страница4/4
Дата16.05.2017
Размер0.57 Mb.
ТипСценарий

Марина Мареева. Принцесса на бобах


1   2   3   4

— Купила что-нибудь? — спросил Дима.

— Так... Матери, безделицу. Поехали?

Дима открыл калитку, и Нина двинулась за ним по дорожке, усыпанной еловыми иглами, к двухэтажным хоромам... Свет на веранде, и в окнах мансарды — свет. Какой-то дяденька в замызганной телогрейке возился у грядки, вышелушивая бобы из сморщенных стручков.

— Это твой садовник? — спросила Нина, поднимаясь на крыльцо.

— Садовник! — хмыкнул Дима. — Это хозяин дачи!

— Я думала, она твоя, — пробормотала Нина, озираясь завороженно: Дима провел ее через холл; поднимаясь на второй этаж по винтовой лестничке, Нина только головой успевала крутить — шик!

— Моя... Скажешь... — Дима открыл дверь спальни. — Во, видела его — стручок в телогрее. С мотыгой. Вот он миллионер. Настоящий. Миллионами ворочает, а до электрички пехом ковыляет.

— Пустил все-таки, — прошептала Нина, замерев на пороге спальни, оглядывая ее с молитвенным трепетом. Стены здесь были обиты дивной тканью, голубовато-жемчужной, и также шторы, и покрывало на гигантском ложе светлого дерева.

— Еще бы не пустил, — усмехнулся Дима. — Я ему тут все обставил. Спецзаказ. — И Дима незаметно для Нины сунул боб под матрас.

— Цветы! — ахнула Нина: в вазе стояли хризантемы, ее любимые, желтые. — Мои любимые! Как ты догадался?

— Разведка доложила точно. Ты сядь на коечку. Опробуй.

— Зачем? — насторожилась Нина.

— Ну, сядь, сядь.

Нина покорно примостилась на краешке, сжалась в ожидании посягательств.

— Удобно? — спросил Дима.

— Н-не очень... — прошептала Нина.

— Но мягко ведь? — допытывался Дима. — Мягко?

— Т-так... Какой-то все же дискомфорт, — лепетала Нина, нахохлившись: сейчас начнет лапать и заваливать.

— А!!! — заорал Дима ликующе, как безумный. — Всё! Настоящая! Всё!!! Настоящая! — И Дима выдернул из-под матраса боб, приподняв Нину за плечи. — Принцесса на горошине! Настоящая графиня! Виват! Виват! Виват!

— Балда, — прошептала Нина, поняв, в чем дело. — Ой, балда! — И она рассмеялась освобождение, с облегчением. — Посмотрите на этого деточку... Двухметрового... Он еще сказочки читает... А где горошина? Почему боб?!

— Чем богаты. — Дима развел руками. — У хозяина с грядки стырил.

— Все правильно, — вздохнула Нина. — Я не принцесса на горошине. Я принцесса на бобах.

— Да все мы на бобах, в принципе, — пробормотал Дима. Они замолчали. Нина сидела на кровати, Дима стоял рядом, пауза длилась, и возникло то, чего Нина боялась, — замешательство, напряжение, надо было как-то из него выбираться, и Дима сказал поспешно:

— Ну, не буду тебе мешать. Шторы можно задернуть... Спи.

И Нина осталась одна. Она метнулась к двери — замка не было. Тогда она заставила дверь стулом и принялась лихорадочно переодеваться. Она достала пакетик с бельем, облачилась в пеньюар — и ахнула тихонько, и рассмеялась: он был короток и непомерно широк — пышнотелая завмагша явно пожертвовала тряпочкой, заначенной для себя. Худенькая Нина выглядела в пеньюаре достаточно нелепо. Нина вздохнула и, поменяв шелка на старенький свитер, залезла в кровать, натянув одеяло до подбородка. Покосилась на стул у двери — глупо. Отодвинула стул в сторону и снова забралась в кровать. Зажмурила глаза... Какой там сон!

