страница16/25
Дата14.01.2018
Размер5.92 Mb.
ТипЛитература

Кандидат богословия протоиерей Максим Козлов


1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   25

Когда, гремя и пламенея,

Пророк на небо улетал,

Огонь могучий проникал

Живую душу Елисея:

Святыми чувствами полна,

Мужала, крепла, возвышалась,

И вдохновеньем озарялась,

И Бога слышала она!

Так гений радостно трепещет,

Свое величье познаёт,

Когда пред ним гремит и блещет

Иного гения полёт;

Его воскреснувшая сила

Мгновенно зреет для чудес...

И миру новые светила—

Дела избранника небес!

1825
В самом понимании назначения поэзии Языков был духовно един с Пушкиным, он также услышал глас Творца: «Исполнись волею Моей»— для него, так же как и для Пушкина, поэтическое творчество сознавалось близким пророческому служению. В обращении «Поэту» он свидетельствует о том непреложно:
Иди ты в мир, да слышит он пророка;

Но в мире будь величествен и свят:

Не лобызай сахарных уст порока

И не проси и не бери наград.
Языков остерегает литературных собратьев от собирания земных сокровищ— в деле поэтического служения:
Но если ты похвал и наслаждений

Исполнился желанием земным,—

Не собирай богатых приношений

На жертвенник пред Господом твоим:

Он на тебя немилосердно взглянет,

Не примет жертв лукавых; дым и гром

Размечут их— и жрец отпрянет,

Дрожащий страхом и стыдом!

1831
Языков был человеком— и поэтом— религиозным, православным.

И любил свою родину истинно. За что был объявлен адептами революционно-демократической идеологии— реакционером. Его «сурово осудил» сам Белинский. В своей реакционности Языков часто сопоставлялся с другим великим современником— Гоголем. И иные исследователи всерьёз обсуждали, кто на кого больше повлиял в этом отношении— Гоголь на Языкова или же Языков на Гоголя,— и подразумевалось, что один без другого, быть может, удержался бы на «передовых позициях». Но можно ли серьезно рассуждать о несамостоятельности поэта, который уже в двадцать два года написал «Молитву»:


Молю святое Провиденье:

Оставь мне тягостные дни,

Но дай железное терпенье,

Но сердце мне окамени.

Пусть, неизменен, жизни новой

Приду к таинственным вратам,

Как Волги вал белоголовый

Доходит целый к берегам.

1825
Признаем некоторое несовершенство слога, но мужества мысли отрицать не решимся. Языков был не чужд традиции поэтического переложения текстов Писания. И опять-таки должны отметить мы мужество поэта, обратившегося к одному из «беспощадных» псалмов,

смущающему многих своею суровостью. Языков написал «Подражание CXXXVI Псалму», то есть знаменитому псалму «При реках Вавилона...». Но должно признать, что в духовном осмыслении текста он оказался не вполне твёрд. Сопоставим завершающие стихи Псалма с соответствующими строфами переложения.



«Дочь Вавилона, опустошительница! блажен, кто воздаст

тебе за то, что ты сделала нам! Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень!» (Пс. 136, 8-9).
Блажен, кто смелою десницей

Оковы плена сокрушит,

Кто плач Израиля сторицей

На притеснителя отмстит!

Кто в дом тирана меч и пламень

И гибель грозную внесёт!

И с ярким хохотом о камень

Его младенцев разобьёт!

1830

У Языкова не просто большее изобилие эмоционально-изобразительных образов (меч и пламень, яркий хохот, смелая десница...), но и отсутствие важного символа: дочери Вавилона. Без

него завершающие строфы начинают восприниматься как гневный

призыв к мести, как апофеоз ненависти, сродни пушкинскому


Самовластительный злодей!

