страница24/25
Дата14.01.2018
Размер5.92 Mb.
ТипЛитература

Кандидат богословия протоиерей Максим Козлов


1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   25

Афанасий Афанасьевич Фет (1820-1892)— поэт безмерно одарённый, но имеющий среди великих поэтов репутацию наиболее безразличного к Православию. В причины того углубляться не станем, будем благодарны и за ту чистую радость, какую он дарит своими стихами. Доводом же против излишней категоричности суждений о религиозном индифферентизме Фета могут быть его стихи же, хотя, нужно признать, духовным темам он посвящал своё внимание не часто. Фет был причастен традиции переложения текстов Писания— хоть он и не перелагал выбранные им места, а скорее отражал свои вольные фантазии на избранные темы. Впрочем, в XIX веке это общая особенность такого рода поэзии. Вольность же в подходе к священному тексту всегда оборачивается утратою глубины мысли, если не полным её искажением. Красноречив пример одного из стихотворений Фета: поэт нафантазировал по поводу известного эпизода из Евангелия от Иоанна— искушения Христа фарисейским вопросом об участи взятой в прелюбодеянии грешницы (Ин. 8, 1-11). Поэт сводит всё к некоему

эмоционально-психологическому проникновению Сына Божия в душу грешницы — и тем искажает, принижает и даже опошляет евангельскую мудрость:


Но Он на крик не отвечал,

Вопрос лукавый проникая,

И на песке, главу склоняя,

Перстом задумчиво писал.
Во прахе, тяжело дыша,

Она, жена-прелюбодейка,

Золотовласая еврейка

Пред ним, грешна и хороша.
Её плеча обнажены,

Глаза прекрасные закрыты,

Персты прозрачные омыты

Слезами горькими жены.
И понял Он, как ей сродно,

Как увлекательно паденье:

Так юной пальме наслажденье

И смерть— дыхание одно.
Тут сказалась общая беда многих поэтов — особенно в более поздний период. Лучше обратимся к оригинальным поэтическим опытам,

передающим интимные переживания автора.


Когда кичливый ум, измученный борьбою

С наукой вечною, забывшись, тихо спит,

И сердце бедное одно с самим собою,

Когда извне его ничто не тяготит;
Когда бездумное, но чувствами всесильно

Оно проведает свой собственный позор,

Бестрепетностию проникнется могильной

И глухо изречёт свой страшный приговор,—
Страдать, весь век страдать бесцельно, безвозмездно,

Стараться пустоту наполнить и взирать,

Как с каждой новою попыткой глубже бездна,

Опять безумствовать, стремиться и страдать,—
О, как мне хочется склонить тогда колени,

Как сына блудного влечёт тогда к Отцу.

Я верю вновь во всё,— и с шепотом моленья

Слеза горячая струится по лицу.
Тут, отчасти используется пушкинский образ, можно сказать: вот— ум не ищет Божества, но сердце стремится к Нему. Тоже ведь у Фета здесь тема безверия, но от того, пушкинского, какое движение вперёд!

Неожиданно обнаруживается у Фета соприкосновение с Державиным: в поэтическом религиозном самопознании: так узнаваемо являют себя идеи и образы оды «Бог» в таких строках:


...Ты могуч и мне непостижим

Тем, что я сам бессильный и мгновенный

Ношу в груди как оный серафим

Огонь сильней и ярче всей вселенной.

Меж тем, как я, добыча суеты,

Игралище её непостоянства,

Во мне он вечен, вездесущ, как Ты,

Ни времени не знает, ни пространства.
Разумеется, один поэт не повторяет, но развивает мысль другого поэта, но всё же легко было бы взять к этим строкам эпиграф из Державина:
...Ты во мне сияешь

Величеством Своих доброт;

Во мне Себя изображаешь,

Как солнце в малой капле вод.
Впрочем, Фет и взял себе эпиграфом из начальной строфы оды «Бог» строку «Дух всюду сущий и единый...»— для стихотворения «Я потрясён, когда кругом...». Не касаясь иных примеров обращения Фета к поэтическому выражению религиозных движений души, завершим

эти краткие заметки указанием на фетовское осмысление молитвы

Господней:
Чем доле я живу, чем больше пережил,

Тем повелительней стесняю сердца пыл,

Тем для меня ясней, что не было от века

Слов, озаряющих светлее человека:

«Всеобщий наш Отец, Который в небесах.

Да свято имя мы Твое блюдем в сердцах,

Да приидет Царствие Твое, да будет воля

Твоя, как в небесах, так и в земной юдоли.

