страница19/25
Дата14.01.2018
Размер5.92 Mb.
ТипЛитература

Кандидат богословия протоиерей Максим Козлов


1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   25

Всюду мрак и сон докучный.

Ход часов лишь однозвучный

Раздаётся близ меня,

Парки бабье лепетанье,

Спящей ночи трепетанье.

Жизни мышья беготня...

Что тревожишь ты меня?

Что ты значишь, скучный шёпот?

Укоризна, или ропот

Мной утраченного дня?

От меня чего ты хочешь?

Ты зовёшь или пророчишь?

Я понять тебя хочу,

Смысла я в тебе ищу...
Чувство и мысль Пушкина открыты надежде— постигнуть тёмный язык мерного хода времени. Поэт вопрошает— и силится расслышать ответ в однозвучном лепетании судьбы. Тот же звук однообразного ночного времени рождает в душе Тютчева безнадёжную тоску:
Часов однообразный бой,

Томительная ночи повесть!

Язык для всех равно чужой

И внятный каждому, как совесть!
Кто без тоски внимал из нас,

Среди всемирного молчанья,

Глухие времени стенанья,

Пророчески-прощальный глас?
Нам мнится: мир осиротелый

Неотразимый Рок настиг—

И мы, в борьбе, природой целой

Покинуты на нас самих;
И наша жизнь стоит пред нами,

Как призрак, на краю земли,

И с нашим веком и друзьями

Бледнеет в сумрачной дали;
И новое, младое племя

Меж тем на солнце расцвело,

А нас, друзья, и наше время

Давно забвеньем занесло!
Лишь изредка, обряд печальный

Свершая в полуночный час,

Металла голос погребальный

Порой оплакивает нас! (1, 18)
Для Тютчева язык времени не тёмен (как для Пушкина), но внятен— однако то внятность душевных мук, вопрошаемых совестью. Тоска, стенания времени, покинутость и осиротелость всего мира, призрачность жизни, забвение, погребальное оплакивание... Сколь поразительны эти образы, созданные поэтом, которому всего двадцать шесть лет. Право, в таком переживании вновь ощущаешь отблеск языческого ужаса перед миром, в основе бытия которого— Время— роковой вихрь, безжалостно уничтожающий людское племя.
Из края в край, из града в град

Могучий вихрь людей метёт,

И рад ли ты, или не рад,

Не спросит он… Вперёд, вперёд! (1, 54)

1834
Порою в душе поэта пробуждается горделивое чувство: в самой способности человека бросить вызов стихиям мира— залог победного торжества над самими олимпийскими богами, лишь трепещущими перед Роком. Впрочем, Рок торжествует равно и над людьми, и над богами.
Пускай олимпийцы завистливым оком

Глядят на борьбу непреклонных сердец.

Кто, ратуя, пал, побеждённый лишь Роком,

Тот вырвал из рук их победный венец (1, 129).

1850
Ощущение времени как бездны между отдельными мгновениями

жизни— подобная острота восприятия, сверхчувствительность

восприятия времени— ни у кого, кажется, кроме Тютчева не встречается более.
Увы, что нашего незнанья

И беспомощней и грустней?

Кто смеет молвить: до свиданья

Чрез бездну двух или трёх дней? (1, 158)

1854
Лишь одно оставляет человеку эта неумолимость бездны времени: безнадёжную надежду мольбы:
О время, погоди! (1, 160)

1855
Впрочем, само время делает восприятие себя самого всё трагичнее

и безнадёжнее. Сравним времяощущение трёх поэтов, пытающихся заглянуть в будущее.

У Пушкина— лёгкая улыбка грусти и надежда:
Если жизнь тебя обманет,

Не печалься, не сердись!

В день уныния смирись:

День веселья, верь, настанет.
Сердце в будущем живёт;

Настоящее уныло:

Всё мгновенно, всё пройдёт;

Что пройдёт, то будет мило.

1825
Четверть века спустя Тютчев уже не столь предаётся лёгкости надежды:
Не рассуждай, не хлопочи!..

Безумство ищет, глупость судит;

Дневные раны сном лечи,

А завтра быть чему, то будет.
Живя, умей все пережить:

Печаль, и радость, и тревогу.

Чего жалеть? О чём тужить?

День пережит— и слава Богу! (1, 126)

1850
Поэт философски смиренен.

Вл. Ходасевич убеждён лишь в неизбежной гибели, которую только и способно принести время:


Не жди, не призывай, не верь:

Что будет— есть уже теперь.