Ага. Шорох у двери. Нина поправила волосы трясущимися руками. В дверь как бы слегка толкнулись — и снова тишина.

— Дима, — сказала Нина чуть слышно. — Не надо. Я сплю уже.

Дверь приоткрылась, и в щель протиснулся огромный раскормленный кот. Кот прошелся по комнате и, мерзко мяукнув, прыгнул к Нине.

— Пшел вон! — зашипела Нина, столкнув кота на пол. — Вон! — Кот тут же спрятался под кроватью и притих там...

— Иди отсюда! — шептала Нина, сунув руку под кровать в тщетной попытке отловить кота. И в ту же секунду, на первых тактах невесть откуда полившейся мелодии из незабвенного «Лав стори», четырехугольный кусок потолка над кроватью двинулся вбок, и обалдевшая от неожиданности Нина узрела свое отражение в зеркале, вмонтированном в потолок.

Сладкая музычка сменилась томными стенаниями. Нина тупо глядела на себя, взлохмаченную, с перекошенной от ужаса физиономией, сидящую среди скомканных простыней. Потом она догадалась сползти с лежбища и обследовать его. Наткнулась на несколько разноцветных кнопок, поблескивающих за ножкой кровати, одну из которых она, должно быть, нажала нечаянно, отлавливая кота.

Нина нажала на красную зеркало не уползло и всхлипы не утихали, зато минуты через три на пороге комнаты появился мускулистый бородач.

— Вызывали? — осведомился бородач бесстрастно.

— Я?!! Вас?!!

— А кто нажал на кнопку вызова?

— Так вы обслуга! — догадалась Нина. — Уберите зеркало. И фонограммку.

— Вторая кнопка снизу.

— Я боюсь сама. Я не на ту кнопку нажму...

Бородач молча нажал на нужные кнопки, вытащил из-под кровати кота и удалился, поглаживая зверюгу по жирному загривку.

Нина минуту-другую сидела неподвижно, приходя в себя. Потом решительно потянулась за юбкой.

Диму она нашла в саду. Дима жег сухие листья, костер уже догорал, Дима глядел на пламя завороженно.

— Не спится? — спросил он, покосившись на подошедшую Нину.

— Заснешь там. — Нина села рядом, протянула руки к огню. — Ты сам-то там спал когда-нибудь?

— Ну что ты! Это хозяйского сына полати.

— Понятно, — усмехнулась Нина. — Паренек с фантазией.

— А я сидел тут, вспоминал, — пробормотал Дима, помешивая прутиком угли. — Когда мне было лет семь, меня вот сюда поместили, вот здесь, недалеко — туберкулезный санаторий. Потом-то все обошлось, не подтвердилось... И я вот сейчас сижу, дышу — такой воздух осенний, дымом пахнет, хвоей сырой... Как-то, знаешь, всколыхнулось — запах этот хвойный, ночь, форточка открыта, я лежу, а все спят, а я лежу и реву, и такая тоска дикая: к матери прижаться! Мать для меня всем была. Она такая сильная была, с ней было спокойно. Ты на нее похожа. Правда...

— Все, закройся, — сказала Нина быстро, зло. — А то ты сейчас скажешь, что я надежная, что я сильная, что со мной, как за каменной стеной...

— Но это же правда, Нина!

— Я не хочу этого слышать! — закричала она, вскакивая. — Еще и от тебя! Я не хочу быть сильной еще и для тебя! Зачем тебе моя сила?! У тебя же есть всё! Всё! Ты же...

— Так я разорюсь не сегодня-завтра, — ухмыльнулся Дима. — Вчистую. Обанкрочусь — и приползу к тебе.

— Мерси вам! Премного благодарны-с! Этого добра у нас хоть отбавляй!

— Тебе чего, девочка? — спросил Дима. Девочка лет четырнадцати спрыгнула с велосипеда и, прислонив его к ограде, вынула из кармана розовый пакетик:

— Это вам. Мама просила передать. Она очень извиняется, она перепутала размер. Вот это как раз сорок шестой. Нате.

