страница1/4
Дата16.05.2017
Размер0.57 Mb.
ТипСценарий

Марина Мареева. Принцесса на бобах


  1   2   3   4

Марина Мареева

Принцесса на бобах

Киносценарий


Она вошла в метро, как обычно, перед закрытием. Ехала в пустом вагоне, сжимая в кармане плаща газовый баллончик. В черном стекле напротив, как в зеркале, — сонная баба, волосы кое-как подколоты, под глазами мешки. Лучше не смотреть. Нина и не смотрела.

На Комсомольской в вагон набился заезжий люд. Рядом с Ниной плюхнулся на сиденье какой-то бородач, кинул рюкзак к ногам.

— Красные Ворота, — объявила дикторша.

— Чего-о?! — изумился бородач. — А где Лермонтовская?!

— Переименовали, — буркнула Нина.

— Зачем? — вопросил бородач, искренне недоумевая. — А чем вам Михаил Юрьевич не угодил?

— Чистые пруды, — донеслось из динамика.

— Матерь божия! — ахнул бородач. — Это что, вместо Кировской? Ну, вы даете... Как там у классика... «Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром, Лужкову отдана...»

— Ты откуда свалился? — спросила Нина. Баллончик она давно сунула в карман. Бородач был веселый, нетрезвый, немногочисленная публика взирала на него с доброжелательным интересом.

— С предгорий, — пояснил бородач охотно, — Абастумани. Высокогорная обсерватория. Два года в Москве не был, ну, вы тут совсем распоясались без меня. Совсем сдурели.

— Лубянка, — проблеяла дикторша.

— Ну, вы даете! — присвистнул бородач. — А что у нас будет вместо проспекта Маркса? Шохин штрассе?

— Охотный ряд, — Нина поднялась.

— Слушай, а это Москва вообще? — Бородач двинулся за Ниной, вскинув рюкзак на плечо. — Я в Москву попал?.. Эй! — кричал он вслед Нине, спешащей к эскалатору. — Эй! Подожди! Эй!

— Пристает? — спросил у Нины мент, скучающий у будки дежурного. — А ну, стой! — велел он подоспевшему бородачу.

— Слушаюсь, вашество!!! — гаркнул бородач, вытягиваясь во фрунт. — Виноват, не извольте гневаться!

— Чи-иво? — У мента белесые рязанские бровки поползли вверх.

— На побывку-с, ваше благородие! — начал было бородач, но тут Нина, опомнившись, потянула ерника за рукав, втащила на эскалатор, шипя: «Балда... Сейчас загремел бы на трое суток...»

— Так надо быть последовательным! — ржал бородач. — Менять так менять! Маркса — в Охотный, мильтона — в городового... Господи, как вы живете тут! — вздохнул он, посерьезнев. — Все с ног на голову... Тебя как зовут? Нина? А если тебя завтра Агриппиной назовут? Имя Нина, скажут, навеки скомпрометировано мадам Андреевой, давай, становись Агриппиной!

— Ну и буду жить, как жила, — буркнула Нина.

— Не-е, — он помотал головой. — Все будет по-другому. Другая жизнь. Проводить тебя? — Они вышли на пустынную ночную Пушкинскую, дождь накрапывал, Нина полезла за зонтиком.

— Мне два шага, спасибо. — И помчалась к перекрестку, она опаздывала, как всегда.

— Эй, Поликсена! — крикнул бородач ей вслед. — Аполлинария! А может, ты меня проводишь? Я же заплутаю, Харитина! Вы ж мою Герцена наверняка переименовали!

— Да вроде нет. — Она остановилась смеясь — забавный парень.

— ... А то ведь он декабристов, козел, разбудил, а они еще какую-то бяку растолкали. Чего им не спалось всем, придуркам...

— Да иди ты, ну тебя! — Она помахала ему зонтом... Все, опоздала.

 

На переходе ее едва не сбило какое-то умопомрачительное авто, как в итальянских фильмах тридцатилетней давности — длинное, черное, с открытым верхом. Когда Нина, миновав еще полквартала, добежала наконец до своей кафешки — огромная, неоном подсвеченная рюмка и голубые буквы каймой «Бар нон-стоп», — допотопное авто уже стояло у края тротуара, шофер позевывал, вспарывал «Ротманс».



