и стилистическими разно­видностями литературной речи. Русская культура еще не выработала устойчивой системы литературно-языковых стилей и жанров, хотя уже с Петровской эпохи стали рельефно обозначаться новые формы литературного выражения. Стилистические противоречия в литера­турном языке, его хаотическая бессистемность, совмещавшая варва­ризмы, канцеляризмы, просторечие и церковнокнижную речь, отсут­ствие твердых признаков жанра и стиля могли бы быть преодолены или новым синтезом тех языковых элементов, тех стихий, которые и в прошлой истории русского языка имели основное национально-объединяющее значение, т. е. церковнославянского языка и разных стилей русской письменной и разговорно-бытовой речи, или же по­строением новой «европеизированной» структуры русского нацио­нально-литературного языка, которая удовлетворяла бы идеологиче­ским и культурно-политическим потребностям реформирующегося русского общества и вобрала бы в себя основные категории грамма­тики, семантики и стилистики западноевропейских языков, их освоив.

Путь нового синтеза церковнославянской и русской разговорно-бытовой стихий более соответствовал принципам национально-исто­рического реализма и мог скорее всего содействовать демократиза­ции литературного языка. Кроме того, здесь открывалась возмоЖ'

— 102 -


ность на почве новой системы литературных стилей постепенно ассимилировать и национализировать внутренние конструктивные формы западноевропейских языков и освободиться от «внешних» лек­сических заимствований, от «диких и странных слова нелепостей». Западноевропейская струя в литературных стилях начала XVIII в. была еще слишком слаба и поверхностна, чтобы претендовать на равноправие с церковнославянским языком в системе русской лите­ратурной речи.

§ 2. ИСТОРИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ТЕОРИИ ТРЕХ СТИЛЕЙ

С именем Ломоносова — великого реформатора русского языка и создателя первой научной русской грамматики — связана попытка теоретически обосновать новую систему литературных стилей, обус­ловленных взаимодействием церковнославянских и русских, народных элементов в составе литературной речи. Теория Ломоносова извест­на под названием учения о трех стилях. Учение о трех стилях, зна­комое античным риторикам и встречающееся во многих старых сла­вянских риториках XVI—XVII вв., послужило Ломоносову лишь удобной рамкой для схематического разграничения основных стили­стических контекстов русского литературного языка*1. Предпосылки ломоносовской реформы сводились к трем основным положениям: 1) к констатации того, что пределы и функции литературного упот­ребления церковнославянского языка сузились и что реставрация «обветшалых» систем церковнокпижной речи нереальна и нецелесооб­разна, что следует развивать и разрабатывать из круга старой сла­вянской традиции лишь живое, понятное, образно-выразительное и идейно-содержательное; 2) к доказательству того, что живые струк­турные элементы церковнославянского языка необходимо искать в кругу библии, употребительных богослужебных книг, популярных религиозных сочинений вроде прологов *2, житий святых и т. п., т. е. не в старых традициях профессионально-богословской (догматиче­ской, полемической, обличительной) литературы, а в сфере «обоб­ществленной», широко известной массам и признанной государством бытовой практики религиозного культа; 3) к утверждению того ис­торического факта, что формы народной речи являются существен­нейшей составной органической частью структуры литературного языка и что состав и соотношение разных жанров литературы обус­ловлены приемами и принципами смешения и взаимодействия церков­нославянизмов с русизмами.

1 аким образом, Ломоносов делает новый крупный шаг на пути национализации и демократизации русского литературного языка. Уже в своих пометках на экземпляре «Нового и кратного способа к сложению российских стихов» В. К. Тредиаковского Ломоносов (1736) выступает против устарелых и ветшающих церковнославяниз­мов (в морфологии и лексике, вроде .ия, тя, вем, бо), иноязычных заимствований и просторечных вульгаризмов (ср. замену слова — угре