— Какая мама?!! — вспыхнула Нина. — Какой размер?!

— Ну как же! Вы же в магазине купили у нас! Вы же так маму просили! — втолковывала Нине девочка с добросовестным занудством. — Это пеньюар югославский, а тот верните, мама велела...

— Я ничего не просила! — На Нину смотреть было больно. — Какой пеньюар?! Я ничего не...

— Давай сюда. — Дима забрал у продавщициной дочери пакет.

— Зачем ты взял? — выкрикивала Нина. — Ты что, решил, что я... Что мне это нужно, чтобы... Это для Ирки! Для дочери!..

— Я так и подумал. — Дима помахал рукой девочке, садящейся на велик. — Спасибо! Другой я вам завтра заброшу!

— Нет, ты подумал... — говорила Нина сбивчиво. — Ты подумал, что...

— Пойдем чайку попьем? — предложил Дима.

— Нет, я в город! Я домой! Когда последняя электричка?

— Да я довезу... — пробормотал Дима.

— Я же понимаю прекрасно! — У Нины щеки пылали от стыда. — Я же все понимаю! У меня никаких иллюзий на твой счет! Ни малейших! Я знаю, чего ты добиваешься! Тебе нужен этот титул! Тебе фамилия нужна!

— Нина. — Дима морщился страдальчески. — Ну что ты несешь!

— Ты просто сменил тактику. Не мытьем, так катаньем. Ладно. Ты получишь фамилию. Хоть завтра. Бесплатно, разумеется...

— Нина... Нина, прекрати!

— Хоть завтра! А потом сгинь! Слышишь? Ходи хоть всю жизнь в Шереметьевых, в Предводители дворянства баллотируйся, дворню заводи, псарню! Только сгинь потом, слышишь?!

 

Нина вошла в свой подъезд — и остановилась в изумлении: Костя мыл лестницу.



— Костя, — прошептала Нина. — Ну, это... Снег сейчас пойдет... С градом... Ты моешь лестницу! Ты!!!

— Ну, слава богу. — Костя повернулся к жене, продолжая водить шваброй по ступенькам. — А я волнуюсь... Сводку ГАИ передавали, две «волги» столкнулись на Кольцевой... Я...

— Так ты знал, — пробормотала Нина, поднимаясь по лестнице.

— Ну как же, он позвонил, предупредил, все честь честью, — говорил Костя, нагибаясь к ведру, поднимая его с усилием. Что-то новое появилось в Косте, суетливое, натужно-бодряческое и пришибленное одновременно...

— Как ты тряпку-то намотал, — вздохнула Нина. — Давай, я сама.

— Ниночка, — решился Костя. — Ты уходишь? Ты бросаешь нас?

— Иди домой, — сказала Нина, снимая плащ, засучивая рукава свитера. — Иди ложись. Я сама помою.

 

— Сколько «Комсомолец»? Эй! — какой-то парень склонился над Ниной. Нина дремала, сидя на складном стульчике, привалившись затылком к кафельной стене подземного перехода.



— Десять, — ответила за Нину нищенка Лера. — Давай без сдачи. Десять рублей, — сказала Лера подошедшему Диме.

Дима молча присел на корточки перед спящей Ниной. Достал из кармана коробочку, извлек из нее обручальное кольцо и, бережно приподняв нинину руку, надел ей кольцо на палец.

— Велико, — пролепетал порнолоточник Болеслав, глядя на Диму потрясенно.

— Пожалуй, — согласился Дима и достал из коробочки другое кольцо. Примерил. — Тесновато, да? — Вытащил третье. Это пришлось впору.

— Ну, как? — спросил Дима Нину, открывшую глаза. — Нравится? Сам выбирал. — Нина смотрела на него тупо, сонно, ничего не понимая. — Давай-ка, матушка, просыпайся. У нас с тобой бракосочетание через полчаса.