Жора, хозяин заведения, лениво собачился с каким-то детиной.

— Не пущу, Димон, — говорил Жора, и ясно было, что пустит.

— Она там, Жор? — бубнил детина. — Она там?!

— Здрасьте, Георгий Суреныч, — пробормотала Нина, складывая зонт и протискиваясь между ними.

— Нинок, на семь минут опоздала. — Жора посторонился, пропуская Нину, и вновь заслонил собой вход: — Димон, там она, там, убей, зарежь, не пущу! Опять будете базарить, посуду бить, ты мне бра расколол на шесть штук соусницей сервизной!

— На, — говорил детина, рассовывая по жориным карманам пачки купюр. — На, на, на. Она с кем сегодня?

Нина, снимая плащ в гардеробной, мешкала нарочно, разглядывая детину — здоровенный мэн, шикарное пальто до пят, стильная стрижечка, а морда-то поношенная, мятая, сороковник разменял определенно... «Нина, работать! — рявкнул Жора. — Марш!»

В посудомоечной Нина надела клеенчатый фартук, спрятала волосы под косынку. «Привет, Нин!» — крикнула ей соседка, швыряя груду вилок в огромный дуршлаг. «Привет, подруга», — откликнулась Нина. Возле нининой мойки уже громоздились стопки грязных тарелок. Нина вздохнула и принялась за работу.

Дима меж тем прорвался-таки в полутемный зальчик. Перепуганный, поминутно оглядывающийся на мрачного хозяина официант усадил Диму за столик у окна, принес закусь, бутылку «Столичной». Жора от дверей погрозил Диме могучим кулаком и удалился. Дима хлопнул рюмку, еще одну, поднялся и двинулся к столику у колонны. Хорошенькая шатеночка, сидевшая к Диме спиной, чирикала там со смуглым красавцем.

— Воркуете? — спросил Дима, приблизившись. — Лара, а араб-то где? Где Мохаммед? Она у нас все по арабским эмиратам шурует, — объяснил Дима красавцу, начавшему медленно подниматься из-за стола.

— Иштван, сиди, — прошипела Лара, глядя на Диму ненавидяще.

— Надо же, венгр! — изумился Дима, ногой придвигая к себе стул от соседнего столика (владелец стула на секунду привстал, чтобы разлить шампанское по рюмкам). — «Вышла мадьярка на берег Дуна-ая...» — запел Дима гнусаво, оседлав стул. — Лар, ты чем парня потчуешь? — И Дима разворошил вилкой остатки салата в тарелке венгра. — Это что за отрубя?! Преснятина!

— Скотина, — выдавила Лара с бессильной злостью.

— Э, в чем дело?! — завопил владелец стула, обнаружив пропажу.

— ... Ты, Лар, запомни, венгерская кухня — это перец. — И Дима опрокинул содержимое перечницы в тарелку Иштвана. — ...Уксус. — За неимением уксуса Дима обильно сдобрил салатик горчицей. — ...И соль... — Дима потянулся за солонкой, но в ту же секунду получил от Иштвана короткий меткий удар в печень.

Далее все покатилось по привычной схеме ресторанной свары. Дима, очухавшись, схватил стул за ножку, надвигаясь на Иштвана, хозяин стула, изобретательно матерясь, пытался отнять его у рычащего Димы, Иштван молотил Диму куда ни попадя, Лара пронзительно визжала, Жора бежал к ним по проходу, вопя официантке: «Где Витя? Где все?..»

— Витя! — Официантка влетела в посудомоечную. — Там драка, а ты тут жрешь сидишь!

Вышибала Витя, меланхолически обгладывающий куриную ножку, нехотя поднялся из-за стола и рысцой побежал в зал, вытирая о портки сальные руки. «Нин, пошли посмотрим». — Нинина товарка закрутила краны. Нина молча драила тарелки. Товарка умчалась и вернулась почти сразу же. Ее лицо, руки, фартук были усеяны багровыми пятнами.

— Это что, кровь? — спросила Нина бестрепетно.