- 103 -


общерусским завтра)1. Любопытен и прогрессивен общий морфоло­гический принцип, выдвигаемый здесь великим реформатором: «Но­вым словам ненадобно старых окончаниев давать, которые неупотре­бительны». Но еще ярче новые национально-демократические тенден­ции ломоносовской реформы выражаются в «Письме о правилах рос­сийского стихотворства» (1739). Тут Ломоносов углубляет ту мысль, что русский литературный язык должен развиваться «соответствен­но его национальному складу, но не. в отрыве от общечеловеческой культуры»2. Он выдвигает такие тезисы:

  1. употребление и развитие языка должно покоиться «на природ­ном его свойстве»: «того, что ему весьма не свойственно, из других языков не вносить»;

  2. необходимо употреблять и углублять «собственное и природ­ное»;

  3. следует «из других языков ничего неугодного не ввести, а хорошего не оставить».

В другом своем рассуждении («О качествах стихотворца рассуж­дение») Ломоносов *3 еще более остро и выразительно формулирует свой взгляд на национальные основы русского литературного языка в виде совета начинающему писателю: «Рассуди, что все народы в употреблении пера и изъявлении мыслей много между собою разнст­вуют. И для того береги свойства собственного своего языка. То, что любим в стиле латинском, французском или немецком, смеху достой­но иногда бывает в русском. Не вовсе себя порабощай однакож упот­реблению, ежели в народе слово испорчено, но старайся оное испра­вить»3. Итак, Ломоносов стоит за «рассудительное употребление» «чисто российского языка», обогащенное культурными ценностями языка церковнославянского. В новом «понятном и вразумительном» литературном языке необходимо «убегать старых и неупотребитель­ных славенских речений, которых народ не разумеет, но при том не оставлять оных, которые хотя в простых разговорах не употреби­тельны, однако знаменоваиие их народу известно»4.

Основные идеи, лежащие в основе ломоносовской системы трех стилей, Ломоносов изложил и развил в рассуждении «О пользе книг церьковных в Российском языке»*4.

Значение церковнославянского языка здесь обосновано и укреп­лено историей. Прежде всего он — восприемник и передатчик антич­ной и христианской византийской культуры, «греческого изобилия»: «Оттуду умножаем довольство российского слова, которое и собст­венным своим достатком велико и к приятию греческих красот по­средством славенского сродно». Из славянского языка вошло в рус­скую литературную речь «множество речений и выражений разума»

1 См.: Берков П. Н. Ломоносов и проблема русского литературного языка

в 1740-х годах.—Изв. АН СССР. Отд. ОН, 1937, № 1, с. 207—210.



2 Там же, с. 204.

3 Цит. по: Берков П. Н. Ломоносов и литературная полемика его времени.
1750—1765. М—Л., 1936, с. 184.

4 Ломоносов М. В. Соч СПб., 1895, т. 3, с 67—68,

— 104 —


(т.е. отвлеченных понятий и научно-философских терминов). Исто­рию русского литературного языка Ломоносов противопоставляет истории литературных языков Западной Европы. Там процесс обра­зования национальных литературных языков был связан во многих странах с отрывом от культуры церковнокнижного языка феодаль­ной эпохи. В отличие от «интернационального» — культового и уче­ного— языка западноевропейского средневековья, именно языка ла­тинского, который был далек от родной национальной речи многих европейских народов, например немцев и поляков, церковнославян­ский язык состоит в прямом, непосредственном, ближайшем родстве с русским народным языком. Церковнославянский язык национализи­рован русской культурой и, будучи «священным» языком религии и цер­ковных книг, в то же время обогащает, развивает народную речь, является неисчерпаемым источником идейного и художественного воздействия на стили общественного языка. Это сродство церковно­славянского и русского языков, по Ломоносову, — непререкаемое до­казательство необходимости строить систему литературного языка русской нации на основе синтеза церковнокиижных и народных рус­ских форм речи. Таким образом, русское общество, стремясь к соз­данию новой системы национального языка, соответствующей идей­ному, научно-техническому и культурному уровню века, может построить ее (по убеждению Ломоносова) не путем огульного отри­цания всей культуры церковнославянского языка, языка средневеко­вой науки и литературы, но в действенном союзе и общении с живы­ми традициями церковнокнижной речи. В этом отношении Ломоно­сов противопоставлял историческую судьбу русского литературного языка истории немецкого и польского языков, т.е. тех европейских языков, которые с XVII в. сильнее всего влияли на русский язык. «Немецкий язык по то время был убог, прост и бессилен, пока в служении употреблялся язык латинский. Но как немецкий народ стал священные книги читать и службу слушать на своем языке, тогда богатство его умножилось и произошли искусные писатели». Напро­тив, богатство и «великолепие» русского литературного языка только возрастают от связи и единения его с родственным церковнославян­ским языком. Когда же церковный язык чужд народу, он только тормозит развитие национального языка. Пример — поляки. «Поля­ки, преклонясь издавна в католицкую веру, отправляют службу по своему обряду на латинском языке, на котором их стнхи и молитвы сочинены во времена варварские по большей части от худых авторов, и потому ни из Греции, ни от Рима не могли снискать подобных преимуществ, каковы в нашем языке от греческого приобретены».

