• Диспозиция как раздел риторики.



  • страница1/7
    Дата18.11.2018
    Размер1.47 Mb.
    ТипИзложение

    Изложение: модели и методы. Аргументация а Тезис б Аргумент. Логическая аргументация в Логические законы


      1   2   3   4   5   6   7


    Диспозиция

    План.


    1. Диспозиция как раздел риторики.

    2. Введение.

    а) Обращение к опыту.

    б) Примеры и иллюстрации.

    3. Основная часть.


    1. Изложение: модели и методы.

    2. Аргументация.

    а) Тезис.

    б) Аргумент. Логическая аргументация.

    в) Логические законы.

    г) Логические обоснования.

    д) Аналогическая аргументация.

    е) Демонстрация. Логические ошибки.

    ж) Теоретическая аргументация.

    4. Заключение.



    Диспозиция как раздел риторики.

    Диспозиция (в переводе на русский - развертывание) классически опре­деляется как искусство организации сообщения, то есть, говоря современ­ным языком, искусство композиции.

    Это раздел риторики фактически представлял собой своего рода "науку развития мысли", давая говорящему возможность ощутить сообще­ние как процесс.

    В рамках естественного членения сообщения была выработана про­стейшая схема - теперь уже универсальная композиционная схема на все случаи жизни, ибо каждая речь состоит из вступления, основной части, за­ключения и (от случая к случаю) отступлений, вне зависимости от того, ка­кова конкретная тема.

    Из соображений порядка приведем названия всех частей есте­ственной композиции, впоследствии сосредоточив внимание лишь на ос­новных:

    1. Введение

    2. Основная часть

    3. 2.1.изложение

    2.2.аргументация

    2.2.1. позитивное доказательство



    2.2.2. опровержение точки зрения противника

    1. Заключение

    5. резюме

    2. Введение в соответствии с концепциями риторов могло открываться оборотами типа:

    • "я беру слово, потому...",

    • "я не оратор",

    • "я буду краток" и мн. др.

    Однако независимо от того, следовал говорящий одной из таких кон­венции или нет, он должен был хорошо представлять себе три основные функции введения:

    - привлекать внимание слушателей ("реклама", в соответствии с совре­-
    менной терминологией);

    - настраивать аудиторию на позитивное восприятие речи ("вербовка"
    союзников);

    • готовить почву для разработки темы (презентация темы).

    В принципе это не означает, что в любом сообщении все эти функции должны были быть представлены имплицитно (явно) и равноценно По­нятно, что решать вопрос о том, какая из функций будет доминирующей какие - подчиненными, следовало применительно к каждому конкретному случаю отдельно. Внимание обращалось прежде всего на характер контак­та, то есть на особенности конкретной речевой ситуации.

    Скажем, такой "старт", как "Сегодня я изо всех сил постараюсь не гово­рить глупостей" выполняет (плохо ли, хорошо - вопрос условий речевой ситуации) сразу все три функции введения, однако зафиксировать отве­чающие за эти функции речевые структуры довольно трудно. Попытаемся тем не менее посмотреть, как это происходит.

    - обычно я говорю глупости, но сегодня - особый случай, который, стало быть, заслуживает внимания, даже если все предшествующие его не за­служивали (привлечение внимания слушателей);

    - я уже много раз старался не говорить глупостей, но получалось это, ви­-
    димо, плохо - так вот сегодня я ради вас приложу все усилия для того,
    чтобы это наконец удалось (формирование позитивного отношения к
    речи);

    - понятно, что вы легко различаете такие вещи, как "глупость" и "не глу-­
    пость", поэтому я постараюсь быть начеку и не обмануть ваших ожида­-
    ний (формирование позитивного отношения к речи);

    - несмотря на то что репутация моя в ваших глазах, скорее всего, не так
    высока, я все же попытаюсь воспользоваться шансом, чтобы изменить
    ее сегодня (формирование позитивного отношения к речи);

    - то, что я намерен сообщить, не принадлежит к разряду обычных глупо-­
    стей, которые я предлагаю вниманию слушателей, - слушателям пред-­
    стоит выслушать нечто действительно значительное (презентация темы)
    и т. д.

    Однако какая бы из функций введения ни доминировала, назначение этой части композиции было одним и тем же- подготовить слушателей к восприятию сообщения. Правда, теперь уже в зависимости от доминирующей функции формы этой подготовки могли варьироваться.

    Реклама рассматривается как доминирующая функция в тех случаях, когда право говорящего на выступление было неочевидным. В подобных усло­виях "взять аудиторию" означает прежде всего убедить ее в необходимости слушать выступающего. Имеются в виду, таким образом, речевые ситуации, в которых аудитория либо вообще не готова к восприятию речи (1), либо не готова к восприятию речи, предлагаемой данным оратором (2).

    Главной из таких рекомендаций была, пожалуй, рекомендация начинать речь с эффектного призыва, причем призыв этот отнюдь не всегда предла­галось связывать с рамками предстоящего контакта. То есть, речевая мо­дель типа "Внимание! Я начинаю говорить!", скорее всего, была бы встрече­на риторами скептически.

    Лучшим типом эффектного призыва считался призыв, реферирующий к обстоятельствам "здесь и теперь", то есть к релевантным в данное время и в данном месте событиям. Мотивировка такой рекомендации была весьма проста: собравшихся "здесь и теперь", со всей очевидностью, объединял интерес к тому, что происходит в данной точке пространства и времени.

    Так, легко, например, предположить, что внимание присутствующих на открытии памятника едва ли удастся всерьез активизировать "эффектным призывом" типа: "Граждане! Мне известно уникальное средство против облысения!": сколь бы сенсационным ни был данный призыв, он находит­ся в явном конфликте с актуальными потребностями и интересами со­бравшихся.



    Классическая риторика в подобных речевых ситуациях как раз и учила идти на поводу у "насущной необходимости" - выявить потребности и ин­тересы аудитории и, воспользовавшись моментом, привлечь ее внимание к тому аспекту события, который остался вне поля зрения присутствующих. В сущности, ребенок из известной сказки Андерсена, воскликнувший: "А король-то голый!", мог бы с успехом продолжать начатую "речь": акти­визировать внимание слушателей ему удалось вполне профессионально.

    Случаи предполагают стимулиро­вание интереса к говорящему. Говорящий фактически должен был дать ау­дитории, в принципе настроенной слушать, быстрый и точный ответ на вопрос о том, почему аудитории придется выслушать именно его. Иными словами, речь шла о мотивировании говорящим своего пребывания на мес­те оратора.