— Кетчуп, — пробормотала товарка, вытирая пятна. — Твари... Салатницей в стену, в метре от меня... Георгий! — заорала она, завидя вбежавшего в посудомоечную Жору. — Работаем во фронтовых условиях! Ты официанткам по три штуки накинул! А нам пшик?! Меня убить могли!

— А че ты выползла? — отбрехивался Жора. — Вы здесь в тылу! В окопах!

— Все, Георгий. — Нинина товарка решительно сняла фартук. — Плюсуй три штуки к нашим бабкам или мы уходим. Нина, пошли!

Нина молча орудовала щеткой, ни на кого не глядя, невозмутимо, методично, как автомат.

— Ну и черт с тобой, — сплюнула товарка. — Ломайся за гроши. — И она удалилась с гордо поднятой головой, не забыв прихватить увесистые сумки.

— Нинок, умнюля. Поработаешь сегодня за двоих, да? — - Жора похлопал себя по карманам, бросил на стол пачку четвертных. — Я помчался свару разгребать.

Оставшись одна, Нина быстро пересчитала деньги, сунула их в карман фартука. Она мыла тарелки и зло кусала губы, утирая пот распаренной рукой в тесной резиновой перчатке.

 

«В Москве — шесть часов утра», — прокудахтала радиотетка.



— Нин, ты, бедная, спишь на ходу, — вздохнула повариха, доставая из огромного холодильника «бушьи» ноги.

— Сплю, Зой, правда, — кивнула Нина, запихивая сверток с курами в сумку. — Дай мне еще парочку, я киоскерше обещала... В киоске у метро Нина обменяла куриные ноги на увесистую пачку «Московского комсомольца».

В подземном переходе, у грязной кафельной стены, уже сидели коллеги по бизнесу — Болеслав, продавец порномакулатуры, и нищенка Лера. «Лер, я тебе триста должна, возвращаю», — сказала Нина, доставая кошелек. Лера, являвшая собой бесформенный ком из тряпья и драных шалей, на мгновенье выпростала из-под них руку. Нина сунула Лере деньги и, расстелив на полу клеенку, принялась раскладывать газеты.

— Привет московскому комсомолу, — процедил Болеслав, ревниво наблюдая за ее действиями. — Сегодня не берут ни хрена. Магнитный день.

— Дядя, сколько стоит «Семьдесят испытанных поз»?

Вали отсюда, подгузник! — скривился Болеслав, с отвращением глядя на юнца лет двенадцати. — У тебя и на одну позу бабок не хватит!

Юнец с саркастическим хохотом достал новенькую «штуку».

— Скопи-ил, — сплюнул Болеслав. — Месяц тачки тер, скопил.

— Болеслав, смотри, опять спит, — прошамкала Лера из-под хламиды. — Опять всю ночь тарелки скребла.

— Комсомольцы — беспокойные сердца, — резюмировал Болеслав.

— Сколько «Комсомолец»? Эй! — Какой-то парень протянул руку, чтобы потрясти Нину за плечо.

— Не буди. — Лера кряхтя поднялась, размотала бесчисленные платки и шали. — Шесть рублей штука.

— ... Ни-ина!

Нина открыла глаза, вздрогнула, потерла затекшую шею. Клеенка была пуста, Лера протягивала ей пачку трех- и пятирублевок.

— Ой, Лера, я тебе... по гроб жизни... — начала Нина бессвязно, сонно. — А сколько времени?

— Без пятнадцати девять, — вздохнул Болеслав.

 

Нина добрела до своей хрущобы, открыла дверь, кинула сумки в прихожей. Мать Нины, крепкая, кряжистая старуха, сидела на кухне у стола и укладывала в рюкзак термос, бутерброды, грелку.



— А грелку-то зачем? — спросила Нина, с бессильной тоскою взирая на мать. — Откуда ты там воды горячей возьмешь? Ты, я так понимаю, опять Мавзолей пасти намылилась?

— Мавзолей мы отстояли, — отвечала мать со сдержанным достоинством. — У нас пикет возле Музея Ленина. А кипяток мне Люда носит из «Огней Москвы», святая женщина, люди, Нина, с нами, с нами они!

