страница2/4
Дата16.05.2017
Размер0.57 Mb.
ТипСценарий

Марина Мареева. Принцесса на бобах


1   2   3   4

А что за идейка-то, не томи! — напомнил Дима.

— Вот ты насчет аристократки вчера разорялся, — заговорил Лева. — Я тут пораскинул мозгой на досуге... Творчески, молено сказать, переосмыслил... Мебеля у нас стильные, под модерн. А чьей фирмы? Пупков энд ком-пани? Опять же фарфоришко строгаем... А что на донышке? Пупков в вензелях?

— Понял, — кивнул догадливый Дима. — Найти какую-нибудь старую деву из Трубецких...

— Победнее, — подхватил Лева. — Чтоб ей штук триста небом в алмазах показались. Берешь ее фамилию, через год разбежитесь тихо-мирно, и ты — Трубецкой. Сервиз от Трубецкого! Мебель от Трубецкого! Классная реклама будет! На, изучай.

— Это что? — Дима повертел в руках листок бумаги. — Список невест?..

— Там Шереметьева есть, обрати внимание, посудомойка в баре. Этой можно мелочевку кинуть — ухватится!

— Графиня плошки скребет... — пробормотал Дима. — И где! В моей харчевне любимой!

— Димон, это судьба! А, Дим? Решайся!

 

Нина проснулась от жуткого гвалта. Поплелась в прихожую, как была, в ночной рубашке. В прихожей мать, заслонив собой дверь, кричала на зятя:



— Не пущу! Совсем спятил! Нина! Он Вовика крестить собирается!

Вовик сидел тут же, на стуле, давился от хохота.

— Ма, пусть крестит, — сказала Нина зевая. — Дайте мне поспать, я всю ночь у мойки проторчала!

— Пустите, вы, монстр! — шипел Костя.

— Сам монстр! — взвизгнула старуха. — В бога он уверовал! Двадцать лет он научный атеизм читал, теперь попам пятки лижет! Перерожденец!

— А вы — жалкий ортодокс, — огрызнулся Костя, отпихнув-таки старуху от двери. — Идем, сын! — возгласил Костя величаво, распахнув дверь, но в ту же секунду проворная старуха вытолкнула зятя на лестничную площадку и захлопнула дверь.

— У-у-у, стерва! — завыл Костя, барабаня в дверь. — Нина, открой! Нас батюшка ждет к шести!

— Ну вас всех, — пробормотала Нина. — Глаза слипаются. — И она побрела в комнату, легла было, но звонки в дверь, требовательные и долгие, заставили ее вернуться.

— Господи, как вы меня достали! — вздохнула Нина, открыв дверь.

— Мы?! — изумился Лева, стоящий за дверью. — Мы еще не успели, мэм. Все впереди. — И он протянул Нине букет роз, огромный, роскошный, в сверкающей фольге. За левиной спиной возвышался Дима. — Войти-то можно? — И Лева вошел, таща за собой Диму.

— Вы кто? — спросила растерянно (мать, опомнившись первой, набросила ей шаль на плечи). — Вы к кому?

— К вам, к вам, — заверил ее Лева. — Вы ведь Нина Николаевна?

— Я... Да... — пробормотала Нина, садясь в кухне на табурет.

Дима присел было на подоконник. Вскочил и присел снова. Дима был растерян не меньше хозяек, озирался подавленно: крохотная захламленная кухонька, испуганная старуха, мечущаяся в поисках банки для роз, и эта женщина, сонная, растрепанная, поминутно натягивающая на худенькие плечи шаль... Дима отвел глаза.

— Речь идет, — говорил тем временем Лева, — о деловом соглашении. Крайне выгодном для вас!

— Какое соглашение? — пробормотала Нина. — Что мы вам можем предложить?..

— Фамилию, — сказал Лева быстро. — Вашу фамилию.

— Фамилию?! Зачем вам моя фамилия?!

— Ну как же, — напирал Лева. — Вы же отпрыск, так сказать... Потомок аристократической династии...