В этой исторической концепции не только утверждается тесная связь между традицией церковнославянской письменности и после­дующим развитием национально-русского языка, но церковнославян­ский язык провозглашается даже хранителем национального единства русского языка. Ломоносов еще в «письме о правилах российского стихотворства» выдвигает ту точку зрения, что славянский язык «с нынешним нашим не много разнится». В «Предисловии о пользе книг церьковных в российском языке» он этот взгляд развивает

- 105 -

дальше. «Народ российский, по великому пространству обитающий, невзирая на дальное расстояние, говорит повсюду вразумительным друг другу языком в городах и селах. Напротив того, в некоторых других государствах, например в Германии, баварский крестьянин мало разумеет мекленбургского или бранденбургского, швабского, хотя все того же немецкого народа». Таким образом, Ломоносов под­черкивает структурное единство национального русского языка, от­сутствие в нем такой резкой диалектной разобщенности, как, напри­мер, в языке немецком. Ломоносов склонен объяснять эту «однород­ность» русского языка, сравнительно слабое отражение в его диалек­тах феодальной раздробленности воздействием церковнославянского языка. «Ломоносов считает церковный язык как бы уравнительным маятником, который своим влиянием сближает расходящиеся диалек­тические формы и задерживает слишком быструю изменчивость языка живого»1.



Действию церковнославянского языка Ломоносов приписывает также историческую устойчивость основного ядра литературного языка. «Российский язык от владения Владимирова до нынешнего веку, больше семи сот лет, не столько отменился, чтобы старого ра­зуметь не можно было: не так как многие народы, не учась, не разу­меют языка, которым предки их за четыреста лет писали, ради вели­кой его перемены случившейся через то время». Таким образом, церковнославянский язык выступает не только как источник и опора национального единства русского языка, но и как конструктивная основа русской литературной речи. Отсюда и вытекают своеобразия теории трех стилей — высокого, среднего и низкого.

§ 3. ТРИ СТИЛЯ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА;

РАЗЛИЧИЯ В ИХ ЛЕКСИКО-ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКОЙ

СТРУКТУРЕ И В СФЕРАХ ПРИМЕНЕНИЯ

КАЖДОГО ИЗ НИХ. РАБОТА ЛОМОНОСОВА

НАД СОЗДАНИЕМ РУССКОЙ НАУЧНОЙ

ТЕРМИНОЛОГИИ

Структура каждого стиля русского литературного языка опреде­ляется соотношением церковнославянских и русских форм речи. Но Ломоносов ссылается только па употребительные, живые в церков­ной традиции элементы книжнославянского языка и устраняет из всех стилей неупотребительные и обветшалые церковнославянизмы, например: обаваю, рясны, свенс и т. п. Церковнобогослужебное упо­требление как составная часть бытового обихода — вот для Ломоно­сова критерий живых и мертвых слов и выражений церковнославян­ского языка. «Российский язык в полной силе, красоте и богатстве переменам и упадку неподвержен утвердится, коль долго церковь Российская славословием божиим на славянском языке украшаться



1 Будилович А. С. М. В. Ломоносов как натуралист и филолог. СПб., 1869, с 95.