Глаза усталые смежи

О счастии не ворожи!

Но знай: придёт твоя пора—

И шею брей для топора.
Поэт XX столетия без надежды взирает на жизнь, на время, на будущее. В середине предшествующего века Тютчев неколеблемо знал, где и в Ком человек такую надежду может обрести. Но чтобы обрести её, эту надежду, необходима вера— и поэт ставит проблему, важную для всех времён: раскрывает сущностную причину всех бед и страданий самоутверждающегося человеческого Я— как и его, поэта, собственной муки:
Не плоть, а дух растлился в наши дни,

И человек Отчаянно тоскует...

Он к свету рвётся из ночной тени

И, свет обретши, ропщет и бунтует.
Безверием палим и иссушён,

Невыносимое он днесь выносит...

И сознаёт свою погибель он,

И жаждет веры— но о ней не просит...
Не скажет ввек, с молитвой и слезой,

Как ни скорбит перед замкнутой дверью:

«Впусти меня!— Я верю, Боже мой!

Приди на помощь моему неверью!.. » (1, 136)

1851
Тютчев прямо опирается здесь на Евангелие, несомненно указывая на причины немощи человеческого Я— перед жизнью, перед миром, перед роком. «Иисус сказал ему: если сколько-нибудь можешь веровать, все возможно верующему. И тотчас отец отрока воскликнул со слезами: верую, Господи! помоги моему неверию» (Мк. 9, 23-24).

Даже обретши свет, человеческое Я отвергает его в бунте. Забывая: «Бог есть свет» (1 Ин. 1, 5). Вера укрепляется словом Божиим — и как бы ни был уверен в себе человек, опирающийся на свою волю и свою силу, он не сможет обойтись без упования на высшую силу и высшую мудрость:


Но скудны все земные силы:

Рассвирепеет жизни зло—

И нам, как на краю могилы,

Вдруг станет страшно тяжело.
Вот в эти-то часы с любовью

О книге сей ты вспомяни—

И всей душой, как к изголовью,

К ней припади и отдохни (1, 188).

1861
Упоминаемая тут книга— Новый Завет (стихотворение так и названо: «При посылке Нового Завета»). Обладание верою и необоримую Горнюю укрепляющую человека силу Тютчев безусловно

видит доступным лишь для тех, кто следует заповедям Христа,— и такое его убеждение было естественным и единственно возможным для христианина.


Чему бы жизнь нас ни учила,

Но сердце верит в чудеса:

Есть нескудеющая сила,

Есть и нетленная краса.
И увядание земное

Цветов не тронет неземных,

И от полуденного зноя

Роса не высохнет на них.

И эта вера не обманет

Того, кто ею лишь живёт,

Не всё, что здесь цвело, увянет,

Не всё, что было здесь, пройдёт!
Но этой веры для немногих

Лишь тем доступна благодать,

Кто в искушеньях жизни строгих,

Как вы, умел, любя, страдать,
Чужие врачевать недуги

Своим страданием умел,

Кто душу положил за други

И до конца всё претерпел (2, 225).

1870
Завершение стихотворения есть неявное цитирование, парафраз

слов Спасителя: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15, 13). «...Претерпевший же до конца спасется» (Мф. 10, 22). Итак: вера может противостать даже разрушающему действию времени:


Не всё, что здесь цвело, увянет,

Не всё, что было здесь, пройдёт!
Какая отважная и глубокая мысль: не исчезнет богатство земного бытия, не уничтожится всё, что так дорого и любимо человеком в неизмеримости его мироощущения, но пребудет вечно в вере, в Боге.

Органичное, врождённое и усиленное жизненным опытом смирение Тютчева утверждалось также и в его эстетическом освоении и осмыслении мира— и всё более укрепляло поэта в убеждении, что без веры человеку невозможно подлинно существовать в этом мире. Он ясно сознал несовершенство, противоречивость, слабость, порою и губительность волевых проявлений собственного человеческого Я, и ему становится неприкрыто явным гордое самообожествление индивидуалистического начала западного человека. А следовательно:

Тютчеву неизбежно было столкнуться с теми же проблемами, какие с неотвратимостью встали перед умственным взором славянофилов в их духовном стремлении к Истине. Нетрудно заметить, что его мысль постоянно вращалась в кругу тех понятий, какие тревожили всех его современников, и что в решении всех возникающих перед человеческим сознанием вопросов времени Тютчев был несомненно близок именно славянофилам.