Тебя, твой трон я ненавижу,

Твою погибель, смерть детей

С жестокой радостию вижу!
Состояние, недостойное православного. В Псалме же иное: по толкованию Святых Отцов, дочь Вавилона есть символическое обозначение греховности, сатанинского владычества над душою, все следствия которого (детей, младенцев её) мы должны разбить о камень, обозначающий Христа (1 Кор. 10, 4). Из этого примера видно, с какою ответственностью следует подходить к текстам Писания, ибо всякое переложение есть и комментарий— а ложное толкование есть хула на слово Божие. Даже духовно устремлённые люди могут невольно впасть в такой грех. Однако искренность веры Языкова подвергать сомнению невозможно. В вере он и узревает залог спасения, пророческий же долг поэта сознаёт в креплении человеческих душ среди бед и испытаний святыми истинами веры.
Так ты, поэт, в годину страха

И колебания земли

Носись душой превыше праха,

И ликам ангельским внемли,

И приноси дрожащим людям

Молитвы с горней вышины,—

Да в сердце примем их и будем

Мы нашей верой спасены.

1844
Не обойти нам вниманием и поэтическое творчество Степана Петровича Шевырёва (1806-1864). О нём ведь что всегда писали и говорили еще в прошлом веке? Реакционный-де профессор, противник и гонитель Белинского и Чернышевского, «кликуша Шевырёв», низкопоклонник, педант... Но надо признать (и опыт накоплен для того уже немалый), что как начнут обвинять человека в консерватизме да реакционности, то воспринимать это надо скорее как похвалу, ибо бездумное стремление к непременной новизне во что бы то ни стало («рабство у передовых идеек», как называл это Достоевский) и, того хуже,— к революции, есть свойство незрелости ума, если вовсе не

отсутствие такового. К тому же о Шевырёве похвально отзывались

Пушкин, Жуковский, Гоголь, Вяземский и пренебречь такими

именами мы не вправе.

Не следует, однако, полагать, что в наследии Шевырёва всё для нас должно быть приемлемо без оговорки. Но оставим в стороне его взгляды и уделим краткое внимание его поэтическим опытам, хотя поэзия и не была для него главным делом жизни: он более прославил своё имя как историк отечественной словесности, при том, что круг его интересов был значительно шире. В стихах Шевырёва можно без труда заметить— и в том их своеобразие— парадоксальное сочетание непреодолённого романтизма с тяготением к архаичности формы, языковой материи. Ясно ощутима его склонность к библейскому слогу, что, несомненно, созвучно внутреннему консерватизму поэта.

Поэтическому мировосприятию Шевырёва явно присуща символизация явлений природы, наполнение их духовным смыслом и одновременно стремлением точнее разгадать этот смысл.


Гром грянул! Внемлешь ли глаголу

Природы гневной — сын земли?

Се! духи и горе и долу

Её вещанья разнесли!

Она язык свой отрешает,

Громами тесный полнит слух

И человека вопрошает:

Не спит ли в нём бессмертный дух?

Мой дух — не спи! — на зов природы

Ответ торжественный воспой,

Что ты, небесный страж свободы,

Нe дремлешь, праздный и немой.

И с благозвучными громами

Земные песни огласи

И вместе с горними духами

Её глаголы разнеси.
Мой дух! Там Он следит за тучей!

Завесу неба раздери

И прямо с верою могучей

К престолу славы воспари.

И, в огневую багряницу

Облекшись, ангелом сияй,

И громоносную десницу

У Милосердного лобзай.

1825
Эти строки по образному восприятию Творца напоминают оду «Бог» Батюшкова, но лишь отчасти. Богочувствие поэта здесь можно назвать не языческим, но апокалиптическим скорее, то есть возводящим наше видение к символике «Откровения». Соединение романтического и молитвенного настроя привлекает внимание в другом раннем стихотворении Шевырёва (в тот момент двадцатилетнего поэта):
О, не знаю, что меня стесняет,

Что мой дух и давит и терзает,

Словно я от казни иль от грома

Рвусь, бегу из отческого дома?

Чем виновен, чем пред Богом грешен

И за что страдаю безутешен?
Божий Сын! Ужель Твоя отрада

Не смирит бунтующего ада,

Не пошлёт святого откровенья

Разогнать души моей сомненья,

Не внушит безумцу мысли здравой

И стези мне не укажет правой?

О, спаси меня, Любовь и Сила!

Иль вели земле, чтоб поглотила,

А не то я — жертва чуждой власти:

Увлекут меня слепые страсти,

И, Твоей лишённый благодати.

Убегу из отческих объятий.