Дима тянул Нину за руку, вел за собой по коридорам районного загса. Нина шла послушно, не успев еще толком проснуться. «Дай я хоть причешусь, — лепетала она, озираясь растерянно. — Дай я хоть подкрашусь...»

— Но мы как, заявление только подадим?..

— Какие заявления, лапа, тотчас и окрутят, у меня ж тут схвачено все, давай быстренько, девочки ждут!

— Подожди, как же! — ахнула Нина, пытаясь выдернуть руку. (Дима держал ее крепко.) — Я со своими посоветоваться должна... У меня и паспорта нет...

— Лапа, какой паспорт, все сделано уже! — Дима впихнул Нину в залитый солнечным светом зал.

— Опа-аздываем! — уже спешила им навстречу улыбающаяся милашка. — Ну, чудненько, садитесь... Садитесь, господа... Вот свидетельства ваши. Дима, тут правильно отчество — Иванович?

Иванович, Иванович, — кивал Дима.

— Девушка, — вставила Нина чуть слышно. — Он мою фамилию берет. Вы это оговорили? Да?

— Лапа, что за номера?! На кой ляд мне твоя фамилия? — изумился Дима непритворно. — Я — Пупков, ты — Пупкова. Ныне, и присно, и во веки веков.

— Идиот. — Нина поднялась со стула. — Ах, ты... Шут гороховый!

У милашки дежурная улыбка сползла со смазливого личика.

— Идиот! — Нина ринулась к столу, задыхаясь от гнева. — Где это... Дайте мне свидетельство!

Нина с треском разодрала свидетельство о браке пополам.

— Устроил тут спектакль. Очередной. Но это последний твой прикол, Дима. Ты понял? Последний!!!

Она мчалась по коридорам загса, не разбирая дороги. Дима догнал, схватил за руку:

«Нин...» — «Пусти!» — Она вырвалась, ринулась к выходу. В холле возбужденно галдели юнцы и юницы, несколько стаек. Нина с ходу вклинилась в нарядную толпу. Всё расплывалось перед глазами: белые платья невест, пестрые пятна осенних букетов... «Куда ты...» — «Вы мне ногу отдавили!» — «Простите, — бубнила Нина, продираясь к выходу. — Извините... Пусти!» — Это Дима схватил ее сзади за предплечье.

— Но ты же знала, что так будет! — Дима держал ее крепко.

— Я знала?! — Она повернулась к Диме, задыхаясь от гнева, от бега. — Что я знала?!!

— Что все будет по-настоящему! Знала!

— Не надо за меня решать, Дима! — шипела Нина. — И не лезь в мою жизнь больше! Не надо! Ты со своей разберись! Понял? Ты понял?!

Она вылетела из загса. Владик, скучающий в авто, встряхнулся было, потянулся за шампанским — открывать, но поставил бутылку на место, глядя вслед Нине растерянно. Нина бежала по улице. Дима выскочил из загса и понесся за ней.

— Стой! — орал Дима. — Нина, стой! — Он догнал ее, схватил за руку. — Поговорить мы можем?! Просто поговорить!

— Не о чем. — Нина выдернула руку, пошла вперед, не оглядываясь.

— Я хотел...

— Что ты хотел?! — Она только шаг ускорила. — Поиграть в супружество? Не наигрался еще?!!

— Почему — поиграть?! — Он прижал ее к стене дома. — Стой... Почему поиграть, я действительно хотел... Хочу... — бормотал он, багровея. — Чтобы мы были вместе... Ну, как... Ну, ты понимаешь...

— Что ты несешь-то?! — Она смотрела на него насмешливо. — Я старая баба, я старше тебя...

— На два года.

— На целую жизнь, Дима. И у меня классное приданое. Классное. Старуха с задвигом, муженек с прибабахом и парочка беби. Ты их усыновишь всех скопом? Да, Дим? — Дима молчал мрачно. — Ничего, Дима... — сказала Нина тихо, устало. — Это все у тебя пройдет. Это от безделья. Вот твоя тачка стоит. У тебя кто сегодня? Чехи?