    Многим известна практика так называемых концертов-импровизаций, когда специально собранное жюри оценивает способности артистов-любителей, которым разрешается во время выступления делать практиче­ски все что угодно -лишь бы это привлекло внимание публики.

    Участники таких концертов решают приблизительно те же задачи, что и ораторы.

    И те и другие как бы действуют в соответствии с принципом "покажи, на что ты способен". Однако рекомендованная клас­сической риторикой речевая тактика для подобных ситуаций была ориен­тирована не на презентацию личности оратора, а на презентацию его отно­шения к происходящему.

    Иными словами, не считалось особенной находкой заявление типа: "Лучше меня послушайте!", отчетливо акцентирующее "персону говоря­щего". Социальному одобрению подлежал более изысканный тип авторе-презентации - представление позиции по отношению к событию или по отношению к присутствующим.

    В этом смысле речевая тактика российских "нищих" вполне риториче­ски грамотна: обозначение своей позиции через оборот "сами мы не мест­ные" дает "оратору" преимущество быть выслушанным по причине его маргинального

    (а стало быть, неординарного) положения в представленном социуме. Интерес к говорящему вызывают и речевые структуры, марки­рующие аутсайдеров, например, таким образом: "Я вообще-то не собирался выступать", присутствующим понятно, что, стало быть, произошло нечто из ряда вон выходящее, если не собиравшийся говорить заговорил!

    Вербовка союзников - доминирующая функция для речевых ситуаций, в которых приходится иметь дело с конфликтно настроенной аудиторией. В подобных условиях главная задача говорящего - расположить к себе пуб­лику и добиться от нее "благосклонного внимания" к намерениям оратора. Заметим, между прочим, что такие литературные приемы, как прямые обращения к читателю в случае конфликтных по отношению к нему или неожиданных для него авторских стилистик (булгаковские "воззвания" в "Мастере и Маргарите", например), выполняют, как правило, именно эту функцию: "интимизируя повествование", они фактически служат вербовке союзников.

    Поскольку с речами, произносимыми в негативно настроенной аудито­рии, судебная практика имела дело часто, соответствующая функция была хорошо известна знатокам риторики. В ситуациях такого рода четко реко­мендовалось прибегать к одной из двух тактических моделей речевого по­ведения: тактике снятия противоречий (1) и "отложительной" тактике (2).



    Тактика снятия противоречий базировалась на нарочитой демонстра­ции позитивности оратора по отношению к аудитории. Средствами такой демонстрации как раз и были приемы интимизированного речевого пове­дения, разрушающего барьеры, выставляемые партнером по коммуника­ции.

    Ясно, например, что трудно заставить слушать тебя людей, которым ты предварительно нахамил. И наоборот, любая аудитория легко "покупается" так называемым галантным обхождением. Психологи заме­чают, что именно в ситуации речевого контакта механизм проекции дей­ствует особенно интенсивно: это означает, что слушатели обычно склонны отождествить себя с оратором и через короткое время начинают "подражать" ему в манере речевого поведения.

    Поэтому позитивно и демократично настроенный говорящий имеет больше шансов на успех у собеседника, чем говорящий, чувствующий себя "уполномоченным вещать" (в соответствии с речевой моделью "Я здесь для того, чтобы говорить, вы - для того, чтобы слушать").

    Чаще всего "противоречия" между говорящим и слушающим имеют "фоновый характер". Классическая риторика применительно к подобным случаям утверждала, что противоре­чия такие вовсе не обязательно "называть по имени": опытный лектор, на­пример, найдет тысячу способов быть благожелательным без того, чтобы рассказывать, почему ему следовало бы быть неблагожелательным в адрес данной аудитории.

    Для этого, кстати, существуют вполне традиционные приемы - от "дорогие друзья" или все более входящего в оборот "дамы и господа" до более изощренных формул демонстрации приязни как "единомыслия" (ти­па: "Поскольку у меня нет оснований сомневаться в нашем интересе к те­ме..."; "Вам всем, конечно, хорошо известно, что..."; "Давайте попытаемся разобраться в этом вопросе вместе..." и мн. др.).



    Короче говоря, в соответствии с классическими концепциями снять противоречие значит просто игнорировать противоречие, то есть вести се­бя так, как если бы противоречия не было. Конечно, заставить сразу же полюбить себя как оратора, даже корректно используя сведения из области диспозиции, все-таки трудно, но добиться внимания аудитории вполне и вполне возможно.

    Вторая из рекомендуемых классической риторикой тактик есть отло­жительная тактика. Ее предлагалось пускать в ход тогда, когда "называние противоречия по имени" неизбежно. Имеются в виду случаи, при которых говорящий еще до начала речевого взаимодействия иденти­фицируется слушателями как "чужак" и намерен предложить им кон­фликтную по отношению к их собственной точку зрения.

    Если речевое взаимодействие действительно происходит в таких усло­виях, "вербовка" союзников здесь - задача трудная и часто неблагодарная. Для того чтобы все-таки решить ее (или, по крайней мере, приблизиться к ее решению), знатоки диспозиции предлагали отсрочить момент "выяснения отношений" до тех пор, пока оратор не привел слушателей в "холодное состояние".

    Введение, которое настоятельно рекомендовалось в такого рода обстоя­тельствах, предполагало, например, обращение к речевому опыту слушате­лей, опираясь на который им предлагалось вспомнить "нейтральные" по отношению к актуальной ситуации темы, которые тоже были предметом дискуссий, но при обсуждении которых, скажем, к настоящему времени было достигнуто единство.

    Предполагалось также, что говорящий во введении упомянет о много­ликости истины, о тщетности односторонних характеристик и проч., чтобы создать нейтральный фон речевого взаимодействия и в дальнейшем осто­рожно перейти к предмету разногласий, поместив его в благоприятный контекст.

    Иначе говоря, рекомендовалось стимулировать в слушателях терпи­мость к противоположным точкам зрения вообще и ни в коем случае - тер­пимость к данной точке зрения сразу же. Таким образом оратор выигрывал во времени, отсрочивая прямое столкновение мнений, и, когда наконец (ближе к началу основной части) он осторожно касался предмета разногла­сий, ожидать открытого протеста слушателей уже не приходилось.

    "Фокус" отложительной тактики заключается в том, что слушателям из­начально предлагались внешне нерелевантные темы, фактически усып­ляющие их внимание, а не пробуждающие его. Однако, понятное дело, оперирование во введении внешне нерелевантной темой требовало боль­шого ораторского мастерства, поскольку таким образом оратор фактически вступал в конфликт с насущными потребностями слушателей.