— Я?!! — поразилась Нина. Платок сполз с ее плеч, обнажив острые ключицы. — Да бог с вами, какая династия! У нас папа бухгалтер был, а мама кладовщица... Мы тем Шереметьевым никто.

Лева посмотрел на старуху. Та молча мыла трехлитровую банку...

— Мама, — спросила Нина тихо, — у нас папа бухгалтер был, да?

— Бухгалтер-то бухгалтер, — выдавила мать. — Да из этих... Из тех.

— Из каких, мама?! — У Нины голос сорвался. — Ой, да не верю я... И ты всю жизнь молчала?!!

— Всю жизнь молчала и дальше бы молчала! — крикнула мать, швыряя банку в раковину. — Зачем тебе знать-то? Это теперь, вишь, модно, вон, набежали с цветами! Зачем тебе знать, у меня жизнь перекалечена, так хоть ты... Хоть тебе... Его первый раз забрали в тридцать четвертом, я беременная ходила, мальчик мертвый родился... Ждала — дождалась! В тридцать девятом выпустили, в сороковом посадили... За что? Ни за что... Белая кость...'

— Мама... — шептала Нина, прижав ладони к щекам. Дима глядел на нее, как завороженный. — Как же так... Мама...

— Чего мама? — вздохнула старуха. — В пятьдесят первом вышел, уже больной весь, доходяга. В пятьдесят втором ты родилась, а на Пасху он умер... И, говорит, как завещание тебе, Зина, Ниночка пусть Шереметьева останется... И в браке не меняет. Разве я не выполнила?

— Так вы замужем? — насторожился Лева.

— В разводе, — пробормотала Нина. — Но мы живем вместе... А что вам собственно... Что вам, собственно, нужно?

— Им фиктивный брак нужен. Судя по всему, — сказал Костя, никем доселе не замеченный.

— Так мы можем о деле, наконец? — спросил Лева.

— Вон отсюда! — И Костя картинно указал им на дверь. — Вон!

— Мама... — шептала Нина, сидя на кухне в той же позе. — Что же ты мне не сказала? Как ты смела не сказать?! Может быть, у меня жизнь иначе бы сложилась! И я подъезды не мыла бы сейчас.

— Ты бы их мыла, — усмехнулась старуха. — Ты бы их на двадцать лет раньше стала бы мыть! Тебе бы научный коммунизм читать не дали. С такой анкетой! С таким происхождением! Может, у тебя родственники за границей! Кто бы тебя в ГДР выпустил на стажировку, а так ты там хоть линзы вставила!

— Мама, это подло, подло! — шептала Нина. — От чужих людей узнаю... Не смей цветы трогать! — одернула она Костю, собиравшегося выбросить розы в мусорное ведро. — Ты мне таких сроду не дарил!

 

— До перекрестка, а потом направо свернешь, — говорил Дима Владику, сидящему за рулем. — Так, теперь прямо, до «Гастронома»... Стой, стой, останови! Вот она, кажется... Да, она.



Нина стояла в очереди за арбузами. Дима вылез из машины, подошел к ней, заметно волнуясь.

— Привет, — сказал Дима. — Узнала? Слушай, это... Пойдем в машину, поговорим.

— Я за арбузом стою.

Да хрен с ним, с арбузом!

— Здесь дешевле. Везде двадцать пять, а здесь двадцать... — ответила Нина, на Диму не глядя. Как будто она сама с собой разговаривала.

— Я все покупаю! Владик! — окликнул Дима шофера. — Заплати за все и доставь по адресу... Какой у тебя адрес?

— Пионерская десять, тринадцать, — пролепетала Нина.

— В чем дело? — загудела возмущенная очередь. — Мы стояли...

— Господа, пусть каждый выберет себе по арбузу! — крикнул Дима, увлекая Нину к остановке такси. — Фирма платит!

Господа мгновенно ринулись к куче.

— Куда вы меня ведете? — бормотала Нина. — Я никуда не поеду! Зачем мне столько арбузов?!!