Однако Тютчеву в его жизни предстояло одолевать эти проблемы

собственными силами и в одиночку— от поэта потребовался истинный подвиг, и он этот подвиг совершил. В тютчевской биографии И.Аксаков точно обозначил путь внутреннего развития поэта-мыслителя, нам остаётся лишь повторить важнейшие выводы жизнеописателя: «Отвергнутый от России в самой ранней, нежной молодости, когда ему было с небольшим 18 лет, закинутый в дальний

Мюнхен, предоставленный самому себе, Тютчев один, без руководителя, переживает на чужбине весь процесс внутреннего развития, от юности до зрелого мужества, и возвращается в Россию на водворение, когда ему пошёл уже пятый десяток лет. Двадцать два года лучшей поры жизни проведены Тютчевым за границей. <...> Самое двадцатидвухлетнее пребывание Тютчева в Западной Европе позволило предполагать, что из него выйдет не только «европеец», но и «европеист», то есть приверженец и проповедник теорий европеизма — иначе, поглощения русской народности западной «общечеловеческою» цивилизацией. <...> Каким же непостижимым откровением внутреннего духа далась ему та чистая, русская, сладкозвучная, мерная речь, которою мы наслаждаемся в его поэзии? Каким образом там, в иноземной среде, мог создаться в нём русский поэт— одно из

лучших украшений русской словесности?.. Для этого нужна была такая самобытность духовной природы, какой нельзя не дивиться.

<...> Тютчев как бы перескочил через все стадии русского общественного двадцатидвухлетнего движения и, возвратясь из-за границы с зрелой, самостоятельно выношенной им на чужбине думой, очутился в России как раз на той ступени, на которой стояли тогда передовые славянофилы с Хомяковым во главе. <...> Силой собственного труда, идя путем совершенно самостоятельным, своеобразным и независимым, без сочувствия и поддержки, без помощи тех непосредственных откровений, которые каждый, неведомо для себя, исчерпывает у себя дома в отечестве, из окружающих его стихий Церкви и быта,— напротив: наперекор окружающей его среде

и могучим влияниям,— Тютчев не только пришёл к выводам, совершенно сходным с основными славянофильскими положениями, но и к их чаяниям и гаданиям,— а в некоторых полемических своих соображениях явился ещё более крайним»170.

Любопытна реакция Чаадаева на явление Тютчева в России, вообще знаменательно само противостояние взглядов этих двух «русских европейцев»: «Чаадаев не мог не ценить ума и дарований Тютчева, не мог не любить его, не мог не признавать в Тютчеве человека вполне

европейского, более европейского, чем он сам, Чаадаев; перед ним был уже не последователь, не поклонник западной цивилизации, а сама эта цивилизация, сам Запад в лице Тютчева, который к тому же и во французском языке был таким хозяином, как никто в России, и редкие из французов. <...> Чаадаев глубоко огорчался и даже раздражался таким неприличным, непостижимым именно в Тютчеве заблуждением, аберрациею, русоманиею ума, просветившегося знанием и наукою у самого источника света, непосредственно от самой Европы. Чаадаев утверждал, что русские в Европе как бы незаконнорожденные <...>; Тютчев доказывал, что Россия особый мир, с высшим политическим и духовным призванием, перед которым должен со временем преклониться Запад. Чаадаев настаивал на том историческом вреде, который нанесло будто бы России принятие ею

христианства от Византии и отделение от церковного единства с Римом; Тютчев, напротив, именно в Православии видел высшее

просветительное начало, залог будущности для России и всего славянского мира и полагал, что духовное обновление возможно для Запада только в возвращении к древнему вселенскому преданию и древнему церковному единству. <...> Россия— глагол, просвещение, жизнь человечества лучших будущих времен. <...> Так вот к какому чаянию привело Тютчева двадцатидвухлетнее воспитание в европейской умственной школе! Так вот на что послужили ему все дары западного просвещения!..»171.