    Хорошим приемом в подобных ситуациях считался прием "временного согласия" говорящего со слушающими - вариант обманной тактики, так­тики обходного маневра. Выражая чужую точку зрения как свою, оратор постепенно заводил рассуждения в тупик, наглядно демонстрируя слуша­телям ложность собственной (а стало быть, и слушателей!) посылки.

    Очевидно, что в обсуждаемых случаях "вербовка" союзников станови­лась основной задачей говорящего. Ради ее решения приходилось на время жертвовать либо темой, либо собственной точкой зрения, строя довольно громоздкую речевую конструкцию, "держать" которую становилось все труднее и труднее. Вот почему иногда в классической риторике можно встретить рекомендации не ходить в чужой монастырь со своим уставом, то есть воздерживаться от публичных выступлений тогда, когда ситуация явно неблагоприятна.

    Презентация темы как основная функция введения предлагается для спокойных речевых ситуаций, в которых соблюдены условия благопри­ятного речевого контакта, то есть слушатели готовы со вниманием отне­стись к тому, что намерен произнести именно данный оратор.

    Наглядный пример - университет­ская лекция: присутствующие на ней вправе ожидать, что речевая инициа­тива будет принадлежать преподавателю, а не одному из студентов, кото­рый вдруг встанет за кафедру и начнет последовательно излагать свою точ­ку зрения по тому или иному, даже, предположим, общеинтересному во­просу. При этом преподавателю (если, конечно, ему еще раньше удалось не испортить отношений с аудиторией) вовсе ни к чему озабочиваться ни "рекламой", ни "вербовкой" союзников: презентация темы во введении - вот чего в соответствии с негласной академической конвенцией от него ожидают. Что касается попыток двигаться в направлении двух других функций введения, то попытки такие в острых случаях даже могут быть квалифицированы как "заигрывание с аудиторией", а это почти всегда оз­начает провал речевых планов говорящего.

    Получается, что такая функция введения, как презентация темы, соот­несена прежде всего с конвенциональными речевыми ситуациями. Трудно, например, придумать какую-нибудь естественную конвенциональную ре­чевую ситуацию, в которой от говорящего ожидается, что он начнет при­влекать к себе внимание аудитории ("заинтересуй-ка нас!") или что он нач­нет вербовать союзников (исключение - избирательные кампании, в ходе которых именно этого, к сожалению, чаще всего и ожидают от кандидата, в то время как следовало бы ожидать изложения программы).

    Между тем конвенциональные речевые ситуации, в которых от говоря­щего ожидается презентации темы уже во введении, принадлежат к разряду чрезвычайно типичных. Например, пациент, приходя на прием к врачу, скорее всего, не должен начинать свою речевую партию ни с эффектного речевого трюка (типа: "Доктор, я передаю свою жизнь из рук Господа в Ваши руки"), ни с заявлений вроде "Поскольку мы с Вами единомышлен­ники...". Единственное, чего ждет от пациента врач,- это презентации "темы" уже в начале сообщения. Или, скажем, покупателю лучше воздер­жаться как от предложений в духе "Будем взаимно бесцеремонны...", так и от признаний продавщице в любви - вполне достаточно назвать товар, ко­торый ему необходим.

    То есть, речевых ситуаций, которые диктуют именно данный тип введе­ния (с презентации темы как доминирующей функцией), чрезвычайно много даже в нашей повседневной жизни. Важно только уметь распозна­вать их и не путать с ограниченным кругом других речевых ситуаций, в ко­торых отношения говорящего и слушателей чем-либо осложнены.

    Однако, разумеется, далеко не все речевые ситуации, предполагающие такой тип введения, конвенциональны: более чем достаточное их количе­ство не предполагает никаких предварительных "соглашений", и в таких слу­чаях только от говорящего зависит, сочтет ли он именно данные условия пригодными для реализации исключительно такой функции введения, как презентация темы.

    Тактика же в данном случае вырабатывается в зависимости от того, на­сколько точно говорящий представляет себе характер контакта, особенно­сти партнера (партнеров) по речевой коммуникации, степень его (их) осве­домленности в теме, уровень его (их) заинтересованности и т. п.



    Заметим еще, что введение, реализующее прежде всего функцию пре­зентации темы, предполагает, как правило, деловую обстановку разговора, и если это так, то этаблирование контакта в направлении функции рекламы или вербовки союзников будет, видимо, означать для слушателей склон­ность говорящего к неуместному балагурству.

    В заключение разговора о введении как части композиции следовало бы, может быть, напомнить, что риторика знала и некоторое количество "традиционно хороших зачинов", годных в принципе при любой доминирующей функции, но непосредственно соотнесенных все же с функцией " привлечения внимания аудитории, - прямой вопрос к слушателям, цитата, наглядный пример, конкретный случай, юмористическое замечание, пословица, поговорка и др. Их популярность объяснялась прежде всего тем, что именно они позволяли "с порога" завладеть аудиторией.

    Безусловно, приемы эти до сих пор актуальны, однако применительно к ним следует помнить о двух вещах. Во-первых, это приемы, пригодные, скорее, для публичных выступлений, нежели для общения в повседневных речевых ситуациях, где от одного из партнеров не требуется "все время го­ворить", между тем как второй "просто слушает". Во-вторых, даже выступая публично, оратор, прибегающий к ним, должен отдавать себе отчет в том, что многие из этих приемов могут быть восприняты аудиторией как своего рода ораторские штампы (в данном случае - штампы зачина). Так, одну из статей замечательного лингвиста В.П. Григорьева открывает остроумное соображение в том духе, что любая научная публикация сегодня обязатель­но использует зачин "Еще Аристотель замечал..." или "Уже Аристотель за­мечал...". Вот почему пользоваться "традиционно хорошими зачинами" следовало бы все же рекомендовать с большой осторожностью.

    а). ОБРАЩЕНИЕ К ОПЫТУ

    ПРЯМОЕ ПОДВЕРЖДЕНИЕ



    Человеческое познание начинается с чувственного восприя­тия. Пять органов чувств человека — зрение, слух, обоняние, ося­зание, вкус — это окна, через которые он воспринимает внеш­ний мир. Чувственный опыт — источник и конечная опора знания. Ссылка на неоспоримые факты является одним из наиболее ре­зультативных способов убеждения.