— 106 —


будет», — пишет Ломоносов. Эта точка зрения находила опору и в литературной практике Ломоносова. Церковнославянские слова и выражения заимствованы Ломоносовым главным образом из книг богослужебных, т.е. прежде всего они падают па те книги Священно­го писания, которые по преимуществу употребляются в церковном богослужении, а именно: Псалтырь, Апостол, Евангелие. Довольно много заимствований из паремий, а также из церковных песнопений (стихир, ирмосов и т.п.) и молитв1. Ломоносов описывает объем и границы литературного языка — в то же время своего стиля, рисуя «образ природного российского ученого» (т. е. Ломоносова), который «с малолетства спознал общий российский и славенский языки, а достигши совершенного возраста с прилежанием прочел почти все древним славено-моравским языком сочиненные и в церкви употре­бительные книги. Сверх того, довольно знает все провинциальные диалекты здешней империи, также слова, употребляемые при дворе, между духовенством и простым народом»2. Так утверждается прин­цип синтеза разных категорий речи — с точным указанием их иерар­хического соотношения. Но еще важнее произведенная Ломоносовым грамматическая реконструкция литературного «славянороссийского» языка: из него решительно исключаются архаические церковнокниж-ные формы грамматического построения, а те грамматические катего­рии, которые, будучи еще живыми и производительными, сближают литературный язык с церковнокнижной письменностью, заключают­ся в границах высокого слога. Таким образом, «высота» и «низость» литературного слога зависят ог связи его с системой церковнокниж-ного языка. Литературный язык «через употребление книг церков­ных по приличности имеет разные степени: высокой, посредственной, и низкой». Ломоносов к каждому из трех стилей прикрепляет строго определенные жанры литературы. Высоким штилем «составляться должны героические поэмы, оды, прозаичные речи о важных мате­риях... Сим штилем преимуществует российский язык пред многими европейскими, пользуясь языком славенским из книг церковных». Средним штилем рекомендуется «писать все театральные сочинения, в которых требуется обыкновенное человеческое слово к живому представлению действия. Однако может и первого рода штиль иметь в них место, где потребно изобразить геройство и высокие мысли; в нежностях должно от того удаляться. Стихотворные дружеские письма, сатиры, еклоги и элегии сего штиля больше должны дер­жаться. В прозе предлагать им пристойно списания дел достопамят­ных и учений благородных». Низким штилем пишутся комедии, уве­селительные эпиграммы, песни, фамильярные дружеские письма, изложение обыкновенных дел. Стили разграничены не только грамма­тически, лексически и фразеологически, но и фонетически. В рассуж­дении «О пользе книг церковных» Ломоносов остановился бегло

См.: Солосин И. И. Отражение языка и образов, св. писания и книг бого­служебных в стихотворениях Ломоносова.— ИОРЯС, 1913, т. 18, кн. 2, с. 241 — 242.



2 Билярский П. М. Материалы для биографии Ломоносова. СПб., 1865, С. 603—604.

107 —

только на словарном различении стилей. Ломоносов указывает пять групп слов: 1) церковнославянские «весьма обетшалые» и «неупо­требительные»— как, например, обоваю. рясны, овогда, свене и т. п.; 2) церковнославянские слова, хотя в разговоре не употребляемые, но понятные всем грамотным людям: отверзаю, господень, насажден­ный, взываю и т.д.; 3) слова общие и русскому и церковнославян­скому: бог, слава, рука, ныне, почитаю и т.д.; 4) слова русские, неиз­вестные в церковнославянском языке, принятые в разговорной речи культурного общества: говорю, ручей, который, пока, лишь и 5) прос­тонародные слова. Первая категория слов исключается Ломоносовым и изгоняется из живого лексического фонда литературного языка. Смешением других четырех видов слов в разной дозировке образу­ются три штиля: высокий, посредственный (или средний) и низкий1. В высокий штиль, по мнению Ломоносова , входят церковнославян­ские слова, понятные русским, и слова, общие церковнославянскому и русскому языкам. Средний штиль состоит из слов, общих для цер­ковнославянского и русского языков. В нем можно употребить и не­которые русские просторечные слова, но не вульгарные, не слишком «низкие». В него можно подмешать в небольшом количестве «высо­кие» церковнославянизмы, «однако с великою осторожностью, чтобы слог не казался надутым». Низкий штиль чуждается церковносла­вянских слов. Он состоит из разговорно-бытовых, просторечных слов и выражений и допускает «по рассмотрению» даже простонародную лексику *'.