— Варенье сваришь, — пожал плечами Дима. — Владик! — крикнул Дима. — Купи ей заодно сахару с полпуда!

— Ну что? — спросил Дима Нину, сидящую на заднем сиденье. — Замуж за меня пойдешь?

— Куда вы меня везете? — говорила Нина растерянно.

— Сейчас увидишь, — улыбался Дима. ...Они вышли из такси на тихой московской улочке, у старинного двухэтажного особнячка, порядком обшарпанного.

— «Нарсуд», — прочла Нина на табличке. — Вы зачем меня сюда притащили?! Вы в своем уме вообще?!

— Пошли, узнаешь. — Дима по-хозяйски приобнял ее за плечи.

— Никуда я не пойду! — вырвалась Нина.

— Нин, это твой дом, понимаешь? — сказал Дима негромко, раздельно. — Ну в смысле дом твоих предков. Фамильное гнездо. Единственное из сохранившихся. На Ордынке два и в Лефортово — те не уцелели.

Нина молча смотрела на него, потрясенная. Потом она перевела взгляд на дом, стояла, смотрела завороженно...

— Ну, пошли, — велел Дима, сполна насладившись произведенным эффектом. Повел ее к дому. Теперь Нина шла за ним послушно.

— Куда?! — Вахтер лениво приподнялся с табурета.

— Папаша, у нас развод на семнадцать сорок, — пояснил Дима, а Нине шепнул: — А раньше тут у вас дворецкий стоял в ливрее, кланялся: «Как прикажете доложить-с?» Нин? Благолепие... — Дима вел ее наверх по мраморной лестнице с отбитыми перильцами, Нина шла за ним покорно, не в силах вымолвить ни слова. У огромного зеркала с потускневшей амальгамой Дима приостановил свою спутницу: — Тут прабабки твои охорашивались... Ну-ка, повернись в профиль... А в тебе порода угадывается, я сразу заметил...

— Мать говорила, я на отца похожа, — сказала Нина чуть слышно, осторожно дотронувшись до зеркала. На пальцах осталась пыль. — Что же они не протирают совсем!

Дима вел ее дальше, по коридору, а вокруг кипела учрежденческая сутолока, шли люди...

— А вот, смотри. — Дима привел Нину в маленькую комнату, где на стенах еще сохранились кое-где островки пожелтевших изразцов, где стоял старинный умывальник с треснувшей мраморной крышкой, украшенной амурчиками, с которых давно облупилась позолота. В умывальнике, в тазу, под струёй холодной воды лежали куры из заказов.

— Туалетная комната, — пояснил Дима. — Пойдем, я тебе еще гостиную покажу, там такой паркет сохранился классный, как не разворовали, уму непостижимо!

— Я посижу. — Нина опустилась на колченогий стул у умывальника. — Ноги не держат...

— Ну, как? — ликовал Дима, упиваясь ее смятением. — А хочешь, я тебе его куплю? Хочешь?

— Всё можешь купить, да? — Нина прищурилась недобро.

— Ага! — посмеивался Дима. — Всё!

— А не купишь, так отберешь, — говорила Нина глухо. — Хозяин жизни... Такие, как ты, вот этот дом у нас отобрали. У меня. И отца...

— Что ты несешь?! — опешил Дима. — Что я у тебе отобрал?!

— Не ты, так дед твой! Или прадед...

— Мой прадед скобяную лавку на Сухаревке держал! — - Дима побагровел от гнева. — Он керосином большевичкам в рожи плеснул, когда они по его душу притопали!

— Лавочник, — процедила Нина. — Потомственный лавочник!

— Ой, вы посмотрите на нее! — присвистнул Дима. — Принцесса крови! Отобрали у нее! А кто у нас научным коммунизмом бедным детям котелки забивал?! Я, что ли?! Кто у нас диссертацию защищал: «Труды К. У, Черненко как этап в постижении марксистско-ленинской науки»?! Я?! И нечего тут Раневскую изображать: «Ах, сад мой! Бедный сад мой!»