— Болгары. — Дима оглянулся: Владик вылез из машины, стучал пальцем по циферблату наручных часов: дескать, пора!

— Вот и поезжай. — Нина легонько подтолкнула его к машине. — Тяпни с ними плиски за успех предприятия. Поезжай, Дима.

 

— Нина! — Жора стоял в дверях посудомоечной. — Иди, Нина. — Нина молча сняла фартук. Она не спрашивала, куда идти и зачем. Спросила только: «А посуда?!»



— За такие бабки я ее сам помою. За такие бабки я ее языком вылижу, — ухмыльнулся Жора.

Гардеробщица подала Нине плащ, глядя на нее потрясение. Она даже попыталась помочь Нине одеться, что уже совсем дико и противоестественно. «Вы чего. Лен Петровна? — удивилась Нина, торопливо застегиваясь. — Чего так смотрите?!» «Т-там... — выдавила гардеробщица, тыча пальцем в окно. — Ты глянь, Нина!!!»

На улице, у входа в бар, стояла карета. Нина осторожно прикрыла за собой дверь и замерла: настоящая карета, и кучер настоящий, и лошади настоящие...

— Садись, — сказал Нине кучер. Нина стояла не двигаясь, похоже, она и не слышала ничего — жаль, Димы тут не было, Дима был бы доволен произведенным эффектом. Кучер кряхтя спрыгнул с козел и открыл позолоченную дверцу.

— Мне туда? — спросила Нина чуть слышно.

— Садись, садись, — повторил кучер. — Времени в обрез.

Нина ехала в карете. Она сидела на бархатном диванчике, и стены были затянуты бархатом, все порядком повытерто, обивка сиденья лопнула по шву... За окном мелькали ночные московские переулки, лошадки поцокивали копытами...

Нина закрыла глаза. Откинулась на спинку диванчика. Потерлась щекой о бархат — мягко... Запах пыли, нафталина и духов. Ну да, какая-нибудь артистка надушенная сидела тут, поигрывая веером. Или лорнеткой. Десять дублей подряд. Нина заплакала беззвучно. Сладкие-сладкие слезы, можно наплакаться вдосталь — никто не видит, и глаза не накрашены...

Карета остановилась у здания нарсуда. Во всех окнах особняка горел свет, слышно было, как невидимый оркестрик наигрывает мазурку…

Нина вошла в вестибюль, никем не замеченная. Дородный дворецкий в роскошной ливрее басил, прохаживаясь возле будки вахтера: «Бакенбарды настоящие, а чего ж их сбривать? Меня с такими бакенбардами — нарасхват! Вот немцы снимали о Екатерине, так я...»

Нина шла мимо стайки статисток, охорашивающихся возле огромного, знакомого Нине, зеркала — бальные платья декольтированные, напудренные парички... Хохоча, толкая друг друга голыми локотками, статистки доставали мушки из круглой коробки, наклеивали себе на щеки... Нина поднималась по лестнице, а мужики в спецовках тащили наверх корзины с цветами, свернутые в рулоны ковровые дорожки, медные подсвечники...

Нина заглянула в огромный, ярко освещенный зал заседаний — тут шли основные приготовления. Спешно выносились столы и стулья, расстилались дорожки... Как всегда, исполнителей было втрое меньше, чем отдающих команды. «Владик! — орал Дима, стоящий посреди зала, — где фейерверкер?» — «Шеф, он к одиннадцати подъедет!» — «Как к одиннадцати? В одиннадцать уже петарды должны взрываться!.. Тут гобой вступает!» — кричал Дима, задрав голову вверх, глядя на чудом сохранившиеся хоры. Там сидели музыканты, маленький оркестрик — фраки, манишки, бабочки... «Дмитрий Иваныч, гобой бастует у нас! — Дирижер перегнулся через перильца балкончика. — Он у нас дипломант, лауреат, он двойной тариф требует!»

