страница1/3
Дата19.02.2018
Размер0.65 Mb.
ТипЗакон

Мария Некрасова, «Народное искусство России, «Советская Россия», Москва, 1983


  1   2   3

Мария Некрасова, «Народное искусство России,

«Советская Россия», Москва, 1983.

Народное искусство - это прошлое, живущее в настоящем, устремлённое в будущее своей меч­той о небывалом. Оно творит свой мир Красоты, живёт своим идеалом Добра и Справедливости, развивается по только ему присущим законам. Это культурная память народа, неотделимая от са­мых глубоких устремлений современности.

... По своему составу, по своей генетике народное творчество очень сложно. Различные виды изобразительного прикладного искусства развиваются в единстве со словесным, песенным фольк­лором. Поэтому, исследуя поэтику образов изобразительного творчества, нельзя не обратиться к календарно-обрядовой культуре, в недрах которой оно зародилось и сформировалось.

....Быт крестьянина издавна закрепляли хранил художественные достижения народа. Он весь был пронизан искусством: от резных наличников на окнах дома, расписной конской дуги до узо­рочья утвари и одежды. Человека окружал целостный, эстетически обжитый мир вещей, поэтому у селян огромна потребность в творчестве, традиции которого глубоки, и высока его художествен­ная культура.

....Ритмическое, пластическое и живописное богатство народных произведений несёт в себе опыт мышления образами.

Народное искусство самостоятельными чертами вошло в культуру России, составив существен­ный элемент её художественности.

Высочайшие достижения культуры - результат не только воли одного индивида, а творчества коллективного гения народа. Народное искусство всегда было носителем соборного начала. Яр­кий, неповторимый мир образов русского народного искусства развивался в постоянном взаимо­действии с творчеством других народов.

... Многообразие форм народного искусства в России проявляется в богатстве связей националь­ных, региональных, исторических и этно-социальных. Во все времена народное искусство помога­ло национальному самосознанию, помогало одному народу узнать другой. Ведь ничто не скажет больше о его характере, национальной психологии, истории, чем словесный, изобразительный, музыкальный фольклор.

... Доступность, понятность образного художественного языка делает народное творчество необ­ходимым звеном в международных культурных связях. Не случайно в эпоху роста мировых кон­тактов и взаимообогащения культур возрастает значение народного искусства во всём мире.

Гл. 1. Образы и мотивы. Древние космологические истоки.

Образы народного искусства - изобразительного и устного фольклора - народная мудрость ро­ждала веками. Их формировала жизнь, история, духовный склад народа. Они не были единствен­ными в своём роде, подобные произведениям художника - профессионала. Образ вынашивался народом, кристаллизировался в сущности и оттачивался в форме, жил веками и не терял для наро­да своей значимости, хотя и изменялся в содержании.

Каждый народ творил свой образ мира и общий со всем человечеством. Такая масштабность во времени и пространстве может определяться только вечными ценностями. Ими же определялось в народном искусстве и отношение к миру, в котором человек чувствовал себя единым с природой. Солнце, Свет, Вода, Земля-вся природа воспринимается народными творцами «родственным» чувством. С этим чувством народ обживал, осваивал мир, творчески созидал своё предметное ок­ружение, утверждал себя частью коллектива, движимый великой силой братства.

....Главным единством был дом. Дом-Космос, сосредоточие всех образов. Здесь царил высший порядок, подчинявший, направлявший повседневность и неподвластный времени. Образ русской избы сложился в главных чертах на Севере России, в краях Приморья, Заонежья, на просторах больших судоходных рек...

...Пластически цельный, скульптурный объём двухэтажной избы, соединяющий многие внутрен­ние помещения, летние и зимние, хозяйственные клети с прилегающим двором, под одной огром­ной крышей похож на корабль. Символом небесной колесницы во вселенском Космосе представ­лял свой дом крестьянин, сажая на крышу деревянный конёк- знак солнца. Под знаком его созда­вался семейный очаг - дом.

Народное сознание не отделяло собственную жизнь, общую - от вселенской. Жили миром, пере­живали события и выносили решения миром. Миром строили. Воздвигнуть коня на кровлю- событие для всей деревни и теперь. Дело это требует умения и участия односельчан. И здесь есть свой порядок, установившийся опытом. Тяжёлый, массивный конь-охлупень-скульптурное завер­шение бревна, соединяющего два крыла, два ската крыши - имел глубокий смысл. Этот символ определяет всю систему образов в резном уборе дома. Конёк, завершающий щепец фронтона, кон­трастно сочетающий маленькую головку и могучую округлость комля-основания дерева, подхва­тывает движение архитектурной формы, словно вздымает ввысь, парит над землёй, вовлекая в это движение могучий размах крыльев крыши. Они становятся частью движения, неотделимыми от образа коня. Синтез скульптурной и архитектурной форм возник здесь на образной основе, и, не­смотря на внушительные формы стены избы, доминирует в её архитектурном объёме крыша.