1826
Стихотворение можно назвать поэтической вариацией на тему притчи о блудном сыне (Лк. 15, 11-32). Священное Писание становится, как видим, не предметом для поэтического переложения,

но источником создания поэтических аналогий или подражаний. В этом отношении интереснейшим образцом духовной лирики Шевырёва является ода «Мудрость», написанная библейским слогом. В завершающей строфе оды особенно ощутимо стремление подражать торжественному псалмопению:


Но в каждом стоне бытия

Духовным слухом слышал я

Великолепный гимн любови

Во славу Бога и Отца,

И прерывалося стенанье,

И Всесотворшего Творца

Хвалило всякое дыханье.

И выше, выше я парил,

За грани вечные светил,

В чертог духов и Божьей славы,

И слышал их, и видел трон,

Где восседит незримый Он,

И сотряслись мои составы

И зазвучали, как тимпан:

Мне долу вторил океан,

Горе мне вторили перуны:

Мои все жилы были струны,

Я сам— хваления орган.

1828
Принимать или не принимать такого рода поэзию каждый волен по собственной склонности, но уважать, не порицая с высокомерием,— должно.
С понятием славянофильство неразрывно связано в нашем историческом сознании имя Константина Сергеевича Аксакова

(1817-1860), старшего сына С.Т.Аксакова, выдающегося русского писателя. Правда, в начале своего пути, как уже вспоминалось здесь, он увлекался западной премудростью, входил в известный кружок Н.В.Станкевича, объединявшего многих убеждённых западников, но затем сознал, что увлечение внешними формами и нравами западной мысли и западной цивилизации чуждо русскому пониманию нашего национального бытия. Западники ответили насмешкою, ироническими выпадами. Именно К.Аксакову больше всего досталось за попытку вернуться к национальной одежде— за «мурмолки» и «армяки». До сих пор популярна сплетня Чаадаева, размноженная Герценом в «Былом и думах», будто Аксакова за его простонародное

одеяние простолюдины принимали за персиянина. Да Тургенев

вывел его же в «Записках охотника» под личиною непутёвого помещика Любозвонова, вводившего мужиков в оцепенение своими попытками подделаться под народную речь и псевдонародным же костюмом. Вероятно, такое стремление славянофилов оказалось несколько нарочитым, отчасти неловким, но неясно, почему не

подвергается насмешкам принципиально ничем не отличное деспотичное навязывание Петром нелепого, менее удобного западного одеяния, бритья бород, обязательного ношения париков и пр. В надменной иронии своих оппонентов К.Аксаков видел «гордость снисхожденья» и «спесь учёных обезьян». Как и Хомяков, он, будучи истинно православным человеком, знал и указывал главное средство против всего дурного в русской жизни: «Пусть покаянье нам поможет, пусть смоет наш тяжёлый грех».

А то, что не услышали, не захотели услышать подобного призыва— то вина и беда едва ли не всех времён. К.Аксаков хорошо понимал главный источник подобной глухоты— всё ту же гордыню разума. В стихотворении «Разуму» он поэтически обобщил все те упреки рациональному началу, какие мы находим у большинства славянофилов: поэт обвиняет разум в гордыне, предрекает его бессилие, указывает на ограниченность, на раздробленность,



на слепоту горделивого рассудка. Всесильным разум может стать лишь в смирении «перед таинством святыни». Мы встречаем здесь идеи, так привычно знакомые нам, но оттого не теряющие свою истинность.
Разум, ты паришь над миром,

Всюду взор бросая свой,

И кумир вслед за кумиром

Низвергается тобой.
Уповая всё постигнуть,

Ты замыслил искони

Мир на мире вновь воздвигнуть,

Повторить творенья дни.
Ты в победу гордо веришь,

Ты проходишь глубь и высь,

Движешь землю, небо меришь,

Но, гигант, остановись!
К небесам идешь ты смело,

С двух сторон на них всходя,

Обращая мысли в дело,

Дело в мысль переводя.
Но напрасно: миогодельность

Не дойдёт к причине дел;

Ты нашёл не беспредельность,

Но расширенный предел.
Чтоб вселенную поверить

И построить вновь её,

Гордо мыслию измерить

Ты мечтаешь бытиё
Рассекая жизнь на части

Лезвием стальным ума,

Ты мечтаешь, что во власти

У тебя и жизнь сама;
Ты её добычей числишь;