«Такое разделение церковнославянского материала, — говорит акад. А. И. Соболевский, — принадлежит вполне Ломоносову. К не­му подходили Кантемир и Тредиаковский, но лишь отчасти, не да­вая себе отчета. Если бы Ломоносов ограничился этим разделением церковнославянского материала, он сделал бы уже крупное дело. Но он им не удовлетворился. Он присоединил к нему также разделение элементов живого русского языка. Ломоносов понял, что соединение церковнославянских элементов с вульгарными русскими в литератур­ном языке не может звучать приятно для человека с развитым вку­сом, и потому устранил это соединение. Он воспользовался живым русским языком, тем русским языком, которым говорили при цар­ском дворе и в лучшем обществе того времени, но, где было нужно, облагородил его, возвысил и украсил прибавлением тех элементов литературного церковнославянского языка, которые вошли в него из церковных книг, которые действительно были церковнославянскими. Эти элементы были точно определены Ломоносовым».

Ломоносов, регламентируя на национальных началах стили совре­менной ему литературной речи, исходит из идеи непрерывности и преемственности языковой эволюции. Таким образом, Ломоносов «пожелал совместить старину и новизну в одно гармоничное целое, так, чтобы друзья старины не имели основания сетовать о крушении



1 См. статью С. М. Бонди «Тредиаковский. Ломоносов. Сумароков».— В кн.: Тредиакоеский В. К. Стихотворения. Л., 1935.

— 108 —


этой старины, а друзья новизны не укоряли в старомодности»1. Ре­форма Ломоносова имела своей задачей концентрацию живых нацио­нальных сил русского литературного языка. Язык самого Ломоносо­ва не чужд вульгаризмов и разговорных крестьянских диалектизмов даже в высоком слоге *■'. В нем иногда вдруг проступает яркая прос­тонародная областная окраска. Например:

То где лыва кустовата

По истокам вдоль ростибт...2

Из лыв густых выходит волк...3 Пустыня, где быстриною Стрибж моей реки шумит...4

В поэме «Петр Великий»:

Сломив уразину, нагие члены рвут 5.

Ср. в «Оде, выбранной из Иова»:

И тяготу землн тряхнуть

Дабы безбожных с ней сопхнуть б.

Ср. в простом слоге:

Каков то, молвил, лук,

В дожже чагь повредился7

В стихотворении «Зубницкому»:

Никто не поминай нам подлости ходуль

И к пьянству твоему потребных красоуль 8 и т. п.

За эту крестьянскую областную окраску языка, особенно в высо­ком слоге, а также за недостаточно архаическую «славянщизну» Ло­моносова (так же, как и Сумарокова) порицал Тредиаковский:

Он красотой зовет, что есть языку вред:

Или ямщичей вздор, или мужицкой бред.

Пусть вникнет он в язык славенский наш степенный.

Престанет злобно врать и глупством быть надменный...

Увидит, что там коль не за коли, но только

Кладется как и долг — в количестве за сколько.

Не голос чтется там, но сладостнейшнй глас;

Читают око все, хоть гоаорят все глая;

Не лоб там, но чело; не щеки, но ланиты:

Не губы, и не рот, уста там багряниты;

Не нонь там и не вал, но чыне и волна.


1 Соболевский А. И. Ломоносов п истории русского языка (речь на торжест­
венном собрании Академии наук). СПб., 1911, с. 7, 8; ср. также: Карский Е Ф.
Значение Ломоносова в развитии русского литературного языка.— РФВ. Варша­
ва. 1912. т. 67*2.