— Ты, мама, свихнулась на старости лет, — говорила Нина, закидывая кур в морозилку. — Куда ты прешься-то со своим ревматизмом?! А где салями кусок, мам?

— Твой сожрал, — сказала мать торжествующе, вставая из-за стола. — Единым махом.

— Как сожрал? Все сожрал?! Это Ирке было в дорогу!!! Костя! — Нина вошла в комнату. — Как ты мог-то? Это Ирке в дорогу, там треть моей зарплаты. Кость!

Нинин муж Костя, лысоватый рыхлый блондин, нехотя сполз с кровати, захлопнув «Новый Завет»: «Ну, чего? Доста-али!»

— Вовка, вставай! — Нина трясла за плечи сына, разметавшегося во сне. — Вставай, мы садик проспали!

— Там было-то грамм триста, — нудел Костя у нее за спиной.

— Если бы ты сам ее покупал! — завопила мать из прихожей, — если бы ты сам на нее зарабатывал! Работу надо искать, а не бока отлеживать!

— Заткнитесь, вы, пламенный борец! Клара Цеткин! — завизжал Костя. — Вам ли печься о бюджете! Вы вчера пензию получили, где она?!

— Мам, ты пенсию получила, да? — спросила Нина, таща упирающегося Вовку в ванную комнату. — Займешь рублей триста?

Мать молчала угрюмо, обматывая вокруг шеи мужской клетчатый шарф.

— Хрен она тебе займет, — хихикнул Костя. — Она все тугрики истратила на партийные нужды. До копеечки. На стяги. Роза Люксембург.

— Господи! — вздохнула Нина, вытирая Вовкину мокрую рожицу. — Как вы мне надоели-то, Боже...

 

Дима Пупков продрал глазки в полдень. Рядом с ним дрыхла юная дева, абсолютно Диме незнакомая. Секунду-другую Дима взирал на нее оцепенело. Дева почивала с открытым ротиком. Дима попытался сомкнуть ее губы при помощи большого и указательного пальцев, испачкался в помаде, выругался вполголоса, сполз с постели и, на ходу запахивая халат — шикарный халат, атласный, китайский, — вышел в коридор. Коридор был безбрежен. Дима вошел в гостиную — классная гостиная. Все у Димы было люкс. Ничего, однако, Диму не радовало, терзало похмелье, глаз заплыл, на скуле темнел синяк.



Дима заглянул в комнату, где трое дюжих парней — охрана — скучали, пробавляясь дебильной забавой: стреляли из детского ружья в телек стрелами с резиновыми присосками. На экране беззвучно — звук был отключен — базарили депутаты. Присоски впивались то в спикера, то в паству. «Здорово, пацаны!» — вяло приветствовал молодцов Дима. Пацаны повскакивали с кресел, загудели нестройно: «Доброе утро, шеф!» — «Пацаны, а кто это на мне расписался?» — спросил Дима, трогая синяк. — «Вчера в баре, шеф. Владик вовремя не подоспел».

Дима прицелился из ружьишка — резиновая присоска угодила в ухо лукаво ухмыляющегося спикера — и вышел из комнаты.

В роскошной диминой кухне за столом сидел плотный брюнет и орал в трубку:

— Скинь им восемь процентов! Не жмись! Они же оптом берут! Финны целую партию покупают, — подмигнул брюнет Диме, кидая трубку на рычаг. — Ну, Димка, пляши. В Европу вползаем!

— Какая это Европа, бог ты мой, — скривился Дима, открывая банку немецкого пива. — Задворки.

Владик возник на пороге, поправляя очки.

— Владик, это кто там у Димы в спаленке? — спросил Лева.

— Жужа, я ее у «Будапешта» снял... Вы орали всю ночь: «Венгерку, венгерку!»

— Мальчики, а где тут у вас туалет? — спросила Жужа, выныривая из-за владикова плеча. Она прошлась по кухне, бесцеремонно выдернув из диминых рук банку с пивом, хлебнула разок-другой.

— Слушай, ты же вчера по-венгерски лопотала? — обалдел Владик.