    Особое значение имеют факты при опровержении. Обращение к надежным фактам, противоречащим ложным или сомнитель­ным утверждениям — самый успешный способ опровержения. Ре­альное явление или событие, не согласующееся со следствиями какого-либо универсального положения, опровергает не только эти следствия, но и само положение. Факты, как известно, упря­мая вещь. При опровержении ошибочных, оторванных от реаль­ности, умозрительных конструкций «упрямство фактов» проявля­ется особенно ярко.

    Прямое подтверждение это непосредственное наблюдение тех явлений, о которых говорится в обосновываемом утверждении.

    Хорошим примером прямою подтверждения служит доказа­тельство гипотезы о существовании планеты Нептун.

    Французский астроном Ж. Леверье, изучая возмущения в ор­бите Урана, теоретически предсказал существование Нептуна и указал, куда надо направить телескопы, чтобы увидеть новую пла­нету. Когда самому Леверье предложили посмотреть в телескоп, чтобы убедиться, что найденная на «кончике пера» планета суще­ствует, он отказался: «Это меня не интересует. Я и так точно знаю, что Нептун находится именно там, где и должен находиться, судя по вычислениям».

    Это была, конечно, неоправданная самоуверенность. Как бы ни были точны вычисления Леверье, до момента непосредствен­ного наблюдения утверждение о существовании Нептуна остава­лось пусть высоковероятным, но только предположением, а не достоверным фактом.

    Обоснование путем ссылки на опыт дает уверенность в истинности таких утвержде­ний, как «Эта роза красная», «Холодно», «Стрелка вольтметра стоит на отметке 17» и т.п. Нетрудно, однако, заметить, что даже в таких простых констатациях нет «чистого» чувственного созерцания. У человека оно всегда пронизано мышлением, без понятий и без примеси рассуждения он не способен выразить даже самые про­стые свои наблюдения, зафиксировать самые очевидные факты.

    Например, мы говорим: «Этот дом голубой», когда видим дом при нормальном освещении и наши чувства не расстроены. Но мы скажем «Этот дом кажется голубым», если мало света или мы сомневаемся в нашей способности или возможности наблюдения.

    К восприятию, к чувственным данным мы примешиваем определенное теоретическое представление о том, какими видят­ся предметы в обычных условиях и каковы эти предметы в других обстоятельствах, когда наши чувства способны нас обмануть.

    Наблюдение всегда имеет избирательный характер. Из множе­ства объектов должен быть выбран один или немногие, должна быть сформулирована проблема или задача, ради решения которой осуществляется наблюдение. Описание результатов наблюдения пред­полагает использование соответствующего языка, а значит, всех тех сходств и классификаций, которые заложены в этом языке.

    Опыт — от самого простого обыденного наблюдения и до слож­ного научного эксперимента — всегда имеет теоретическую со­ставляющую и в этом смысле не является «чистым». На опыте

    сказываются те теоретические ожидания, которые он призван под­твердить или опровергнуть, тот язык, в терминах которого фик­сируются его результаты, и та постоянно присутствующая интер­претация видимого, слышимого и т.д., без которой человек не способен видеть, слышать и т.д.



    Например, обычно географические открытия представляются «чистыми» наблюдениями островов, морей, горных вершин и т.п. Но можно заметить, что и географическое наблюдение имеет тен­денцию направляться теорией, требует истолкования в терминах этой теории. Например, Колумб исходил из идеи шарообразности Земли и, держа постоянный курс на запад, приплыл к берегам Америки. Он не считал, однако, что им открыт новый, неизвест­ный европейцам материк. Руководствуясь своими теоретическими представлениями, Колумб полагал, что им найден только более короткий и простой путь в уже известную Вест-Индию.

    Таким образом, неопровержимость чувственного опыта, фак­тов относительна. Нередки случаи, когда факты, представлявшиеся поначалу достоверными, при их теоретическом переосмыслении пересматривались, уточнялись, а то и вовсе отбрасывались. На это обращал внимание известный отечественный биолог К. А. Тимиря­зев. «Иногда говорят, — писал он, — что гипотеза должна быть в согласии со всеми известными фактами; правильнее было бы сказать — быть в таком согласии или быть в состоянии обнару­жить несостоятельность того, что неверно признается за факты и находится в противоречии с нею».

    Особенно сложно обстоит дело с фактами в науках о человеке и обществе. Проблема, во-первых, в том, что некоторые факты могут оказаться сомнительными и даже просто несостоятельны­ми, а во-вторых, в том, что полное значение факта и его конкретный смысл могут быть поняты только в определенном тео­ретическом контексте, при рассмотрении факта с какой-то об­щей точки фения. Эту особую зависимость фактов гуманитарных наук от теорий, в рамках которых они устанавливаются и интер­претируются, не раз подчеркивал русский философ А. Ф. Лосев. В частности, он писал, что факты всегда случайны, неожиданны, текучи и ненадежны, часто непонятны. Поэтому волей-неволей приходится иметь дело не только с фактами, но еще более того — с теми общностями, без которых нельзя понять и самих фактов.

    Чувственный опыт, служащий конечным источником и кри­терием знания, сам не однозначен, содержит компоненты теоре­тического знания и потому нуждается в правильном истолкова­нии, а иногда и в особом обосновании. Опыт не обладает абсо­лютным, неопровержимым статусом, он может по-разному интерпретироваться и даже пересматриваться.

    Прямое подтверждение возможно лишь в случае утвержде­ний о единичных объектах и их ограниченных совокупностях. Общие же положения обычно касаются неограниченного мно­жества вещей. Факты, используемые при таком подтверждении, далеко не всегда надежны и во многом зависят от каких-то общих, теоретических соображений. Поэтому нет ничего стран­ного, что область приложения прямого наблюдения является довольно узкой.

    Широко распространенное суждение, что в обосновании и опровержении утверждений главную и решающую роль играют факты, непосредственное наблюдение обсуждаемых объектов, нуж­дается, таким образом, в существенном уточнении. Факты — ис­ходный пункт обоснования, но далеко не всегда его конец.

    При подтверждении положений, относящихся к ограничен­ному кругу объектов, твердость фактов проявляется особенно ярко. И тем не менее факты, даже в этом узком своем применении, не обладают абсолютной надежностью. Даже взятые в совокупности, они не составляют совершенно незыблемого фундамента для опира­ющихся на них выводов. Факты значат много, но далеко не все.

    КОСВЕННОЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ



    Наиболее важным и вместе с тем универсальным способом подтверждения в опыте является косвенное подтверждение — вы­ведение из обосновываемого положения логических следствий и их последующая опытная проверка. При этом подтверждение следствий оценивается как свидетельство в пользу истинности самого поло­жения.