Но откинь гордыни лесть:

Умерщвляя, ты ли мыслишь

Жизни тайну приобресть?
В недоступные пучины

Жизнь ушла, остался след:

Пред тобой её пружины,

Весь состав,— а жизни нет.
Отрекись своей гордыни,

В битву с небом не ходи,

Перед таинством святыни,

Перед Богом в прах пади!
Вмиг получит смысл от века

Исполинский труд бойца,

Приближая человека

К познаванию Творца.
И титана след суровый—

Груды сдвинутых громад—

Благозвучно, с силой новой

Славу Богу возвестят.

1857
Нe только западники, но и славянофилы неизменно оставались поборниками свободы, хотя порою их слишком упрекали в антилиберализме. Антикрепостнический дух многих созданий К.Аксакова очевиден. Одной из задушевных его идей была идея преодоления рабства и утверждения свободы слова. «Сила власти— царю, сила мнения— народу»,— вот краткая формула социальных и политических воззрений Аксакова. Свои взгляды он выражал ясно и открыто. Крепость власти он видел именно в народной свободе:
Ограды властям никогда

Не зижди на рабстве народа!

Где рабство, там бунт и беда;

Защита от бунта— свобода.

Раб в бунте опасней зверей,

На нож он меняет оковы...

Оружье свободных людей—

Свободное слово!
О, слово, дар Бога святой!..

Кто слово, дар Божеский свяжет,

Тот путь человеку иной—

Путь рабства преступный— укажет

На козни, на вредную речь;

В тебе ж исцеленье готово,

О духа единственный меч,

Свободное слово!

1854
К.Аксаков был не только поэтом, но драматургом, публицистом,

литературным критиком, крупным лингвистом. Представляет особый интерес и ценность противопоставление Аксаковым творчества Гоголя и писателей «натуральной школы», отрицание социально-критической направленности «Мёртвых душ», утверждение эпического характера гоголевской поэмы. Аксакова, разумеется, оспоривал Белинский, но

обнаружил лишь некоторую узость собственных воззрений. Когда мы размышляем над евангельскими словами о любви или пытаемся осмыслить любовь в более житейском понимании (хотя и не сугубо плотском, как модно особенно с конца XX века), мы порою теряемся перед многомерною глубиною этого слова— любовь. Что она есть? И как она может проявлять себя в нашем обыденном земном бытии? Может быть, один из самых точных ответов дал Иван Сергеевич Аксаков (1823-1886) в стихотворении «Свой строгий суд остановив...»:
Свой строгий суд остановив,

Сдержав готовые укоры,

Гордыню духа усмирив,

Вперять внимательные взоры

В чужую душу полюби...

Верь: в каждой презренной и пошлой,

В её неведомой глуби,

И в каждой молодости прошлой,

Отыщешь много струн живых,

Мгновений чистых и прекрасных,

Порывов доблестных и страстных

И тайну помыслов святых!
Да не смутит же сор и хлам,

На сердце жизнью наносимый,

Твоих очей! Пусть смело там

Они провидят мир незримый.

Любовью кроткою дыша,

Вглядись в него: и пред очами

Предстанет каждая душа

С своими вечными правдами.

Поверь: нетленной красоты

Душа не губит без возврата:

И в каждом ты послышишь брата,

И Бога в нём почуешь ты!

1847
«Кто любит брата своего, тот пребывает в свете, и нет в

нем соблазна» (1 Ин. 2, 10).

Вот одно из испытаний любви: как за наносным сором увидеть образ Божий? Вот и критерий уровня духовного развития. И предостережение от крайностей критического реализма. Позднее Достоевский с гениальным проникновением раскроет эту тему в рассказе «Мужик Марей». В другом своём поэтическом создании поэт прямо утверждает, что появляется любовь прежде всего в молитве:


Она стоит перед иконой,

На ней дрожит лампады свет:

Её молитва обороной

Тебе от горестей и бед!
И силе той молитвы веря,

Ты бодрый дух несёшь в себе...

Готов идти, не лицемеря,

Навстречу жизни и борьбе...
О, что бы ни могло случиться,

Но знать отрадно каждый час,

Что есть кому за нас молиться,

Кому любить и помнить нас!..