— Я, милый, и по-карякски могу, если надо, — заявила Жужа, усаживаясь прямо на стол и болтая срамными кривоватыми ножками.

— Влад, отведи даму в клозет, — велел Дима, — и распорядись там... Насчет форинтов... — Ополовиненную Жужей банку пива Дима взял брезгливо, двумя пальцами, и выбросил в открытую форточку.

 

Банка упала в полуметре от Нины, волокущей Вовку в детсад.



— У-у, сволочи! — крикнула Нина, грозя кулаком небесам. — Сволочи проклятые! Брось ее! — заорала она на сына, который уже завладел банкой и восторженно ее осматривал. — Брось эту гадость!..

— А мы уже обедать садимся. — Воспитательница следила за тем, как взмокшая от бега Нина сдирала с Вовки курточку.

— Лен, можно, я опять у вас покемарю? — улыбалась Нина заискивающе. — На вовкиной. Часок. А то мне дома не дадут...

В детской спальне Нина добралась до вовкиной кроватки, скинула туфли, свернулась калачом на пикейном покрывальчике и мгновенно уснула. И лицо ее разгладилось, стало блаженно-умиротворенным. Сон! Шестьдесят минут сна! Чего еще желать-то...

 

— А как там насчет самолета? — спрашивал Дима, глядя из окна БМВ на сирые московские улицы.



— Будет тебе самолет, — отвечал Лева с заднего сиденья. — Если бы ты еще мне объяснил, на кой хрен тебе самолет, я бы...

— Хочу, — отрубил Дима, позевывая.

— «Хочу»! Он хочет! Дайте бэби новую игрушку! Мы с тобой в трубу вылетим, Дима, с этим самолетом твоим!

— Смотри, опять эта бабка стоит, — сказал Дима Владику, игнорируя Левины вопли. — Тормози, Владик. Поди, дай ей. — Дима вытащил из кармана пучок мятых купюр. — Она на мою крестную похожа.

— Дима! — завизжал Лева. — У нас финны в четырнадцать ноль-ноль.

— Шеф, тут пять штук! — поразился Владик, мгновенно пересчитав деньги.

— Шагай! — рявкнул Дима, и Владик пулей выскочил из машины, помчавшись к бабке, которая торговала какой-то чушью у «Аптеки».

— Дима, мне осточертело! — вопил Лева. — Что с тобой творится, Дима?! Эти пьянки твои, эти дебоши в кабаках... Ты знаешь, чем это кончится?! Знаешь? Все пойдет с молотка, Дима! Попомни!

Владик свалился на сиденье, прижимая к груди ворох бумажных пакетиков: «Старуха насовала. Шеф, она уползла в слезах свечку вам ставить... Вот. Сборы целебных трав».

— Владик, стой! — снова скомандовал Дима.

Владик, только что выруливший на Стромынку, покорно притормозил у какого-то скверика — там уличный оркестрик наигрывал весьма складно нечто доисторическое.

— Владик, ты знаешь, что это такое? — Дима опустил стекло.

— «Амурские волны», шеф? — предположил Владик неуверенно.

— Это «Голуби», балда. — Дима положил подбородок на скрещенные руки. — Мое детство золотое. Рев у радиолы.

— Так. — Лева уже не орал, он сипел. — Можете меня увольнять без выходного пособия. Его там ждут финны, финны! — а он тут пускает пузыри! Владик, едем!

— Владик, сиди, — процедил Дима. Лева, бессвязно ругаясь, выскочил из машины и кинулся к притормозившему рядом частнику. Владик нервничал, ерзал на сиденье, Диме только все было по фигу, Дима внимал музыке, бормоча вполголоса: «Пусть летят они, летят, и уже не вернутся назад...»

 

Нина повернула ключ в замке, дернула дверь — дверь была закрыта изнутри на цепочку. «Ма, вы чего? — накинулась Нина на открывшую ей старуху. — Среди бела дня...»



— Нина, тихо! — зашипела мать. — У нас такой человек... Тихо.

«Такой человек», на секунду оторвавшись от телефонной трубки, спросил отрывисто, по-командирски: «Это кто? Свои?»