    Например: «Тот, кто ясно мыслит, ясно говорит». Пробным камнем ясного мышления является умение передать свои знания кому-то другому, возможно, далекому от обсуждаемого предмета. Если человек обладает таким умением и его речь ясна и убеди­тельна, это можно считать подтверждением того, что его мышле­ние является ясным.

    Известно, что сильно охлажденный предмет в теплом поме­щении покрывается капельками росы. Если у человека, вошедше­го в дом, запотели очки, можно с достаточной уверенностью зак­лючить, что на улице морозно.

    В каждом примере рассуждение идет по схеме: «Из первого вытекает второе; второе истинно; значит, первое также является, по всей вероятности, истинным» (во втором примере: «Если на улице мороз, у человека, вошедшего в дом, очки запотеют; очки и в самом деле запотели; значит, на улице мороз»).

    Однако истинность посылок не гарантирует здесь истинности заключения. Из посылок «если есть первое, то есть второе» и «есть второе» заключение «есть первое» вытекает только с некоторой вероятностью (продолжим рассматривать предыдущий пример: человек, у которого в теплом помещении запотели очки, мог спе­циально охладить их, скажем, в холодильнике, чтобы затем вну­шить нам, будто на улице сильный мороз).



    Выведение следствий и их подтверждение, взятое само по себе, никогда не в состоянии установить справедливость обосновывае­мого положения. Подтверждение следствия только повышает его вероятность. Но ясно, что далеко не безразлично, является выд­винутое положение маловероятным или же оно высокоправдопо­добно.

    Чем большее количество следствий нашло подтверждение, тем выше вероятность проверяемого утверждения. Отсюда рекоменда­ция — выводить из выдвигаемых и требующих надежного фундамен­та положений как можно больше логических следствий с целью их проверки. При этом значение имеет не только количество след­ствий, но и их характер. Чем более неожиданные следствия какого-то положения получают подтверждение, тем более сильный аргу­мент они дают в его поддержку. И наоборот, чем более ожидаемо в свете уже получивших подтверждение следствий новое следствие, тем меньше его вклад в обоснование проверяемого положения.

    Подтверждение неожиданных предсказаний, сделанных на ос­нове какого-то положения, существенно повышает его правдопо­добность. Неожиданное предсказание всегда связано с риском, что оно может не подтвердиться. Чем рискованней предсказание, выдвигаемое на основе какой-то теории, тем больший вклад в ее обоснование вносит подтверждение этого предсказания.

    Например, согласно теории гравитации Эйнштейна, тяжелые массы (такие, как Солнце) должны притягивать свет точно так же, как они притягивают материальные тела.

    Научная экспедиция отправилась в Южное полу­шарие, где наблюдала очередное солнечное затмение. Результаты наблюдений подтвердили, что звезды действительно занимают разное положение на фотографиях, сделанных днем и ночью. Это стало одним из наиболее важных свидетельств в пользу эйнштей­новской теории гравитации.

    Непосредственное наблюдение того, о чем говорится в утверждении, дает уверенность в истинности последнего. Но об­ласть применения такого наблюдения ограничена. Подтверждение следствий — универсальный прием, применимый ко всем утвер­ждениям. Однако этот прием лишь повышает правдоподобие ут­верждения, но не обеспечивает его достоверности.

    Л. Витгенштейн рассматривает такой пример. Члены одного племени считают, что их вождь своими ритуальными танцами способен вызывать дождь. На каком основании мы, европейцы, полагаем, что эти люди ошибочно связывают танец вождя с дож­дем? Если их система взглядов так же согласована, как и наша, то мы не можем судить о них с точки зрения наших представле­ний и нашей практики. Если, допустим, мы ссылаемся на стати­стические данные в пользу того, что ритуальные танцы не имеют никакого отношения к дождям, племенной вождь объяснит нам, что боги капризны, т.е. если после танца дождь идет, это подтвер­ждает, что танец способен вызвать дождь; если после танца дождя все-таки нет, это подтверждает, что боги капризны и не обраща­ют внимания на танец. Этому объяснению, по мнению Витген­штейна, защитник современной картины мира не сможет проти­вопоставить ничего, что было бы убедительным для тех, кого он хочет убедить.

    Общий вывод Витгенштейна скептичен: обратить инакомыс­лящего разумными доводами невозможно. В таких случаях можно только крепко держаться за свои убеждения и ту практику, в рам­ках которой они сложились, и объявить противоречащие взгляды еретическими, безумными и т.п. Люди верят в капризных богов, в гадание, в независимое существование физических объектов по­тому, что они обучены выносить свои суждения и оценки на ос­новании этих предпосылок. Когда меняется система воззрений, меняются понятия, а вместе с ними меняются значения всех слов. На инакомыслящих можно воздействовать не рассуждениями и доводами, а только твердостью собственных убеждений, убеди­тельностью, граничащей с внушением. Если таким образом уда­стся повлиять на человека другой культуры, это никоим образом не будет означать, что наши убеждения по каким-то объектив­ным основаниям предпочтительнее, чем его воззрения.

    Важность эмпирического обоснования утверждений невозмож­но переоценить. Это обусловлено прежде всего тем, что конечным источником и критерием наших знаний выступает опыт, Познание начинается с живого, чувственного созерцания, с того, что дано в непосредственном наблюдении. Чувственный опыт связы­вает человека с миром, теоретическое знание — только надстрой­ка над эмпирическим базисом.

    Вместе с тем опыт не является абсолютным и бесспорным га­рантом неопровержимости знания. Он тоже может критиковать­ся, проверяться и пересматриваться.

    Таким образом, если ограничить круг способов обоснования утверждений их прямым или косвенным подтверждением в опы­те, то окажется непонятным, каким образом все-таки удается пе­реходить от гипотез к теориям, от предположений к истинному знанию. Эмпирическое обоснование должно быть дополнено тео­ретическим обоснованием.

    ЭМПИРИЧЕСКОЕ ОПРОВЕРЖЕНИЕ



    Эмпирическое опровержение, или фальсификация, представляет собой процедуру установления ложности какого-то положения пу­тем эмпирической проверки и опровержения в опыте вытекающих из него следствий.

    Неудавшаяся критика, т.е. неудавшиеся попытки эмпиричес­кого опровержения некоторого положения, может рассматри­ваться как ослабленное косвенное подтверждение этого поло­жения. Иначе говоря, несостоявшееся эмпирическое опроверже­ние — это косвенное эмпирическое подтверждение, хотя и более слабое, чем обычно.