2 Ломоносов М. В. Соч. СПб., 1891, т. 1. с. 5; лыва лужа, болото; лес,
поросль на болотистой местности, куча наносной поросли в море; ср.: Подвысои,*
кий А. О.
Словарь областного Архангельского наречия. СПб., 1885, с. 84.

3 Там же, с. 14.

Там же. с. 31

T"-im же, т. 1. с. 1 '•Я

Там же, т. 2




4 Там же, с. 5: Сгпсж—русло, фарватер.
s Там же, т. 2, с. 219.

142.


— 109 —

Но где ему то знать, он только что зевает, Святых он книг отнюдь, как видно, не читает. За образец ему в письме пирожной ряд, На площади берет прегнусной свой наряд, Не зная, что писать у нас слывет — иное, А просто говорить по дружески— другое. Славеиский наш язык есть правило неложно, Как книги чище нам писать, коль и возможно. В гражданском и доднесь, однак не в площадном, Славенском по всему составу в нас одном, Кто ближе подойдет к сему в словах избранных, Тот и любее всем писец есть, и не в странных. У немцев то не так, ни у французов тож: Им нравен тот язык, кой с общим самым схож. Но нашей чистоте вся мера есть славенскин, Не щегольков, ниже и грубый деревенский...1

Любопытны также нападки на «простонародность» Ломоносовско­го языка со стороны Сумарокова. Сумароков, например, осуждает в оде Ломоносова чудился («И с трепетом Нептун чудился») как «сло­во самое подлое, и так подло, как дивовался». Фигурирующее позд­нее как пример в грамматике Ломоносова слово грамотка («Написав я грамотку, посылаю за море») в «Епистоле о русском языке» (1748) Сумарокова квалифицируется как слово простонардное («Письмо, что грамоткой простой народ зовет») и т.п.

Стремясь к демократической национализации церковнокнижной речи, Ломоносов вместе с тем ограничивает сферу воздействия на русский язык «чужих», т. е. западноевропейских, языков. «Стара­тельным и осторожным употреблением сродного нам коренного сла-венского языка купно с российским, — пишет Ломоносов, — отвратят­ся дикие и странные слова нелепости, входящие к нам из чужих языков... Оные неприличности ныне небрежением чтения книг цер­ковных вкрадываются к ним нечувствительно, искажают собственную красоту нашего языка, подвергают его всегдашней перемене, и к упад­ку преклоняют».

Любопытно, что даже церковные проповеди того времени, пред­ставлявшие рецидив схоластического проповедничества юго-западных «казнодеев» XVII—начала XVIII в. и бывшие объектом литератур­ных нападений Ломоносова, были переполнены иноязычными заимст­вованиями официально-канцелярского или общественно-политического характера. «Вот образцы смешения лексики в предиках тогдашних ораторов»; «нейтралитета Христос наш не любит», «Иоанн Дамас-кин — философии и богословия прехрабрый кавалер, монашеских ли­ков генерал»; «для науки и всякой експериенции»; «заводили регу-лярство»; под разными претекаами»; «абие декрет оных изречется кеключимому рабу»; «во всероссийскую империю сукцессора из­брать» и т. д. 2



1 Библиографические записки, 1859, № 17, с. 518—520.

2 Берков П. Н. Ломоносов и проблема литературного русского языка в
1740-х годах, с. 221—222. Примеры заимствованы Берковым из книг П. Заве-
деева «История русского проповедничества от XII в. до настоящего времени»
(Тула, 1873) и Г. А. Воскресенского «Придворная и академическая проповедь
в России полтораста лет назад» (М., 1894).