Только народное мироощущение, воспринимавшее свою жизнь в аспекте вечного, могло родить столь сильный, смелый образ. Его можно сравнить с образом ковра-самолёта, огненных крылатых коней, преодолевающих пространства, делающих реальностью-Чудо. Следы изначального образа сохраняют названия деталей архитектурного декора: «крылья»-резные доски, закрывающие торцы слег, поддерживающих кровлю, «подкрылки»-резьба, прикрывающая торцы брёвен сруба.

Смелость дерзновенной мечты, скрытой в образе, поэтический размах поразили в своё время С. Есенина. Он писал : «Конь, как в греческой, египетской, римской, так и в русской мифологии, есть знак устремления. Но только один русский мужик догадался посадить его к себе на крышу, упо­добляя свою хату под ним колеснице...» И далее: «Такое отношение к вечности, как к родитель­скому очагу, проглядывает в символе нашего петуха на ставнях».

Смысловое значение крыши дома, не только конструктивное и функциональное, развивает вся система резных изображений, украшающих дом. Солярные знаки в виде лучистых кругов в резном узорочье полотенца-доска с пропильной ажурной резьбой, спускающейся от щепца фронтона, на причелинах и наличниках окон образуют символико-космогоническую систему синтеза орнамен­тального декора и архитектуры.

Солярная символика связывала дом с солнечным пространством, это было органично мироощу­щению северянина, рождалось из самой жизни русского населения в северных краях, где дом был открыт снегам и ветрам, где в долгое суровое зимнее ненастье мечта о солнце, о лете слагалась в поэмы.

Чувствуя свой дом маленькой вселенной, где всё подчинено общему с природой порядку, всё, как и в ней, гармонично, человек ощущал себя защищённым и сильным. Идея дома-космоса, где каждая часть несла свою функцию, развивалась и в интерьере. Это отчётливо проступает в систе­ме росписей интерьера, которые были распространены на Севере, в деревнях Поволжья, на Урале и в Сибири со второй половины 19 века. Красный угол в избе уподоблялся заре (здесь помещались солярные изображения-символы) потолок-небесному своду.

Человек роднил себя с космосом, как роднил себя с природой. В неё созвучно входило всё, что создавалось человеком. На холмистых берегах северных рек, в бесконечных просторах лесов, где небо кажется близким земле, и есть только центр - вздымающийся шатёр древней деревянной цер­ковки, потемневшие деревенские избы кажутся самой землёй и самим небом. Архитектурная фор­ма здесь неотделима от пространства, она живая часть его.

Дом и вся деревня «родственно» вписываются в природу, так же, как вся жизнь и труд человека, как искусство, создаваемое по её подобию. Такое единство обостряло интуицию, развивало вооб­ражение, рождало поэзию. Искусством становилось всё, чем окружал себя человек, искусством была и сама жизнь. Оно соединяло изображение, танец, музыку, поэзию, было синкретично, имея источником народный обряд.

Как искусство жизнеустроительное, то есть преобразующее среду, народное творчество несёт образы, имеющие большой жизненный смысл. Всё, начиная от вещи в доме и вещи в поле, кончая деревенским домом и самой деревней, окружающей её природой, представлялось, создавалось и воспринималось единым ансамблем. От малого до большого всё пронизывала одна мера духовно­го, единое вселенское чувство мира.

Вещь, таким образом, была причастна миру идей, будь то солоница с двумя конями или дом. Резной выдолбленный из дерева ковш был не только формой утилитарной, но и праздничным предметом, нёс символическую функцию. Под резцом мастера он принимал скульптурный образ плывущей птицы или коня. Это уподобление живому одушевляло вещь, наделяло образ значи­тельностью, силой, которая помогает человеку. Ковшом обносили вкруговую на пирах в знак единства и согласия. В знак счастья и прибыли дому его преподносили жениху и невесте. Вклю­чённый в свадебный обряд, такой ковш нёс символику, связанную с водой, с солнцем. Уподобле­ние ковша птице отражало фольклорное представление. Невеста сравнивается с лебёдушкой, с уточкой.