— Это дочка, Иван Федотыч, это дочка, — залопотала мать.

— А! — сказал Иван Федотыч. — Ну-ну. Хвоста не привела? Нет? Кулаков! — загудел он в трубку. — Значит, колонна формируется у Белорусского. Со мной сорок человек, испытанные люди, орденоносцы...

— О, господи! — вздохнула Нина обреченно, двинувшись в комнаты, таща за собой сумку. — Лежишь? — спросила она мужа Костю. Костя валялся на койке, перелистывая Ключевского. — Мать опять подпольщиков навела, коммунаров, не дом, а явочная квартира-Нина вошла в иркину комнату, где дочь ее, семнадцатилетняя дылда, сидела на полу, заваленном пачками импортных сигарет, раскладывая товар по кучкам.

— Я тебе сумку-холодильник взяла в прокате. — Нина подтащила сумку поближе к дочери. — Тут все тебе в дорогу. Колбаса, сыр. Пусть у тебя стоит, а то отец сожрет... или подпольщики... Ирка, куда ты едешь? — продолжала Нина, быстро переодеваясь за дверцей шкафа, натягивая на себя парусиновую робу, повязывая волосы темной косынкой. — Какая из тебя коммерсантка? Ты таблицы умножения не помнишь дальше трижды трех!

— ... В рабочих районах вербуй! — гудел Федотыч в телефон, когда Нина, шелестя парусиновыми штанинами, вышла в коридор. — По жэкам пошарь! — В дверь зазвонили, Федотыч уронил трубку на рычаг, взвизгнул истерически: — Кто? Спроси — кто!

— А, перетрусил, — хмыкнула Нина злорадно, открывая дверь и впуская Вовку. — Тоже мне... Кибальчич.

 

Она мыла лестницы. Терла подоконники. Сгребала метлой в огромный жестяной совок сор, скопившийся у мусоропроводов. Мыла, терла, подметала... Один подъезд, другой, третий...



 

Вечерняя толпа вынесла Нину из дверей «Гастронома». Она тащила сумки, Вовка семенил следом, канючил: «Ма, пойдем посмотрим паровозик!»

Они подошли к шикарному магазину — сливочно-бежевый колер, затейливая лепнина, вывеска с ятями «Димитрий Пупков. Вся обстановка». В огромных витринах — мебеля, стилизованные «под ретро». Вовка замер у правой витрины, там, в интерьере детской, между низенькой софой и креслицем бегал по рельсам игрушечный паровозик...

 

К магазину подкатил «жигуль» — дама за рулем. Нина оглядела даму — она была прикинута — хай-класс.



Дама стремительно пересекла просторные залы магазина, взбежала по лесенке на второй этаж, где в предбанничке скучала у телефонов секретарша.

— Лара! — взвизгнула секретарша, вскочив из-за стола. — Куда?! — И она заслонила дверь в кабинет шефа тщедушным тельцем. — Стой!

Лара отшвырнула секретаршу в сторону и, пнув дверь ногой, вошла в кабинет.

Два узбека в темных строгих костюмах, в галстуках, подпирающих коричневые кадыки, раскладывали перед Димой образцы обивочных тканей. Тут же крутился Лева, что-то помечая в блокнотике, бормоча себе под нос:

«Вот этот репсик голубенький... На спаленку... А, Дим?»

— Пожалуй, — молвил Дима, потянулся за сигаретами и увидел Лару.

— Дим, мне деньги нужны, — сказала Лара, бухаясь в кресло.

— И сколько? — спросил Дима вкрадчиво.

— Много, Дима. Я замуж выхожу.

— Выйди отсюда! Выйди! — шипел Лева, испуганно косясь на узбеков.

— Замуж? — Дима комкал в потной лапе пачку сигарет. — Это за мадьяра что ли?

— Какой мадьяр? — ворковала Лара. — Дивный парень, князь, между прочим. Из Трубецких. Дай нам денег, Дим. Он должен что-то оставить чилдренам. Он их настрогал штук шесть. Дашь денег, Дим?