— 110 -


Вместо излишних заимствований Ломоносовым в кругу отвлечен­ных понятий и научной терминологии вводятся неологизмы, образо­ванные из русских или употребительных церковнославянских морфем. Е. Станевич *4 так писал об этом: «До Кантемира, Ломоносова и других наших писателей не было много таких слов, которые потом искусно ими составлены; но из сего еще не следует, чтобы слова сии не существовали в языке нашем; а иначе откуда бы они их почерп­нули? Их не было в сложности, но был их корень... Не было окру ж* ность, которое слово сначала по незнанию согласно с иностранным наименованием называли сиркумференция; но было округ и глаголы кружить, окружить; не было поперешник, вместо которого также пере­водили диаметр. В новейшие времена вздумалось кому-то горизонт небосклоном назвать... Слово сие довольно объясняет описываемую вещь и довольно удачно составлено, но старинное слово обзор не­сравненно лучше сие выражает, представляя моему воображению все пространство мною обозреваемого неба...»1

Избегая иноязычных заимствований, Ломоносов в то же время стремился содействовать сближению русской науки с западноевропей­ской, используя, с одной стороны, интернациональную научную тер­минологию, составленную преимущественно из греко-латинских кор­ней, а с другой стороны, образуя новые русские термины или пере­осмысляя уже существующие слова. В предисловии к своему переводу «Вольфиянской експериментальной физики» (1748) Ломоносов пи­сал: «Сверх сего принужден я был искать слов для наименования некоторых физических инструментов, действий и натуральных пещей, которые хотя сперьва покажутся несколько странны, однако надеюсь, что они со временем через употребление знакомее будут».

Проф. Б. Н. Меншуткин так характеризует значение Ломоносова в образовании русского научного языка: «Столь же значительна роль Ломоносова в создании русского научного языка. Этот язык у нас начинает появляться лишь при Петре I и представляет собой почти исключительно заимствования из иностранного: каждый спе­циалист пользовался немецкими, голландскими, польскими и латин­скими словами для обозначения технических вещей словами, не по­нятными другим. Кто, например, может догадаться, что текен обо­значает чертеж, киянка — молоток, бер — запруда, дак — крыша, кордон—шнурок и т.п. Понемногу стали появляться и химические обозначения, опять-таки совершенно непонятные, как: лавра — кубо­вая краска, тир — жидкая смола, шпиаутер—цинк (это выражение до сих пор имеет хождение на заводах) и научные термины, как-то: перпендикул— маятник, радис—корень, триангул — треугольник, кентр — центр, аддииия — сложение.

Всестороннее знание русского языка, обширные сведения в точных науках, прекрасное знакомство с латинским, греческим и западно­европейскими языками, литературный талант и природный гений по­зволили Ломоносову заложить правильные основания русской тех­нической и научной тремииологпи.



1 Станевич Е. Рассуждение о русском языке. СПб., 1809, ч. 2, с. 4.

111 —

Эти основные положения, которых держался он, а затем после него и другие русские ученые <...> таковы:

а) Чужестранные научные слова и термины надо переводить на
русский язык.

б) Оставлять иепереведенными слова лишь в случае невозмож»


пости подыскать вполне равнозначное русское слово или когда ино­
странное слово получило всеобщее распространение.

в) В этом случае придавать иностранному слову форму, наиболее


сродную русскому языку.

Очень многие из научных выражений на русском языке, состав­ленных соответственно этим правилам самим Ломоносовым, применя­ются нами всеми. Вот несколько примеров: а) воздушный насос, за­коны движения, зажигательное стекло, земная ось, огнедышащие го­ры, преломчение лучей, равновесие тел, удельный вес, кислота, магнитная стрелка, квасцы, крепкая водка, негашеная известь.

Сюда же он присоединил ряд русских слов общераспространен­ных, но имевших иное бытовое значение, как: а) опыт, движение, наблюдение, явление, частица <...> б) горизонтальный, диаметр, квадрат, пропорция, минус, формула, сферический, атмосфера, баро­метр, горизонт, эклиптика, микроскоп, метеорология, оптика, перифе­рия, сулема, эфир, селитра, поташ.

Ломоносовские научные и технические слова и выражения мало-помалу заменили собой прежние неуклюжие термины <...> Он (Ломоносов) положил начало нашему точному научному языку, без которого теперь никто не может обходиться»1.