— Будет ему двойной тариф! — вздохнул Дима. — А где этот..? Распорядитель бала...

Тут Дима повернулся к дверям и увидел Нину. И умолк на полуслове, потрясенный.

— Ты как... — пробормотал Дима наконец. — Тебя уже привезли?! Еще ведь не готово ничего! Господи, вот кретины! — Он схватился за голову. — У-у-у, кретины... Всё псу под хвост...

— Ну что ты! — сказала Нина, подходя. — Все замечательно! Просто прекрасно! Не переживай...

Они стояли рядом, молча смотрели друг на друга, а вокруг все галдели...

— Дим, — решилась Нина. — Ты можешь их всех... Ну, отправить по домам? Всех-всех! Ты ведь им заплатил уже?

— Мне тоже уйти? — спросил Дима тихо.

— Нет, что ты! Ты останься. Ты обязательно останься.

— Господа! — Дима захлопал в ладоши. — Все свободны, господа! Всем спасибо! Там два «Икаруса», всех развезут по домам!

— А шампанское? — нарушил общее замешательство мужик в спецовке, ставя на паркет ящик с среброголовыми бутылками. — Десять ящиков разгрузили!

— Презентую! — Дима махнул рукой. — Разбирайте! Но с условием — первый тост — за здоровье Нины Николаевны. Виновницы торжества.

Они остались вдвоем. Потом в зале погас свет.

Вахтер выключил, — сказал Дима, едва различимый в полумраке. — Решил, что все ушли.

Нина молча достала зажигалку из кармана диминого пиджака, подошла к подсвечникам, зажгла свечи. Села на одну из сдвинутых в груду лавок. Дима сел рядом.

— Вот... — пробормотал он, помолчав. — Хотел купить тебе этот дом... Левка денег не дал. Хотел бал тебе устроить прощальный, не вышло...

— Дима, — сказала Нина. — Хорошо, что темно. Так легче. А то я опять разревусь, я все время плачу теперь, пять лет ходила, как каменная, а теперь реву и реву...

— Это я виноват.

— Это я женщиной себя почувствовала. Вспомнила, что можно плакать... Можно смеяться... Все можно еще... Я тебе, Дима, так благодарна! И я всегда буду помнить тебя, всегда...

— Но почему ты...

— Потому что мы расстанемся сейчас, Дима. Надо сейчас остановиться, а то дальше мне очень трудно будет остановиться, тяжело, гораздо тяжелее, чем тебе, гораздо...

— Дед! Открой нам! — окликнул Дима вахтера.

— Счас, — буркнул тот недовольно, поднимаясь с диванчика, гремя связкой ключей. — Во, ночка-то! Ну и ночка!

Ночь была ветреной, холодной, беззвездной. Нина спустилась с крыльца и остановилась.

— Пойдем? — сказал Дима.

— Подожди, я с домом прощусь, — ответила Нина. — Я ведь часто сюда приходила... Больше не приду. Десятой дорогой обойду.

— Почему? — Он подошел сзади, осторожно обнял ее за плечи.

— А чего сердце рвать? — У Нины голос осекся.

— П-бамм-мм, — пробормотал Дима чуть слышно.

— Ты что? — удивилась Нина. — Это что за звуки?

— Звук лопнувшей струны. Помнишь, там, в финале?

— А! — она засмеялась невесело, снимая его руки со своих плеч. — Ах, ты мой начитанный... Ну, на Лопахина ты не тянешь.

— Какой я Лопахин, кишка тонка. Лопахин ей дом купил, а я не смог.

— Он не ей купил, он у нее купил.

— Ей, ей. Любил ее, хотел удержать как-то. А она не врубилась... и говорит...

— И говорит она, что на часах, — Нина глянула на циферблат, — двадцать три ноль-ноль, и надо нам, Дима, прощаться.

— Так я довезу... — начал было Дима.