Истина Христова соединялась для Тютчева всегда и неизменно с Православием, и только с ним: оскудение веры и измена Христу виделись ему у стоящих вне православного понимания Христова учения. Православие же неразрывно связывалось для поэта с понятием Святая Русь. Сопряжённые воедино, Христова вера и Русь признавались Тютчевым безусловно— высшими духовными ценностями.
День православного Востока,

Святой, святой, великий день,

Разлей свой благовест широко

И всю Россию им одень!
Но и святой Руси пределом

Его призыва не стесняй:

Пусть слышен будет в мире целом,

Пускай он льётся через край... (2, 235)

1872
«...Любовь к России,— утверждал И.Аксаков,— вера в её будущее, убеждение в её верховном историческом призвании владели Тютчевым могущественно, упорно, безраздельно, с самых ранних лет и до последнего воздыхания. Они жили в нём на степени какой-то стихийной силы, более властной, чем всякое иное, личное чувство. Россия была для него высшим интересом жизни: к ней устремлялись его мысли на смертном одре»172. Одно из пророческих откровений Тютчева, оставленное без ответа современниками, оказалось обращённым через их головы прямо в наше время— откровение о России.
Эти бедные селенья,

Эта скудная природа—

Край родной долготерпенья,

Край ты русского народа! (1, 161)
В сострадании народу своему Тютчев не был одинок в русской поэзии, можно указать на многие иные примеры поэтического развития той же темы. Вот хотя бы блоковское!
Россия, нищая Россия,

Мне избы серые твои,

Твои мне песни ветровые—

Как слёзы первые любви!
Мысль справедливая, добрая, но несложная, сводящаяся к непритязательному утверждению: как ни скудна, ни бедна эта земля, но я всё же люблю её. Но Тютчев не был бы Тютчевым, когда бы ограничился столь внешним постижением понятия— Россия.
Не поймёт и не заметит

Гордый взор иноплеменный,

Что сквозит и тайно светит

В наготе твоей смиренной (1, 161).
Важнейшее здесь— противопоставление гордыни и смирения— понятий, постигаемых вполне лишь на религиозном уровне. Гордыня— источник мирового зла, смирение— основа спасения, без которой oно невозможно. Гордыня застилает взор, смирение отверзает истинное зрение.
К слову, одним из примеров гордынной слепоты было в ту эпоху известное сочинение де Кюстина, на которое до сей поры ссылаются все противники идеи российского самостояния. Tютчев отозвался о нём без обиняков: «умственное бесстыдство и духовное растление» (в статье «Россия и Германия», 1844).

Тютчев же даёт подлинное осмысление внешней скудости родной земли: за скудостью укрывается смирение, освящающее собою и терпение, покорность воле Христа. Именно Его воле, ибо


Удручённый ношей крестной,

Всю тебя, земля родная,

В рабском виде Царь Небесный

Исходил, благословляя (1, 161)

1855
Не называя прямо, Тютчев подводит читателя к этому важнейшему

для него понятию— Святая Русь. Русская земля— Святая Русь, ибо несёт в себе благословение Спасителя, а на себе— ношу крестную, завещанную Им (не забудем: идти за Христом значит нести свой крест: Мф. 10, 38). Смирение Святой Руси— от смирения Самого Христа, явившего высший образ, идеал смирения: от Рождества в яслях до принятия позорной «рабской» казни на Кресте. Гордыня (гордыня ума прежде всего) мешает разглядеть за внешней убогостью сквозящую святость смирения— но пророческое слово поэта напоминает об Истине. Его слово направлено— к необходимости сознания Русью своей ответственности за свет истинной веры и сознания ноши своей крестной.

Всё сказаннoe может быть постигнутo лишь верою, но не рассудком.

Вот та проблема— истинного знания,— в спорах о которой постоянно сходились славянофилы и западники. Тютчев в этом споре заявляет твёрдо:


Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать—

В Россию можно только верить (1, 210).

1866
Ныне появилось множество ниспровергателей этого тютчевского

утверждения. Но вдуматься: если Россия понимается как Святая Русь, а всякое обращение к святости возносит мысль к Богу как Началу всех начал, то не уму, а лишь вере подсильно это в себя вместить. Если столь простая истина трудна для чьего-либо сознания, то как же дерзает оно на нечто высшее, на постижение святости?

Те же, кто хотят применить к России «общий аршин», обличают лишь шаблонность собственного мышления, неспособного выйти из общих мест и стереотипных представлений. Так и к любому народу неприменимы единые стереотипы, ибо нации неповторимы и своеобразны— все. А кому мило унылое единообразие, конформистская узкость— должны бы они для начала преодолеть в себе столь недостойный способ мироосмысления, ибо он далёк от правды.