    Согласно современной логике, две взаимосвязанные опера­ции — подтверждение и опровержение — существенно не­равноправны. Достаточно одного противоречащего факта, чтобы окончательно опровергнуть общее утверждение, и вместе с тем сколь угодно большое число подтверждающих примеров не спо­собно раз и навсегда подтвердить такое утверждение, превратить его в истину.



    Например, даже осмотр миллиарда деревьев не делает общее утверждение «Все деревья теряют зимой листву» истинным. Наблюдение потерявших зимой листву деревьев, сколько бы их ни было, лишь повышает вероятность, или правдоподобие, данного утверждения. Зато всего лишь один пример дерева, сохранившего листву среди зимы, опровергает это утверждение.

    Асимметрия подтверждения и опровержения опирается на по­пулярную схему рассуждения, которую можно назвать принципом опровержения, или фальсификации. Этот принцип был известен еще древнегреческим философам-стоикам. В средневековой логике он получил название модус толленс (modus tollens). Принцип опро­вержения можно выразить так:

    «Если бы было первое, то было бы и второе; но второго нет; сле­довательно, нет и первого». Например: «Если все птицы летают, то страус летает; но страус не летает; зна­чит, неверно, что все птицы летают».



    Непосредственное наблюдение того, о чем гово­рится в утверждении, дает уверенность в истинности последне­го. Но область применения такого наблюдения является огра­ниченной. Подтверждение следствий — универсальный прием, применимый ко всем утверждениям. Однако прием, только повышающий правдоподобие утверждения, но не делающий его достоверным.

    Важность эмпирического обоснования утверждений не­возможно переоценить. Она обусловлена прежде всего тем, что единственным источником наших знаний является опыт. Позна­ние начинается с живого, чувственного созерцания, с того, что дано в непосредственном наблюдении.

    Вместе с тем теоретическое не сводимо полностью к эм­пирическому. Опыт не является абсолютным и бесспорным гаран­том неопровержимости знания. Он тоже может критиковаться, проверяться и пересматриваться.

    б). примеры и иллюстрации . ЦЕЛЬ ПРИМЕРА И КРИТЕРИИ ЕГО ВЫБОРА

    Трудно найти что-то, сравнимое по убедительности с при­мерами. Формально говоря, пример — всего лишь единичный случай, которому можно противопоставить множество прямо противоположных случаев. И тем не менее хорошо подобран­ный пример убеждает. Говорят, что кто-то за компанию, т.е. по примеру других, даже повесился. И еще говорят: дурной при­мер заразителен, хотя это можно сказать и о большинстве пози­тивных примеров.

    Особенно велика убеждающая сила примера при обсуждении человеческого поведения. Политики, проповедники и моралисты хорошо чувствуют это. Не случайно они постоянно ссылаются на случаи из жизни выдающихся или просто хорошо известных лю­дей.

    Эмпирически наблюдаемые случаи, или факты, могут исполь­зоваться в качестве примеров, иллюстраций и образцов.

    Примеры и иллюстрации более доказательны, или более вески, чем остальные факты. Факт или частный случай, избираемый в качестве примера, должен достаточно отчетливо выражать тенденцию к обобщению. Он говорит не только о том, что есть, но и отчасти и непрямо о том, что должно быть. Он соединяет функцию описания с функцией оценки (пред­писания), хотя доминирует в нем, несомненно, первая из них. Этим обстоятельством объясняется широкое распространение примеров и иллюстраций в процессах аргументации, прежде все­го в гуманитарной и практической аргументации, а также в по­вседневном общении.

    Пример это факт или частный случай, используемый в каче­стве отправного пункта для последующего обобщения и для подкреп­ления сделанного обобщения.

    Так, английский философ Дж. Беркли приводит два примера (убийство на войне и исполнение смертного приговора), которые призваны подтвердить общее положение о грехе или моральной испорченности: «...Грех или моральная испорченность состоят не во внешним фи­зическом действии или движении, но во внутреннем отклонении воли от законов разума и религии. Ведь избиение врага в сражении или приведе­ние в исполнение смертного приговора над преступником, согласно за­кону, не считаются греховными, хотя внешнее действие здесь то же, что в случае убийства».

    Польский этик М. Оссовская использует примеры для прояс­нения смысла понятия «умышленное убийство»: «Мы несомнен­но убиваем кого-то, когда каким-то явным действием, к примеру ударом топора или выстрелом с близкого расстояния, причиняем смерть. Но следует ли понятие убийства применять к случаю, ког­да женщина, желая избавиться от своей соседки-старушки, сооб­щила ей о мнимой смерти ее сына, в результате чего происходит то, что и ожидалось: смертельный инфаркт? Мо об убийстве в том случае, если муж своим поведением довел жену до самоубийства, или в случае, когда муж, используя свои гип­нотические способности, настойчиво внушал ей мысль о само­убийстве?» Эти примеры должны привести в конечном счете к определению общего понятия «умышленное убийство» и подтвер­дить приемлемость предлагаемого определения.

    Аргументация с помощью примера пока исследована очень слабо.

    Европейская логика всегда была равнодушна к анализу роли примеров в аргументации, поскольку считалось, что доказатель­ная или убедительная сила примеров столь же ничтожна, как и убедительность всех изолированных, приводимых по одиночке фактов. В древнеиндийской логике аргументация с помощью при­мера нашла отражение в следующем пятичленном умозаключе­нии:

    Гора пылает,

    Потому что дымится;

    Все, что дымится, пылает так же, как очаг,

    Такова и гора,

    Следовательно, это так.



    Переформулируем это рассуждение более привычным обра­зом: «Если очаг дымится, то он пылает. Все, что дымится, пылает. Гора дымится. Следовательно, гора пылает». Переход от первого утверждения ко второму является правдоподобным обобщением; переход от второго и третьего утверждений к заключению — стро­гим умозаключением. Обобщение опирается на типичный пример пылающего и потому дымящегося объекта — на пылающую гору (вероятно, вулкан), что придает обобщению известную надеж­ность.

    Примеры могут использоваться только для поддержки описательных утверждений и в качестве отправного пункта для описательных обобщений. Но они не способны поддерживать оцен­ки и утверждения, тяготеющие к оценкам (подобные клятвам, обещаниям, рекомендациям, декларациям и т.д.); служить исход­ным материалом для оценочных и подобных им обобщений; под­держивать нормы, являющиеся частным случаем оценочных ут­верждений. То, что иногда представляется в качестве примера, призванного как-то подкрепить оценку, норму и т.п., на самом деле — образец. Различие примера и образца существенно. Пример представляет собой описательное утверждение, говорящее о неко­тором факте, а образец — это оценочное утверждение, относящееся к какому-то частному случаю и устанавливающее частный стан­дарт, идеал и т.п.