— Значит так, — отчеканила Нина, поднимаясь. — Ты мне больше на глаза не попадайся. Понял? Ты кто у нас? — И она залезла во внутренний карман его пиджака, достала визитку. — Пупков? Вот Пупковым и помрешь. — И Нина вылетела из комнаты.

— Это мы еще посмотрим! — орал Дима ей в спину.

 

Арбузы лежали на полу, на столах, на подоконниках. Все было завалено арбузами. Нинины домочадцы сидели на кухне, сбившись в кучку, глядели на Нину пришибленно.



Чего с ними делать, Нин? — спросила мать наконец.

— Варенье сварим, — буркнула Нина. Она взяла нож и принялась разделывать арбуз, неловко, торопливо. Охнула, отбросив нож:

— Черт, палец порезала! Мама, дай йоду, кровь течет!

— Голубая? — спросил Костя, криво ухмыляясь.

— Давайте так, — Нина помолчала. — Мы живем, как жили. Ничего не изменилось. К нам никто не приходил. Нам никто ничего не говорил. Никто и ничего. Ясно?

 

— Горячее подавать? — склонилась над Димой официантка.



— Тащи, — кивнул Дима. Он сидел за столиком один, неспешно надираясь. Официантка принялась убирать со стола тарелки с остатками закуси. Дима спросил помявшись: — Нина работает сегодня?

— Работает, кажется.

Официантка протянула руку за салатницей.

— Погоди. — Дима взял перечницу, стал трясти ею над салатницей. Получилась темно-серая пятерка и пять чуть расплывшихся на влажном от помидорного сока донышке нулей.

— Отнеси Нине. Смотри, не растряси только.

— Нин тебе. — Официантка поставила салатницу возле нининой мойки.

— Чья работа? — спросила Нина, вытирая пот со лба.

— Такой... Часто у нас бывает. Шатен. Лет сорок.

— Понятно. — Нина отвинтила крышечку у тюбика с моющей пастой и, выдавливая пасту в салатницу, изобразила нечто невразумительное поверх пятерки и нулей.

— Это чего? — спросила официантка.

— Кукиш.

— Вот вам бифштексик... А это вам на десерт. — И официантка сняла с подноса тарелку с кукишем.

Некоторое время Дима сосредоточенно изучал его. Потом поднялся, резко отодвинул стул, кинул на стол несколько купюр и пошел к дверям, закуривая на ходу.

— Рита! — В посудомоечную заглянула повариха. — Коля на базу едет, подбросить тебя?

— Нинку вон пусть подвезет. — Товарка кивнула на Нину.

Та спала, сидя на табурете, уронив голову на грудь.

 

... Нина дремала, сидя в кабине рафика. Просыпалась, озиралась сонно — и снова задремывала.



— Коля, это мы где? — спросила Нина, в очередной раз открыв глаза.

— На Бронную выворачиваем.

— Коля, останови на перекрестке.

 

... Шестой час утра, синяя тишь перед рассветом... Нина свернула в один переулок, в другой...



Она подошла к зданию нарсуда. Туманное предутреннее марево скрадывало то, что днем так резало глаз: учрежденческие таблички, обшарпанные стены, штукатурку облупившуюся... Нина касалась рукой стен, заглядывала в темные окна: ее дом, надо же!

 

— Ага, стоят, — хмыкнул Дима. — Осколки империи. Владик, стой!



Владик остановил машину у японского посольства. Лил дождь, человек пятнадцать пикетчиков топтались у входа, кто зонтики держал, кто плакаты: «Ни пяди родной земли!», «Руки прочь от Курил!» Нинина мать, в полиэтиленовом пакете, напяленном на седенькие кудельки, орала в рупор:

«Товарищи! Не проходите мимо! Присоединяйтесь к акции!»

— Вперед! — скомандовал Дима и, вылезши из авто, ринулся к старухе, на ходу раскрывая зонт. — Мама! Вы же вымокнете, мама!

Владик выполз из машины, держа в руках поднос, заставленный пестрыми пакетиками и стаканчиками от Макдональдса.