Пошли и ныне хлеб насущный от трудов,

Прости нам долг: и мы прощаем должников,

И не введи Ты нас, бессильных, в искушенье,

И от лукавого избави самомненья».
В композиции этого стихотворения сразу узнаётся пушкинское «Отцы пустынники и жены непорочны...», а именно: вначале идёт своего рода предисловие, где открыто говорится об отношении поэта к молитве, а затем в переложении то же развивается в неявной форме, с некоторыми отступлениями от канонического текста, в которых и угадывается поэтический комментарий. В переложении Фета, признаем, важных отступлений от молитвы нет: различия же вполне объяснимы особенностями версификации. Но не упустим небольшого, но красноречивого добавления в самом конце.

В молитве: «...но избави нас от лукавого» (Мф. 6, 13).

У Фета: «И от лукавого избави самомненья».

Вот уже высказалось понимание самого поэта, не для всех обязательное (точнее: для всех необязательное), да и несколько сужающее смысл молитвенной просьбы, хоть и не слишком: ибо гордыня, от которой молит избавить поэт, дьявольское же порождение в душах наших. Пушкин, как помним, от той же гордыни (в иной форме— любоначалия) сугубо молил очистить его душу.

Важное заключение можем сделать мы под конец: вполне оригинальный в своей лирической дерзости, Фет в религиозных

поэтических опытах следует— то в формальных моментах, то в избранных темах— не вполне открыто, не явно, но следует— своим предшественникам. Как будто опасается оказаться на этом поприще слишком самостоятельным. Или это непреднамеренно так вышло?


Популярность (употребим противо-поэтическое словечко) поэзии Аполлона Николаевича Майкова (1821-1879) несправедливо ниже масштаба его дарования. Более известными оказались разного рода неумные и пошлые стихи, подобные тем, что писал, например, В.Курочкин:
Я нашёл, друзья, нашёл,

Кто виновник бестолковый

Наших бедствий, наших зол.

Виноват во всём гербовый,

Двуязычный, двуголовый,

Всероссийский наш орёл.
Это казалось таким злободневным, дерзким, глубоким. Не то что у Майкова:
Дорог мне перед иконой

В светлой ризе золотой,

Этот ярый воск возжённый

Чьей неведомо рукой.

Знаю я: свеча пылает,

Клир торжественно поёт—

Чьё-то горе утихает,

Кто-то слёзы тихо льёт,

Светлый ангел упованья

Пролетает над толпой...

Этих свеч знаменованье

Чую трепетной душой:

Это— медный грош вдовицы.

Это— лепта бедняка,

Это... может быть... убийцы

Покаянная тоска...

Это— светлое мгновенье

В диком мраке и глуши,

Память слёз и умиленья

В вечность глянувшей души...
Достоевский об этих стихах в письме Майкову писал: «...бесподобно. И откуда Вы слов таких достали! Это одно из лучших стихотворений Ваших...»196. Вообще и похвальных, и восторженных отзывов о поэзии Майкова было предостаточно. Белинский сопоставлял его стихи с пушкинскими, Плетнёв ставил Майкова «побольше Лермонтова»,

Некрасов и Чернышевский в 1855 году говорили о Майкове как о поэте, равного которому «едва ли имеет Россия», Дружинин находил

«поэтический горизонт» Майкова обширнее, нежели у Тютчева, Фета и Некрасова. Мережковский утверждал: «После Пушкина никто ещё не писал на русском языке такими неподражаемо-прекрасными стихами. Поэт подымает нас на неизмеримую высоту философского созерцания, а между тем в его драмах нет и следа того рассудочного элемента, который часто портит слишком умные произведения»197. Поэтому под «непопулярностью» поэзии Майкова нужно подразумевать историческую судьбу его наследия, участь его особенно в советское время. За исключением нескольких хрестоматийных стихотворений о русской природе («Весна», «Сенокос», «Летний дождь», «Ласточки»)— всё, созданное Майковым, то, чем восхищались ценители XIX века, русскому читателю неизвестно. И это движение к непопулярности началось при жизни Майкова, и по его вине: ведь сначала надежды

на него возлагали, не без некоторого основания, самые прогрессивные

литераторы за близость его принципам «натуральной школы», за демократичность поэзии. Позднее передовые же критики (Добролюбов, в частности) осуждали его за «измену». Ещё позднее— можно ли было ожидать доброго отношения к поэту, которого «реакционный» «Гражданин» причислял к «реальной силе в противодействии революционному движению»? Что ж! истинный поэт преодолел узкие рамки того, чем его хотели бы ограничить Белинский или Добролюбов. Он, в отличие от них, полагал, что хлеб насущный есть прежде всего— духовный:
О Боже! Ты даёшь для родины моей

Тепло и урожай, дары святого неба —

Но, хлебом золотя простор её полей,

Ей также, Господи, духовного дай хлеба!