§ 4. ФОНЕТИЧЕСКИЕ РАЗЛИЧИЯ МЕЖДУ СТИЛЯМИ

Различие трех стилей не сводилось только к словарному и фра­зеологическому составу их. Оно было обосновано грамматически, т. е. подкреплялось фонетическими, морфологическими и синтаксическими особенностями. Разделение языка на три стиля вносило порядок в ту пестроту внешних форм—русских и церковнославянских, которая была особенно характерна для стилей литературного языка конца XVII — первой трети XVIII в. Это была великая грамматическая реформа. Но в области фонетической дифференциации стилей резко обозначались только отличия высокого слога от низкого. «Важному и красноречивому слогу приличен такой же выговор слов» (Ш и ш-к о в).

Орфоэпические принципы высокого слога состояли главным обра­зом в тенденции к оканью, в различении звуков Ь и е, в сохранении ударяемого е перед твердыми согласными (т.е. в сохранении церков­нославянской огласовки е на месте русского о после мягких соглас­ных), в широкой распространенности фрикативного h (звучавшего в тех словах, которые низкий слог знал только с взрывным г), неред­ко в своеобразиях ударения и в особой системе декламативных инто-

1 Меншуткин Б. Н. Жизнеописание Михаила Васильевича Ломоносова.— Изв. АН СССР. Отд. ОН, 1937, № 1, с. 132-134.

- 112 —


наций. Конечно, господство церковнославянских морфем (без полно­гласия, с щ и жд на месте русских чижи т.п.) еще более выделяло высокий слог как особую разновидность литературного языка. Необ­ходимо подробнее рассмотреть орфоэпические нормы высокого слога. 1. О произношении о там, где звучало церковнославянское ударя­емое е (перед твердым согласным), писал Тредиаковский: «ыо... для простых и народных слов несколько»1. А. А. Барсов в своей грамма­тике указывал, что «е под ударением часто переменяется в просторе­чии на ыо: лед, мед, веселый, Семен произносятся: миод, лиод, весио-

лый, Семион. Собственное имя Петр хотя и переменяет в просторечии с на ыо, но когда принадлежит высоким особам, то удерживет е: Петр Великий, Петр апостол, а не Пиотр»2. В «Грамматике» Ломоно­сова правиле перехода е в о было тоже ограничено областью просто­речия. Во-первых, Ломоносов выделял формы склонения и спряже­ния, в которых е оказывается под ударением. Например: «три, трех;

везу, везешь; огонь, огнем, выговаривают в просторечии, триох,

везиош, огниом. Также когда в разных падежах или временах перене­сено будет ударение на е: несу, нес; верста, верст; бревно, бревна,

выговаривают ниос, виорст, бриовна». Во-вторых, Ломоносов указы-

/X /X /X

вал на произношение суффикса иок: кулиок, якориок — в уменьши­тельных на -ек. В-третьих, он давал перечень «имен», в которых ре­комендовалось выговаривать е под ударением, как ио: мед, лед, семга, едрен, лен, овес, орел, осел, пес, перст, пестр, тепл, темен, Петр, Фе­дор, Семен 3.

Таким образом, сфера произношения е первоначально замыкалась простым слогом4. В высоком слоге господствовала церковнославян­ская огласовка. Даже в начале XIX в. А. С. Шишков признавал

звук ио (ё) на месте церковнославянского е перед твердыми соглас­ными «несвойственным благородству и чистоте» книжного языка5. В среднем слоге ё вместо е было окончательно канонизировано ка-рамзинской реформой, хотя в бытовом разговорном языке образован­ного общества оно уже давно преобладало.

2. На неполное «аканье», на тенденцию к чтению звука о как произносительную иор.му высокого слога, помимо косвенных свиде­тельств долго державшегося церковного произношения, указывет так-

1 Тредиаковский В. К. Разговор об ортографии. — В кн.: Тредиаковский В. К.

Соч. СПб., 1849, т. 3, с. 45.



2 Цит. по: Сухомлинов М. И. История Российской академии. СПб., 1878,
вып. 4, с. 280.

3 См.: Ломоносов М. В Российская грамматика. § 94 по I—IV изданиям,
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   35