— Мама! — сокрушался Дима, вздымая над опешившей старухой зонт. — Промокла, бедная, совсем...

— Какая я тебе мама? — спросила старуха гневно.

— Ну, в смысле Родина-мать зовет, — нашелся Дима.

Подносик, с которым Владик шнырял в толпе патриотов, пустел между тем стремительно.

— Товарищи! Нас покупают, товарищи! — выкрикнула старуха неуверенно.

— Я покупаю?! — возмутился Дима. — Мама, да как у вас язык повернулся! Да я всей душою с вами, госпо... О, черт, товарищи! Душою с вами! У-у, с-самураи! — И Дима погрозил кулаком посольским окнам. — Да у меня оба деда на русско-японской полегли!

Пикетчики загудели одобрительно. Дима явно набирал очки.

— Наверх вы, товарищи, все по местам! — завопил Дима, вскидывая вверх руку, сжатую в кулак. — Мама. — Дима приобнял вконец растерявшуюся старушку. — Тут сорок тысяч. На партийные нужды. В партийную, так сказать, кассу. — И Дима вытянул из кармана куртки конверт.

Минуту-другую старуха боролась с искушением.

— Спасибо, товарищ, — прошептала она наконец, принимая конверт благоговейно. — Мы отчитаемся за каждую копейку!

 

Нина вошла в квартиру, волоча за собой сумку на колесиках. В прихожей, у телефона, стоял Лева, орал в трубку:



— И сколько они отгрузили? Восемь? А монголы звонили? Пусть сюда звонят, он здесь сидит!

Нина толкнула дверь в кухню — там, за столом, сидели Дима, нинина мать и старикан из активистов движения, пели негромко, с душой: «Люди мира, на минуту встаньте! Слышите, слышите, гудит со всех сторон!..»

— Мама?! — охнула Нина. — Мама, кто его впустил?!!

— «Это раздается в Бухенвальде! — гремел Дима, подливая старичкам водочки, на Нину не обращая ни малейшего внимания, — Колокольный звон! Колокольный звон!»

— «Колоко-ольный!» — взвыли старики дуэтом.

— Вон отсюда! — Нина потянула Диму за рукав. — Ты! Мать мне спаивать! Вон!

— Нина, выйди, — сказала мать строго. — Выйди, Нина. Стыдись!

Зазвонил телефон-междугородка. Нина кинулась в прихожую, сняла трубку, сказала растерянно: «Улан-Батор? Мы не заказывали...»

— Дай. — Лева отобрал у нее трубку. — Сережа? Ну что? Цену сбивают? А ты торгуйся! А ты торгуйся, Сережа!..

Нина вошла в комнату. На полу разложена была железная дорога, та самая, из витрины диминого магазина. Вовка хохотал, ползая на коленях, следя за резвым бегом паровозика, орал: «Владя, поднимай шлагбаум!» Владик, в форменной железнодорожной фуражке старорежимного образца, послушно поднимал шлагбаум.

Нина молча пересекла комнату. Костя, как всегда валяющийся на своей коечке, проводил жену насмешливым взглядом и снова уткнулся во Флоренского. В комнате дочери Нина села на иркину кровать, приподняла подушку, взбивая, — и замерла: под подушкой лежал, листок бумаги с цифрой 600 000. Нина смяла листок в ладони, скомкала, швырнула комок на пол и вытянулась на кровати, закрыв глаза.

 

— Вас батюшка к себе просят, — прошелестел церковный служка за костиным плечом.



— Меня?! — прошептал Костя изумленно. Служка кивнул, жестом приказав Косте следовать за ним.

В светлой нарядной комнатке, в кресле сидел благообразный молодой попик. За креслом, положив руку на резную спинку, торчал Дима с видом пятиклассника, выигравшего подряд несколько партий в подкидного.

— Как настоятель прихода сего благодарю тебя, сын мой, за щедрый взнос, за благое деяние, — забасил попик.

— Б-батюшка, — шептал Костя ошалело, — какой взнос? Что вы?!