1857
Майковым могли восхищаться истинные ценители истинной поэзии, но таковых всегда немного. У массового же демократического читателя, проходившего выучку у таких властителей дум, как Чернышевский или Писарев (не говоря уже о более мелких и более бесцветных, подобных Антоновичу или Елисееву),— могло ли стремление к Православию добавить поэту признания

и симпатий? Средоточием высокой духовности стал для Майкова православный храм. Что же удивительного, что в своих исканиях он

стал ближе славянофилам, нежели поборникам социального прогресса?

Многие исследователи утверждают, будто Майков обладал в значительной степени языческим мировосприятием, которое так и не смог преодолеть. Доказательством считается интерес поэта к античной литературе, к античным временам вообще: он переводил древних поэтов, и подражал им, и использовав сюжеты античной истории в своих произведениях. Но ведь и в обращении к античной культуре можно обрести начатки христианской мудрости— святитель Василий Великий недаром учил этому. Обращение же к истории определено важной идеей творчества Майкова— убеждённостью в торжестве

христианства над ущербным язычеством («Олинф и Эсфирь», «Три смерти», «Смерть Люция», «Два мира»). А от соприкосновения с античной поэзией воспринял Майков в значительной степени особое чутьё, особый вкус к поэтическому совершенству стиха— из чего исходит и его особое отношение к поэзии, его приверженность «чистому искусству». Он полагал, что Муза кухаркой быть не должна. Но и игрушкою тоже быть не годится. Важно соображение.
К слову: популярность Фета, большая, чем у Майкова, объяснялась и безрелигиозностью значительной части его творчества, и некоторой скандальностью, возбуждаемой вокруг его имени бранными отзывами прогрессивных литераторов. Многих, к примеру, завораживал тот факт, что в стихотворении «Шёпот, робкое дыханье...»(1850) нет ни одного глагола, как нет и критики крепостного права,— до высокой поэзии этого безусловного шедевра ценителям Курочкина и дела не было. Мастера рекламы (любой) знают: скандальность делу популяризации чего угодно

весьма способствует. Вины Фета в том не было, он стал жертвою обычной пошлости.


Майков был мудр, ибо знал: суетность человеческой жизни когда-нибудь придёт к неизбежному— к той тьме, в которой потребен окажется Свет особый, Свет Святости. Как то избыть? Мирское мудрствование знает одно давнее шаблонное заблуждение относительно иноческого подвига: монашество-де есть измена живой жизни, выражение полной общественной бесполезности.

Если понимать общественный интерес как «борьбу» за земное благополучие, то иночество и впрямь никакого касательства к тому не имеет. А вот в истинной нужде человеческой— без него нет исхода из тьмы:


И ангел мне сказал: иди, оставь их грады,

В пустыню скройся ты, чтоб там огонь лампады,

Тебе поверенный, до срока уберечь,

Дабы, когда тщету сует они познают,

Возжаждут Истины и света пожелают,

Им было б чем свои светильники возжечь.

1883
О том же раздирающем душу человеческую противоречивом

стремлении к сокровищам небесным и земным, внимание к которому явно и скрыто определяет всё своеобразие русской литературы, поэт своё слово— в общем хоре православных голосов— сказал несомненно:


Смотри, смотри на небеса,

Какая тайна в них святая

Проходит молча и сияя

И лишь настолько раскрывая

Свои ночные чудеса,

Чтобы наш дух рвался из плена,

Чтоб в сердце врезывалось нам,

Что здесь лишь зло, обман, измена,

Добыча смерти, праха, тлена,

Блаженство вечное лишь там.
Концу своей жизни Майков предстоит как религиозный поэт-философ, глубина мудрости которого не уступает тютчевской— а она, кажется, стала эталоном поэтической философии. Вопросу, вековечному вопросу человека о непостижимой ему конечности его познания, ограниченности разума— Майков противопоставляет истинно богословский ответ:
Из бездны Вечности, из глубины Творенья

На жгучие твои запросы и сомненья

Ты, смертный, требуешь ответа в тот же миг,

И плачешь, и клянёшь ты Небо в озлобленье,

Что не ответствует на твой душевный крик...