— Угу, — кивнул Дима, тяжело поднимаясь из-за стола. — Вот что мне нравится в мусульманстве, господа, так это отношение к бабью. Вот рыла им мануфактурой завесить, — продолжал Дима, ловко обмотав ларину головку куском обивочной ткани, — и пусть лепешки пекут. А не хотят печь — в арык! — И Дима потащил мычащую нечто нечленораздельное Лару к дверям.

— Князя ей подавай! — орал Дима, толкая ее к дверям. — Теперь на князя ее потянуло!

Дима с Ларой уже выкатились на лестницу. Узбеки переглянулись и принялись споро укладывать свой товар в кейсы.

— В чем дело? — заметался между ними Лева. — Куда вы, господа?!

— Мужчина, на который женщин поднял голос, — торжественно рек главный узбек, подняв вверх указательный палец, — такой мужчина не партнер в бизнесе. Пойдем, Фархад, да?

 

... Диму Лева нашел на улице, у входа в магазин. Дима сидел на каменном выступе, привалившись спиной к стеклу витрины, и пытался вытащить из изувеченной пачки сплюснутые, перекрученные сигареты.



— Доволен, козел? — спросил Лева, присаживаясь рядом. — Я их полгода окучивал, Алладинов этих. Всё псу под хвост. Доволен?

— Я, значит, грязный торгаш, — бормотал Дима. — Я торгаш, а ей белую кость подавай... Кронпринцев... Она, блин, Трубецкая теперь! Лев, найди мне телку какую-нибудь из Рюриков! Женюсь и буду Рюрик!

Лева кряхтя поднялся, постучал себе по лбу, глядя на шефа с неподдельным отвращением, и побрел к дверям магазина.

 

Лева ворвался в димины хоромы, решительный, быстрый, злой. Заглянул к охране:



«Спит?» — «Спит», — закивали мальчики.

Лева ринулся к Диме, Владик семенил следом, лопоча виновато:

— Всю ночь гудел. Лева. Достал: хочу аристократку! Тащи, говорит, сюда княжну, в крайнем случае, надворную советницу.

— Вставай, сволочь! — заорал Лева, ворвавшись в димину опочивальню, где Дима храпел, валяясь поперек гигантского ложа.

Дима кряхтя сел, растирая одутловатую рожу.

— Ты должен был быть на торгах! — орал Лева, расшвыривая носком ботинка обрывки Лариных фото, Лариных афиш, с которых Лара улыбалась фальшиво, распатланная, в металлической амуниции. — Ты торги продрых! Ушел этот склад, ушел за бесценок! — Осколок какой-то импортной склянки воткнулся в левин ботинок.

— Это он презенты Ларины раскалывал, — шептал Владик.

— Вставай, скот! — хрипел Лева, морщась от боли. — Самолет поедем смотреть!

— Какой самолет? — И Дима встал наконец, держась за поясницу.

— «Ласточку»! Мы купили самолет! Ты доставал меня с ним полгода.

— А это кто? — спросил Дима, втискиваясь в лимузин. На заднем сидении сидел седенький благообразный господин.

— Это Боб, наш новый босс по рекламе. — Лева сел за руль.

— Я тут подготовил рекламный пакетец, — забасил Боб. — Эскизы торговой марки... Фамильное, так сказать, клеймо... Дело пошло, спрос отменный, товарный знак надобен, господа... Пупков, конечно, не Гамбс, но тут у нас с Левой есть идейка...

— Какая идейка? — Дима снова полез за коньяком.

— Я тебе потом изложу, — откликнулся Лева, тормозя у ворот мебельной фабрики. — Когда ты этот срам уберешь, Дима! — добавил он, дождавшись, пока Боб, вылезя из машины и расшаркавшись, удалился. И Лева указал на Доску Почета, сплошь заклеенную фотографиями ликующего Димы. Чуть поодаль, у начала аллейки, высился бронзовый Ильич в сакраментальной позе: одна длань вперед, другая — за бортиком пиджака. Бронзовый Дима стоял тоже на постаменте, дублируя позу вождя, правда, Ильич едва доставал Диме до талии. «Мы придем к победе капиталистического труда!» — было выбито золотом на мраморе.

  1   2   3   4

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Марина Мареева. Принцесса на бобах