— Десять тысяч! — гудел святой отец, одобрительно улыбаясь. — По крупицам, по йотам собирал! Похва-ально, сын мой, похвально!!

— Это ошибка, батюшка, — бормотал Костя. — Ошибка...

— Он тайно хотел, отец Феодосии, — ворковал Дима, склонясь к настоятелю.

— Тем ценнее пожертвование! — рек отец Феодосии, поднимаясь и давая понять, что аудиенция окончена.

...Костя вышел из церкви, щурясь от солнечного света, растерянный, скорее подавленный, чем осчастливленный... Нищие старухи у ворот глядели на него выжидательно. Костя полез за кошельком, порылся в мятых рублевках. Дима вырос как из-под земли, вложил в костину руку пачку сторублевок: «На. Подай бабулькам». Костя послушно, все еще пребывая в ступоре, протянул деньги старушкам, вышел из ворот. Дима шел следом сияя.

— Твоя работа? — спросил Костя, не оглядываясь. — Твои штучки? Что ты нас окучиваешь, отцепись, отвянь, сволочь! — заорал Костя, повернувшись к непрошеному благодетелю. — Хоть сюда-то не лезь, хоть в храме дай от тебя отдышаться! Нет, у тебя и тут все схвачено! — Ас Всевышним ты еще не закорешился? Нет?! — орал Костя, стоя посреди полуденной, залитой солнцем улицы.

— А что, идея! — ржал Дима. — Надо телекс ему отбить. Туда дня три идет, больше?

— Ненавижу! — сипел Костя. — Ненавижу вас всех! Саранча!

— Ну да, — сказал Дима спокойно, — куда как достойнее сесть бабе на горб. Она на десяти работах ломается, а он слюни пускает у аналоя... Богоборец.

— Ты-ы!.. — взвизгнул Костя, вцепившись в отвороты диминого плаща. — Как ты смеешь, ты...

Дима брезгливо, без особого усилия оттолкнул Костю, щелкнул пальцем — так в кабаке подзывают официанта, подкатило димино авто, то самое, итальянское, с открытым верхом...

 

— Ирка приехала? — спросила Нина с порога, втаскивая в прихожую вечную свою сумку на колесиках.



— Приехала, — прошептала мать убито.

— Что?!! — побледнела Нина. — Мама, что?! Ира! — Нина ринулась в комнату дочери, где Ирка лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку.

— Мама, ужас! — Ирка припала к матери рыдая. — Все украли... В Катовицах, на вокзале... Чемодан... Там на семьдесят тысяч всего... Ма-амочка, что будет?! — взвыла Ирка. — Чем я буду отдавать? Все в долг куплено!

— Ирочка, обойдется... — лепетала Нина. — Найдем, чем отдать... Продадим что-нибудь. Швейную машинку...

— Какую машинку?! — взвизгнула Ирка. — Мама! Какую машинку?! Тебе такие деньги предлагают! Ни за что! За штамп в паспорте! Что ты уперлась, как баран?!

— Ира... — ахнула Нина, — как ты можешь, дочка... Это мерзкое предложение, унизительное... Мы потом себя уважать не сможем! Мы же все-таки Шереметьевы... Как выяснилось. Что же мы какому-то торгашу...

— Нина, почему — «торгашу»? — возразила мать, заглядывая в комнату. — Человек стоит на правильных позициях... Он нам два ксерокса подарил для листовок!

— Мама, и ты туда же?! — ужаснулась Нина. — Та-ак. — Она поднялась с иркиной кровати, вошла в комнату мужа, где Костя, по обыкновению, возлежал на своей коечке, листая Соловьева. — А ты? Благословишь меня на супружество?!

— Иди отсюда! — заорал Костя, отшвыривая Соловьева в сторону.