1847
И сколько бы мы не вчитывались, ни вникали в смысл поэзии И.Аксакова— мы никогда не ощутим себя оказавшимися вне привычного для нас круга православных истин, проще которых, кажется, нет ничего, но и выше которых тоже нет. Иначе и быть не могло: Иван Аксаков, младший из семейства Аксаковых, является одним из столпов славянофильства, а мы уже привыкли, что слово это— из ближайших к понятию Православия. И. Аксакова, как и прочих его единомышленников, почтили эпитетом— реакционер. Его реакционность выразилась в борьбе с крепостническими порядками. Эпическую поэму «Бродяга» (1852), в которой антикрепостнические мотивы слишком сильны, исследователи рассматривают как прямую предшественницу некрасовской «Кому на Руси жить хорошо»— по сострадательному взгляду на народную жизнь. Пьеса «Присутственный день Уголовной палаты» (1853), едкая сатира на российское дореформенное судопроизводство, была опубликована в «Полярной звезде» Герцена, который назвал это произведение «гениальной вещью». Реакционность Аксакова проявилась и в его уходе добровольцем в ополчение— в период Крымской кампании. И в том, что душою болел он за страждущих ближних своих. И что в годы русско-турецкой войны 1877-1878 годов много сделал для поддержки южных славян в их борьбе за независимость. Что искренне сочувствовал идее объединения всех славян. Что был просто искренне верующим человеком и не склонялся к рабству перед новомодными прогрессивными идейками. Их житейская мудрость и ложь, их теплохладность к Истине— представлялась ему едва ли не главным искушением времени.

Но я к горячему моленью

Прибегнув, Бога смел просить:

Не дай мне опытом и ленью

Тревоги сердца заглушить!

Пошли мне сил и помощь Божью,

Мой дух усталый воскреси,

С житейской мудростью и ложью

От примирения спаси.

Пошли мне бури и ненастья,

Даруй мучительные дни, —

Но от преступного бесстрастья,

Но от покоя сохрани!

Пускай, не старея с годами,

Мой дух тяжёлыми трудами

Мужает, крепнет и растёт,

И, закалясь в борьбе суровой

И окрылившись силой новой,

Направит выше свой полёт!

1846
Этой поэтической молитве вторит иная, созданная позднее:
Нет! Тёмных сделок, Боже правый,

С неправдой нам не допусти,

Покрой стыдом совет лукавый.

Блаженство сонных возмути!

Да пробудясь в восторге смелом

С отвагой пылкою любви,

Мы жизнью всей, мы самым делом

Почтим веления Твои!

1853
Но со временем в стихах И. Аксакова всё более ощущалась горечь, ибо не мог он не видеть многих примеров повреждённости русского духа, не мог не пред-видеть и многих дурных последствий такой повреждённости. Да ведь многое же и оправдывалось в этих предчувствиях. Однако в мироощущении Аксакова не было того обострённого трагизма, каким нередко отмечено бывает внутреннее

состояние души поэтов. Сопоставим два поэтических видения, разделённые почти полувековым расстоянием, но ещё более— различным восприятием и постижением бытия. Стихотворение Тютчева «День и ночь» было создано в 1839 году, «Ночь» Аксакова— в 1884.


Тютчев:
На мир таинственный духов,

Над этой бездной безымянной,

Покров наброшен златотканный

Высокой волею богов.

День— сей блистательный покров—

День, земнородных оживленье,

Души болящей исцеленье,

Друг человеков и богов!
Но меркнет день — настала ночь;

Пришла — и с мира рокового

Ткань благодатную покрова,

Сорвав, отбрасывает прочь...

И бездна нам обнажена

С своими страхами и мглами,

И нет преград меж ей и нами—

Вот отчего нам ночь страшна! (1, 98)159
И.Аксаков:
Спустилась ночь в убранстве звездном,

И, дольних чуждые страстей,

Как бы зажглись по синим безднам

Тьмы зорких, мыслящих очей.

Мир опочил. Едва колышит

Листвы ветвей: кругом дрема

И сон...

Лишь ночь не спит сама,
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   25

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Кандидат богословия протоиерей Максим Козлов