— Всё, Дима, всё! — Нина быстро зашагала по дорожке, мимо диминой машины. Он упрямо шел следом. Нина почти бегом побежала, потом повернулась к нему: — Всё, ты понимаешь — всё! Ну будь же ты мужиком, ну хватит мне хвост рубить по кусочкам, всё, всё, всё!!!

Они вошли в метро. Нина шла впереди, кусая губы от злости. Дима неотступно следовал за ней в некотором отдалении. Она бросила жетончик в щель пропускника, заспешила к эскалатору. Он отыскал в бумажнике пятак, бросил в щель. Ясное дело, его тут же шарахнуло железяками по ногам. Дима взвыл и, потирая колено, побрел к эскалатору... Некоторое время Дима с опаской взирал на движущиеся ступеньки, не решаясь ступить на них.

— Помочь? — Какой-то парень взял Диму под локоть, помог шагнуть на эскалатор. — Бывает... Я и сам, когда под мухой...

— Какие мухи, я в метро не был лет десять! — перебил его Дима досадливо, устремляясь по эскалатору вниз, догоняя Нину.

...Они сидели друг против друга в полупустом вагоне. Дима смотрел на Нину, она смотрела в окно.

На Октябрьской Нина вышла из вагона. Дима выскочил следом.

У эскалатора творилось что-то неладное. Вход на него был перекрыт дюжиной рослых незнакомцев, а их вожак, загорелый бородач, орал в рупор: «Друзья! Это акция фронта леворадикальных сил! Друзья! Сотрем с карты нашего города последние островки позорного прошлого!» Несчастные пассажиры ночного метро, коих скопилось здесь уже немало, глухо роптали, безуспешно пытаясь пробить брешь в цепочке леворадикалов.

Нина продралась поближе к эскалатору, следом, сноровисто работая локтями, пробирался Дима. «Скажем «нет» имени тирана, скажем «нет» кровавому Октябрю! — орал бородач. — Требуем переименования!»

— Господи! — ахнула Нина. — Я же тебя узнала! Дима, я его знаю! Слушай, мы же ехали с тобой в метро... Месяц назад... — Бородач покосился на Нину недовольно. — Ты сел на Комсомольской, ржал еще, что у нас вместо Кировской — Чистые Пруды... Быстро же ты перековался!

— Да отстань ты... — И бородач снова поднес рупор к губам.

— Слушай, пропусти меня! — Нина теребила бородача за рукав. — Ну ты вспомни меня! Мы с тобой на Пушкинской вышли, стояли, трепались, ты меня еще Поликсеной называл, Аполлинарией... Вспомнил?

— Иди, — буркнул бородач, пропуская Нину на эскалатор и снова загораживая собою вход на него.

— А я?! — заорал Дима. — Мы вместе! Нина! Нина!

Но Нина только помахала ему рукой, уплывая наверх вместе с эскалатором, подальше от этого гвалта, неразберихи, сумятицы... Дима что-то кричал ей, пытаясь оттолкнуть бородача в сторону. «Бедный, милый Дима, какой из тебя Лопахин, какая из меня Раневская, все мы Пищики давно. Все мы Пи-щи-ки».

Эскалатор полз вверх, и такой же гвалт, вопли возмущенных пассажиров и страстные заклинания леворадикалов надвигались на Нину неумолимо — там, наверху, творилась та же свистопляска.

Тут эскалатор резко дернуло, и он остановился. Нина, не устояв на ногах от сильного толчка, осела на рифленую ступеньку. Надо было подниматься и идти вверх или вниз, но и вверх, и вниз пришлось бы идти долго-долго — Нина застряла как раз на середине пути, — а сил не было. Сил не осталось никаких, тяжкая усталость длинного трудного дня навалилась на нее, и ноги стали будто чугунные... Нина устроилась поудобнее, растерла ладонями щиколотки. Она немного отдохнет — и поднимется. Вот только немножко отдохнет...



 

Альманах Киносценариев, № 2, 1993.




1   2   3   4

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Марина Мареева. Принцесса на бобах