Не стоит, однако, полагать, будто признание России Святой Русью предполагает непременное утверждение её безгрешности и непорочности. Святая Русь— идеал, который дан нам Христом Спасителем. Но отвечаем ли мы Его благословению? Ведь «рабский вид» может соответствовать и рабскому духу. Вера в Россию не есть вера в нынешнюю безупречную святость Руси— но в возможность её движения к идеалу. Тютчев говорит о том прямо и ясно:


Над этой тёмною толпой

Непробуждённого народа

Взойдёшь ли ты когда, Свобода,

Блеснёт ли луч твой золотой?..
Блеснёт твой луч и оживит,

И сон разгонит и туманы... (1, 169)
Следует с определённостью сказать, что поэт имеет в виду не ту свободу, которую заидеологизированное сознание большинства связывает со стереотипом «революционной борьбы»— к революции у Тютчева было неизменное неприятие,— Тютчев ведёт речь о Свободе в высшем, религиозном понимании, что и раскрывается далее в его стихах. Ведь у всякого, кто непредубеждённо прочтёт приведённые строки, родится вопрос: в чём же залог веры в «золотой луч Свободы»? Как, при каком условии она осуществится? Вопрос важнейший: в ответе на него наша судьба. Ведь и греховность велика:
Но старые, гнилые раны,

Рубцы насилий и обид,

Растленье душ и пустота,

Что гложет ум и в сердце ноет,—

Кто их излечит, кто прикроет?.. (1, 169)
Поэт, пророк — утверждает с несомненностью:
Ты, риза чистая Христа... (1, 169)

1857
Вот то слово, на которое народ должен ответить. Сочувствие этому слову станет и для народа, как для самого поэта,— Благодатью. Но этот идеал может осуществить себя только там, где отступит и смирится горделивое человеческое Я. Вот одна из самых задушевных мыслей Тютчева. Запад в этом отношении представляется Тютчеву безнадёжным, ибо жизнь и душу Запада узнал поэт не понаслышке, не подобно тем, кто издалека обольщаясь, сотворил себе из Европы кумир,— но в результате долгого и спокойного, пристально-внимательного изучения в тесном соприкосновении с европейской жизнью. Значительные годы провел Тютчев в лютеранской Германии и католической Италии— и именно в особенностях их религиозной

жизни усмотрел он причины духовного тупика, в котором оказался Запад.

Знаменитое стихотворение «Я лютеран люблю богослуженье...» (1834) обманчиво апологетично первою строфою своею— но в ней завлекающая ловушка для того, кто захочет узреть в стихах родственный душе смысл. Не всякий сразу распознает здесь иронию:
Я лютеран люблю богослуженье,

Обряд их строгий, важный и простой—

Сих голых стен, сей храмины пустой

Понятно мне высокое ученье (1, 53).
Но «люблю» здесь — значит: «ценю, ибо понимаю истинный смысл, ибо в пустоте этой внешней нет обмана, но есть откровенное отражение внутренней пустоты». А что именно так— раскрывается в последующих строках:
Не видите ль? Собравшимся в дорогу,

В последний раз вам вера предстоит:

Ещё она не перешла порогу,

Но дом её уж гол и пуст стоит... (1, 53)
Последняя строка второй строфы явно отсылает к словам Христа:

«Сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья, и вы не захотели! Се, оставляется вам дом ваш пуст» (Мф. 23, 37-38). Вера покидает этот дом, и скоро он останется обезбоженным бесповоротно. «Лютеран богослуженье» есть последняя попытка воззвать к навсегда оставляющему храм Спасителю— и тщетная.
В последний раз вам вера предстоит...

………………………………….



Ещё она не перешла порогу,

Ещё за ней не затворилась дверь...

Но час настал, пробил... Молитесь Богу,

В последний раз вы молитесь теперь (1, 53).

1834
Остается лишь мёртвая форма— без жизни, без одухотворяющего

начала, достойная сожаления и печальной иронии, какую видим мы в стихотворении «И гроб опущен лишь в могилу...» (1836).

Если лютеран поэт удостоил лишь иронией своей, поэтической и невесёлой, то на католицизм он обрушивает гневный сарказм. В ответ на энциклику папы Пия IX от 26 ноября 1864 года, в которой свобода совести была отнесена к «заблуждениям века», Тютчев обличительно непримирим:
Был день, когда Господней правды молот

Громил, дробил ветхозаветный храм,

И, собственным мечом своим заколот,

В нём издыхал первосвященник сам.
Ещё страшней, ещё неумолимей

И в наши дни— дни Божьего суда—

Свершится казнь в отступническом Риме

Над лженаместником Христа
Столетья шли, ему прощалось много,

1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   25

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Кандидат богословия протоиерей Максим Козлов