А Небо на тебя с улыбкою взирает,

Как на капризного ребенка мать.

С улыбкой— потому, что все, все тайны знает,

И знает, что тебе ещё их рано знать!

1892
Эти строки включены в цикл «Из Апполодора Гностика» (фигура вымышлена— давняя традиция литературы), где совершается, как и в цикле «Вечные вопросы», подведение итогов осмысленной поэтом жизни человека: время и вечность, страдание и спасение, земное и небесное— измеряются поэтом мерою, единственно к ним приложимою:

Дух века ваш кумир; а век ваш— краткий миг.

Кумиры валятся в забвенье, в бесконечность...

Безумные! ужель ваш разум не постиг,

Что выше всех веков— есть Вечность!..

1877
Не говори, что нет спасенья,

Что ты в печалях изнемог:

Чем ночь темней, тем ярче звёзды,

Чем глубже скорбь, тем ближе Бог...

1878
«А когда умножился грех, стала преизобиловать благодать» (Рим. 5, 20). Все творцы русской литературы мучились этими же, и

подобными им, вопросами, сопрягая их с думой о судьбе России. И как поэт русский истинно, Россию не сторонне наблюдающий и любящий, Майков только в одном и может узреть светлое будущее родной земли, истинно светлое:


Снилось мне: по всей России

Светлый праздник— древний храм,

Звон, служенье литургии,

Блеск свечей и фимиам,—
На амвоне ж, в фимиаме,

Точно в облаке стоит

Старцев сонм и нам, во храме

Преклоненным, говорит:
«Труден в мире, Русь родная,

Был твой путь; но дни пришли—

И, в свой новый век вступая,

Ты у Господа моли,
Чтоб в сынах твоих свободных

Коренилось и росло

То, что в годы бед народных,

Осенив тебя, спасло;
Чтобы ты была готова—

Сердце чисто, дух велик—

Стать на судище Христово

Всем народом каждый миг;
Чтоб, в вождях своих сияя

Сил духовных полнотой,

Богоносица святая,

Мир вела ты за собой
В свет— к свободе бесконечной

Из-под рабства суеты,

На исканье правды вечной

И душевной красоты...»

1878
Пророчество в том сне— или лишь несбыточные грёзы—

определить придётся русскому человеку уже в XXI столетии.



КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

ВТОРОЙ ЧАСТИ

Аксаков И.С. Биография Ф.И.Тютчева. М., 1880.

Барабаш Ю. Гоголь: загадка «прощальной повести». М., 1993.

Бородкин М.М. Поэтическое творчество Майкова. М.-СПб., 1900.

Вересаев В. Гоголь в жизни. М., 1990.

Воропаев Владимир. Духом схимник сокрушенный: жизнь и творчество Н.В.Гоголя в свете Православия. М., 1994.

Воропаев В.А. Н.В.Гоголь: жизнь и творчество. М., 1999.

Бернштейн Э.Г. Судьба Лермонтова. М., 1964.

Гиппиус В. Гоголь. Зеньковский В. Н.В.Гоголь. СПб., 1994.

Гиппиус В.В. От Пушкина до Блока. М.-Л., 1966.

Григорьян К.Н. Лермонтов и его роман «Герой нашего времени». Л., 1975.

Гуковский Г.А. Реализм Гоголя. М.-Л., 1959.

Евангельский текст в русской литературе XVIII-XX веков. Вып. 1-2. Петрозаводск, 1994, 1998.

Егоров Б.Ф. Литературно-критическая деятельность В.Г.Белинского. М., 1982.

Есаулов И.А. Категория соборности в русской литературе. Петрозаводск, 1995.

Зеньковский В.В. История русской философии. М., 1991.

Золотоусский И.П. Гоголь. М., 1984.

Каплин А.Д. Из истории русской религиозной мысли ХIХв.: славянофильская идея исторического развития России. Харьков, 2000.

Караганов А. Чернышевский и Добролюбов о реализме. М., 1955.

Кожинов В.В. Тютчев. М., 1985.

Лаврецкий А. Эстетика Белинского. М., 1959.

Лермонтовская энциклопедия. М., 1981.

Маймин Е.А. Хомяков как поэт. //Пушкинский сборник. Псков, 1968.

Макагоненко Г.П. Гоголь и Пушкин. Л., 1985.

Манн Ю.В. Поэтика Гоголя. М., 1978.