    Излагая факты в качестве примеров чего-либо, оратор обычно дает понять, что речь идет именно о примерах, за которыми дол­жно последовать обобщение, или мораль. Но так бывает не всегда.

    Американские журналы любят публиковать рассказы о карье­ре того или иного крупного промышленника, политика или ки­нозвезды, не выводя эксплицитно из них никакой морали. Фак­ты, приводимые в этих рассказах, можно рассматривать как вклад в историю либо как примеры для произвольного обобщения, либо как иллюстрацию к одному из рецептов общественного успеха; причем герои подобных рассказов предлагаются в качестве образ­цов преуспевания, а сами рассказы призваны воспитывать чита­ющую публику. Ничто не позволяет судить о цели изложения с полной определенностью. По всей вероятности, такой рассказ должен выполнять и успешно выполняет одновременно все эти роли, ориентируясь на разные категории читателей.

    Этот пример говорит о том, что: 1) факты, используемые в качестве примера, могут быть многозначны: они могут подсказы­вать разные обобщения, и каждая категория читателей может вы­водить из них свою, близкую ее интересам мораль; 2) между при­мером, иллюстрацией и образцом далеко не всегда удается про­вести четкие границы. Одна и та же совокупность приводимых фактов может истолковываться некоторыми как пример, наводя­щий на обобщение, другими — как иллюстрация уже известного общего положения, третьими — как образец, достойный подра­жания.

    Цель примера— подвести к формулировке общего утверждения и в какой-то мере быть доводом в поддержку обобщения. С этой целью связаны критерии выбора примера.

    Во-первых, избираемый в качестве примера факт или част­ный случай должен выглядеть достаточно ясным и неоспоримым.

    Если одиночные факты-примеры не подсказывают с должной ясностью направление предстоящего обобщения или не подкреп­ляют уже сделанное обобщение, рекомендуется перечислять не­сколько однотипных примеров.

    Приводя примеры один за другим, выступающий уточняет свою мысль, как бы комментируя ее. При этом упоминание нового при­мера модифицирует значение уже известных; оно позволяет уточ­нить ту точку зрения, в рамках которой следует рассматривать предыдущие факты.

    Если автор при аргументации ограничился одним-единствен­ным примером, это указывает, вероятно, на то, что степень обоб­щения данного примера представляется ему самоочевидной.

    Если намерение аргументировать с помощью примера не объявляется открыто, сам приводимый факт и его контекст дол­жны показывать, что слушатели имеют дело именно с примером, а не с описанием изолированного явления, воспринимаемым как простая информация. Если определенные явления упоминаются вслед за другими, в чем-то им подобными, мы склонны воспри­нимать их как примеры. Некий прокурор, выведенный в пьесе в качестве персонажа, может сойти просто за частное лицо; если, однако, в той же пьесе выведены два прокурора, то их поведение будет восприниматься как типичное именно для лиц данной про­фессии.

    Во-вторых, пример должен подбираться и формулироваться таким образом, чтобы он побуждал перейти от единичного или частного к общему, а не от частного к частному. Аргументация от частного к частному вполне правомерна. Однако единичные явле­ния, упоминаемые в такой аргументации, не представляют собой примеров. «Нужно готовиться к войне против персидского царя и не позволять ему захватить Египет, ибо прежде Дарий перешел [в Грецию] не раньше, чем захватил Египет, а захватив его, переправился. Точно так же и Ксеркс двинулся [на Грецию] не прежде, чем взял [Египет], а взяв его, перепра­вился, так что и этот [то есть царствующий ныне], переправится [в Гре­цию], если захватит [Египет], поэтому нельзя ему этого позволять» (Ари­стотель).

    В-третьих, факт, используемый в качестве приме­ра, должен восприниматься если и не как обычное явление, то во всяком случае как логически и физически возможное. Если это не так, то пример просто обрывает последовательность рассуждения и приводит к обратному результату или к комическому эффекту.

    Если для доказательства того, что из-зa невзгод иные несча­стные могут поседеть за одну ночь, приводится рассказ о том, как этот незаурядный случай произошел с одним торговцем, кото­рый так горевал по поводу пропажи своих товаров во время кораблекрушения, что внезапно поседел... его парик, то этим достигается эффект, придающий комизм аргументации. Сходным образом обстоит дело с рассказом миллионера о том, как ему удалось разбогатеть: «Я купил яблоко за один пенс, помыл его и продал за три пенса; потом я купил три яблока, помыл их и продал за девять пенсов... Этим я занимался целый год, а потом умер мой дядя и оставил мне в наследство миллион».

    Особого внимания требуют противоречащие примеры, так как они могут выполнять две разные задачи.

    Чаще всего противоречащий пример используется для опро­вержения ошибочного обобщения, его фальсификации.

    Например, если выдвигается общее положение «Все лебеди белые», то пример с черными лебедями способен опровергнуть данное общее утверждение. Если бы удалось встретить хотя бы одну белую ворону, то, приведя ее в качестве примера, можно было бы фальсифицировать общее мнение, что все вороны черные, или по крайней мере настаивать на введении в него каких-то огово­рок.

    Опровержение на основе примера ведет к отмене общего положения или к изменению сферы его действия, учитывающему новый, не подпадающий под него случай.

    Однако противоречащие примеры нередко реализуют намере­ние воспрепятствовать неправомерному обобщению и, демонстри­руя свое несогласие с ним, подсказать то единственное направ­ление, в котором может происходить обобщение. В этом случае задача противоречащих примеров не фальсификация какого-то об­щего положения, а выявление такого положения.



    Говоря о понятии (морального) достоинства, которое трудно определить в общем виде, М. Оссовская приводит не только слу­чаи, когда можно без колебаний говорить о наличии у человека достоинства, но и случаи, в которых оно явно отсутствует: от­крытая лесть с надеждой на особые милости; навязывание себя кому-то, кто явно не намерен стать другом; слепое, беспрекос­ловное послушание взрослого и самостоятельного и своих дей­ствиях человека; оппортунизм как поведение, противное собствен­ным убеждениям; согласие с тем, что кто-то оценивает наши поступки в деньгах, хотя такая калькуляция и не кажется возмож­ной (так поступает, к примеру, тот, кто спасает тонущего ребен­ка, а затем принимает от его родителей деньги за спасение), и т.д., всего двенадцать случаев.