— Нет, это ты катись! Давай вставай! А мы с ним сыграем свадебку! А ля натюрель! Давай катись! — И Нина схватила мужа за локоть, пытаясь стащить Костю с кровати, тянула его, обезумев от гнева. — Убирайся! Всё! Не могу больше! Батрачить на вас! Заездили! — выкрикивала она, зады хаясь от слез. Дернула Костю рывком, что есть мочи, и он, вырываясь, ударился затылком об острый угол кроватной спинки...

— Что? — вскрикнула Нина. — Что? Покажи! Больно?! Покажи, Костя! Костя, прости! — Она прижала его к себе, как только что прижимала дочь, все они были ее дети, бестолковое, нелепое, родное племя, а Костя шептал ей в плечо бессвязно:

Я себе противен, как я себе противен, Нина! Я не мужик, Нина, верно, я евнух совковый...

— Костя, что ты на себя наговариваешь! Покажи голову, там шишка вскочила, бедненький...

 

В посудомоечной все сгрудились вокруг гигантского агрегата. Заморская, судя по дизайну и лейблам, машина, добродушно урча, заглатывала грязные ножи и тарелки и выпускала их из огромного зева ослепительно чистыми. Тут же все это сушилось, сортировалось.



— Жор, ты теперь уволишь нас всех за ненадобностью? — спросила Нина у хозяина.

— Тебя оставлю, — пообещал тот. — Тебе вообще велено зарплату втрое повысить.

— Кем велено? — поинтересовалась Нина, уже зная ответ.

— Димкой. Это Димка нам подарил. Шикует. Немецкая машинка, вон представитель фирмы лопочет. Хайнц, битте, еще тарелочку кокни!

Блондин, заржав, шваркнул об пол тарелку — та не разбилась.

— Класс! — восхитился Жора. — Их какой-то пленкой покрывают невидимой, тарелки не бьются...

— А это Дима пришлепал? — спросила Нина, кивнув на листок бумаги, приклеенный скотчем к сверкающему боку машины. На листке было выведено крупно — 700 000.

— Ага, — кивнул Жора. — Цена, наверное. Я считаю, нормальная цена. Для такой забойной штуки...

— Это он меня во столько оценивает, — пробормотала Нина.

— Тебя?!! — поразился Жора. — Да брось... Тебя?! Ну, это он... Мощно переплатил... Мощно.

 

... Дима сидел в зале, за обычным своим столиком.



— Вставай, — велела Нина, подходя. Дима вскочил с готовностью. Нина вывела Диму на улицу, под холодный осенний дождь.

— Твоя машина? Садись и уезжай. — У Димы улыбка сползла с лица. — Ты можешь от нас отвязаться? — Нина теснила его к машине. — Ты что, не понял до сих пор, я у тебя гроша не возьму?!

— Слушай, — говорил Дима. — Я не хотел тебя обидеть. Не хотел... Давай я тебе просто так денег дам! Ну, просто так!

— Давай лучше я тебе! — И Нина полезла в карман абсолютно мокрого платья. — Вот сколько тут. Двадцатьпятка... Я потом еще тебе наскребу. Я тебе наскребу, только отстань от нас! Исчезни!

— Шеф, поехали. — Владик почти силком затолкал шефа в машину. Авто рвануло с места и исчезло за стеной дождя. Нина побрела к дверям кафешки. Там стоял Жора, держа в руках тарелку.

— Ну, ты даешь! — сказал Жора. — Круто... Круто.

— Значит не бьется? — Нина взяла у него тарелку и швырнула ее о мокрый асфальт. Тарелка разлетелась вдребезги.

— Ты смотри, — расстроился Жора. — Немцы — и те халтурят.

— Ничего, — пробормотала Нина, дрожа от холода и возбуждения. — На счастье. Может, отвяжется теперь... Это на счастье…

 

Нина вошла в прихожую, волоча за собой сумку на колесах.



В кухне роскошествовало семейство. Нина глянула на пиршественный стол и ахнула: коробки импортных конфет, бутылка «Амаретто»...

— Подваливай, — предложил Костя, вскрывая блок «Кэмела».

Ирка сияя открывала бутыль заморского сока.

1   2   3   4

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Марина Мареева. Принцесса на бобах