Мануйлов В.А. Михаил Юрьевич Лермонтов: биография писателя. Л ., 1976.

Мережковский Д.С. Лермонтов. Гоголь. СПб., 1911.

Мочульский К.В. Духовный путь Гоголя. Париж, 1934.

Николаев Д. П. Сатира Гоголя. М., 1984.

Носов В.Д. «Ключ» к Гоголю. Лондон, 1985.

Озеров Л. А.А.Фет. О мастерстве поэта. М., 1970.

Пигарёв К.В. Жизнь и творчество Тютчева. М., 1962.

Пруцков Н.И. Русская литература XIX века и революционная Россия. Л, 1971.

Скатов Н.Н. Кольцов. М., 1983.

Стафеев Г.И. Сердце полно вдохновенья: жизнь и творчество А.К.Толстого. Тула, 1973.

Степанов М., священник. Религия М.Ю.Лермонтова. Воронеж, 1915.

Степанов М., священник. Религия И.С.Никитина. Воронеж, 1913.

Тарасов Б.Н. Чаадаев. М., 1986.

Тарасов Борис. Непрочитанный Чаадаев. Неуслышанный Достоевский. М., 1999.

Тонков В.А. И.С.Никитин: очерк жизни и творчества. М., 1968.

Флоровский Георгий, прот. Пути русского богословия. Paris, 1983.

Фохт У.Р. Лермонтов: логика творчества. М., 1975.

Храпченко М.Б. Николай Гоголь. М., 1984.

Христианство и русская литература. Сб. 1-3. СПб., 1994, 1996, 1999.

Эйхенбаум Б.М. Статьи о Лермонтове. М.-Л., 1961.

Эльсберг Я.Е. Герцен: жизнь и творчество. М., 1963.

ПРИМЕЧАНИЯ

КО ВТОРОЙ ЧАСТИ

1. Здесь и далее ссылки на произведения Лермонтова даются непосредственно в тексте с указанием тома и страниц в круглых скобках по изданию: М.Ю.Лермонтов. Собр. соч. в 4-х томах. М., 1964-1965.

2. Цит. по: Нилус Сергей. Великое в малом. Новосибирск, 1994. С. 193.

3. Беседы старца Варсонофия Оптинского с духовными детьми. М.-Рига, 1995. С. 59.

4. Белинский В.Г. Собр. соч. Т.1. М., 1948. С. 687.

5. Мережковский Д.С. Лермонтов. Гоголь. СПб., 1911. С. 43.

6. А.П.Чехов о литературе. М., 1955. С. 297.

7. Преподобного отца нашего аввы Дорофея душеполезные поучения. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1900. С. 214.

8. Цветник духовный. М., 1909. Ч.2. С. 177.

9. Там же. С. 177.

10. Tам же. С. 179.

11. Де Сад, маркиз. Жюльетта. Т.2. М., 1992. С. 136.

12. М.Ю.Лермонтов в воспоминаниях современников. М., 1964. С. 242.

13. Там же. С. 243.

14. Там же. С. 244.

15. Соловьёв B.C. Литературная критика. М., 1990. С. 290-291.

16. Там же. С. 291.

17. Тургенев И.С. Полн. собр. соч. Письма. Т.2. М., 1987. С. 386.

18. Здесь и далее ссылки на произведения Гоголя даются непосредственно в тексте по изданию: Н.В.Гоголь. Собр. соч. в 9-ти томах. М., 1994;— с указанием тома и страницы в круглых скобках.

19. Мочульский К. Гоголь. Соловьёв. Достоевский. М., 1995. С. 37.

20. Гиппиус В. Гоголь. Зеньковский В. Н.В.Гоголь. СПб., 1994. С. 192.

21. Мочульский К. Цит. соч. С. 10).

22. Гоголь Н.В. Полн. собр. соч. Т.13. Л., 1952. С. 293.

23. Есаулов И.А. Категория соборности в русской литературе. Петрозаводск, 1995. С. 75.

24. Цветник духовный. М., 1903. С. 206.

25. Гиппиус В .... Зеньковский В. Цит. соч. С. 212.

26. Ремизов A.M. Неуёмный бубен. Кишинёв, 1988. С. 537.

27 Есаулов И.А. Цит. соч. С. 67.

28. Там же. С. 67.

29. Там же. С. 70-71.

30. Гиппиус В. ...Зеньковский В. Цит. соч. С. 219.
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   25

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Кандидат богословия протоиерей Максим Козлов