    Психологические исследования подтверждают, что для усво­ения какого-то общего утверждения или правила необходимы не только позитивные, но и негативные (противоречащие) примеры. «...Существует взаимосвязь между восприятием противоречащих фак­тов и осознанием правила. Ребенок должен найти конфеты, лежащие под некоторыми из карточек (синими); когда выри- совывается тенден­ция к выбору им синих карточек, вводят новый опыт, в котором под одной из синих карточек конфет не оказывается. Именно в этот момент правило выводится на уровень ясного его осознания, и ребенок неза­медлительно его формулирует. Таким образом, неудивительно, что при Аргументации бывает возможно использовать противоречащие примеры с целью не только отмены правила, но и его выявления. Как раз сюда относятся те случаи в юриспруденции, когда закон, касающийся исклю­чения, выступает единственным средством обнаружения правила, кото­рое до этого никогда сформулировано не было» (X. Перельман, Л. Ол­брехт-Тытека).

    Иногда высказывается мнение, что примеры должны приво­диться обязательно до формулировки того обобщения, к которо­му они подталкивают, так как задача примера — вести от единич­ного и простого к более общему и сложному. Вряд ли это мнение оправдано. Порядок изложения не особенно существен для аргу­ментации с помощью примера. Примеры могут предшествовать обобщению, если упор делается на то, чтобы придать мысли дви­жение и помочь ей по инерции прийти к какому-то обобщающе­му положению. Но могут и следовать за ним, если на первый план выдвигается подкрепляющая функция примеров. Однако эти две задачи, стоящие перед примерами, настолько тесно связаны, что разделение их и тем более противопоставление, отражающееся на последовательности изложения, возможно только в абстракции. Скорее можно говорить о другом правиле, связанном со сложностью и неожиданностью того обобщения, которое делает­ся на основе примеров. Если оно является сложным или просто неожиданным для слушателей, лучше подготовить его введение предшествующими ему примерами. Если обобщение в общих чер­тах известно слушателям и не звучит для них парадоксом, то примеры могут следовать за его введением в изложении.

    Задачи иллюстрации

    Иллюстрация – это факт или частный случай, призванный укрепить убежденность слушающего в правильности уже известного и принятого общего положения.

    Пример подталкивает мысль к новому обобщению и подкрепляет это обобщение. Иллюстрация проясняет известное общее положение, демонстрирует его значение с помощью ряда возможных применений, усиливает эффект его присутствия в сознании слушающего.

    С различием задач примера и иллюстрации связано различие критериев выбора примеров и выбора иллюстрации.



    Пример должен выглядеть достаточно твердым, однозначно трактуемым фактом. Иллюстрация вправе вызывать небольшие со­мнения, но она должна особенно живо воздействовать на вообра­жение слушателя, останавливая на себе внимание.

    Вот то, что можно назвать иллюстрацией иллюстрации.



    Описывая позднее средневековье, нидерландский философ и историк Хейзинга подчеркивает, что жизнь средневекового хри­стианина была во всех отношениях проникнута, всесторонне на­сыщена религиозными представлениями. Не было ни одной вещи, ни одного суждения, которые не приводились бы в постоянную связь с Христом, с христианской верой. Все основывалось исклю­чительно на религиозном восприятии вещей, и в этом проявлял­ся невиданный расцвет искренней веры. Но такое религиозное напряжение не могло существовать постоянно. Когда оно отсут­ствовало, то все, чему надлежало побуждать религиозное созна­ние, глохло, впадало в ужасающее повседневное безбожие, дохо­дя до изумляющей посюсторонности, несмотря на потусторон­ние формы.

    Хейзинга иллюстрирует это общее положение ярким, запада­ющим в память описанием поступков Генриха Сузо — человека самой возвышенной святости. Его религиозное напряжение не ос­лабевало ни на мгновение, в результате его поведение порой вы­глядит с современной точки зрения весьма комичным. Он оказы­вал честь всем женщинам ради Девы Марии и ступал в грязь, давая дорогу какой-нибудь нищенке. Следуя обычаям земной люб­ви, он чествовал возлюбленную как невесту Премудрость. Стоило ему услышать любовную песенку, он тотчас же обращал ее к Пре­мудрости. За трапезой, когда он ел яблоко, он обыкновенно раз­резал его на четыре дольки: три из них он съедал во имя св. Тро­ицы, четвертую же ел «в любви, с коею Божия Небесная Матерь ясти давала яблочко милому своему дитятке Иисусу», и поэтому съедал эту часть с кожурой, поскольку малые дети едят яблоки неочищенными. В течение нескольких дней после Рождества — судя по всему из-за того, что младенец Иисус был еще слишком мал, чтобы есть яблоки, — четвертую дольку он не ел вовсе, принося ее в жертву Деве Марии, чтобы через мать яблоко дос­талось и сыну. Всякое питье он выпивал в пять глотков, по числу ран на теле Господа, в конце же он делал двойной глоток, ибо из раны в боку Иисуса истекла и кровь и вода. Все это было, замечает Хейзинга, «освящением всех жизненных связей», поис­тине доведенным до крайности.

    Различие между примером и иллюстрацией не всегда отчетли­во. Не каждый раз удается решить, служит ли частный случай для обоснования общего положения или же такое положение излага­ется с опорой на подкрепляющие его частные случаи.

    Обычная задача иллюстрации — облегчить понимание общего положения при помощи неоспоримого случая.

    Часто иллюстрация выбирается с учетом того эмоционально­го резонанса, который она может вызвать. Неадекватная иллюстрация может произвести комический эф­фект («Надо уважать своих родителей. Когда один из них вас бра­нит, живо ему возражайте»).

    При описании какого-то определенного лица особенно эффективно ироническое использование иллюстраций. Сначала это­му лицу дается позитивная характеристика, а затем приводятся иллюстрации, прямо несовместимые с ней. Так, в «Юлии Цезаре»

    У. Шекспира Антоний, постоянно напоминая, что Брут — чест­ный человек, приводит одно за другим свидетельства его небла­годарности и предательства.

    В аргументации часто используются сравнения. Те сравнения, которые не являются сравнительными оценками (предпочтения­ми), обычно представляют собой иллюстрации одного случая по­средством другого, при этом оба случая рассматриваются как кон­кретизации одного и того же общего принципа. Типичный при­мер сравнения: «Людей показывают обстоятельства. Стало быть, когда тебе выпадает какое-то обстоятельство, помни, что это Бог, как учитель гимнастики, столкнул тебя с грубым концом» (Эпик­тет).
      1   2   3   4   5   6   7

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Изложение: модели и методы. Аргументация а Тезис б Аргумент. Логическая аргументация в Логические законы