...Ковш-скобкарь выделялся не только-размерами на праздничном столе, но был величав и торже­ствен, полон значения. В символике его сохранялись следы древних верований. Силы природы че­ловек стремился привлечь к себе. Плавная, круглящаяся линия силуэта ковша таит напряжение живого существа и в то же время подчинена конструктивной логике вещи. Движение сжато, клюв приподнят, хвост расширен, объёмы мягко один в другой, передавая образ плывущей птицы.

Масштаб космического в народном искусстве не противоречит жизненному реализму. Природа и человек в народном мироощущении слиты в единое целое. И потому искусство, связанное с че­ловеком, наполняют образы, воплощающие эту связь. Она особенно ясно просматривается в ан­самблях вещей, прежде всего дома, интерьера и костюма, которыми определял себя человек в жизни.

Русский народный костюм отличает богатая красочность, любовь к огненно-красным горячим цветам. В женской одежде, как в сарафанном ансамбле, характерном для Русского Севера, так и в ансамбле с юбкой, имела большое значение рубаха-«исподка» с верхней частью - «воротушкой», украшавшейся ткаными красными узорами. По количеству красных полос можно узнать назначе­ние рубахи. Праздничная-густо покрывалась узорами в несколько затканных полос. На сарафан надевалась нагрудная одежда. В ансамбле женского костюма большое значение имел головной убор и пояс. Их орнаментация надолго удерживала магические символы. Кокошник в виде полу­кружья или борушка для замужних женщин, вышитые золотом, чаще украшались растительным узором. Характерно, что форма кокошника в виде месяца или солнца, связанная со световой се­мантикой, завершала ансамбль костюма, точно так же, как световые символы увенчивали дом. И не случайно понятие «очелья» с головного убора переносилось на убранство дома. Дом очелове­чивался, имел чело. Отсюда и названия - «причелины», «наличники».

Солнце, Свет, плодородящая сила земли остаются в центре народных переживаний, определяю­щих поэтическое ядро художественной образности искусства.

Издревле плодородным символом был мифологический образ получеловека, полуконя-Полкан. Человеческое и животное тело в одном существе в народных представлениях выражало наивыс­шую точку напряжения жизни, её круговорот - рождение, смерть и вечное возрождение. Природ­ное и человеческое воспринимается в фольклоре как единое целое. Образ Полкана в народной фантазии синтезирует плодородящие силы земли и солнца. На груди Полкана-солнцевой знак лу­чистого круга. Чёткие грани формы с подчёркнуто выделенной белой плоскостью большого, рас­ширяющегося книзу лица с лучисто расписанной бородой создают выразительную пластику. Чёр­ные конские ноги, выступающие из общего объема, не теряют единства с целым. Это символ об­новления мира: у славянских народов он был связан с восприятием солнца как источника жизни, убыли и прибыли света по временам года.

Следы, пережитки солярного культа несут многие образы народного творчества. Среди них парные изображения коней, сохранившиеся в русском народном искусстве Севера. Их можно встретить не только на крышах изб, но и на самых разных предметах деревенской утвари: вальках, сечках, ткацких станах, ковшах. Мотив двуглавого коня встречается в северной пластике. Симво­лика близнечных коней у славян связывалась с солнцем -весенним и осенним, с представлением о двух божественных близнецах, детях неба. Образ ярилы-коня в русском народном искусстве по­лучил особенно глубокое поэтическое воплощение

Народная фантазия искала соответствий космическим явлениям в событиях и явлениях матери­ального мира. Образ-уподобление возникал на основе сходства, обобщая многие значения и пред­ставления, связываемые с этим мотивом, он перерастал в символ. Семантика образа коня в искус­стве языческой древности определялась культом не только солнца, но и воды: конь имел охрани­тельный смысл, занимал важное место в магии плодородия. В народном искусстве этот образ бо­гат поэтическими выражениями: конь-время, конь-свет, конь - богатырская сила.

Сохранилось, например, предание о том, как строились соловки, как поднимались соловецкие стены, сложенные из валунов. Могучесть их архитектурных форм ассоциировалась с образом ко­ня, его всемогуществом.

Кто поднимал? Кто стёсывал?

Конь поднимал. Великан стёсывал.

(из предания «Как Соловки строились»)

Предание о заселении Соловецкого края.

В кн.: Северные предания. Л., 1978, с.25

Многообразие наблюдений природы и значение её в жизни человека определило стихийный сверхъестественный характер образа, его синтетичность в фольклоре. Это и конь-птица с лебеди­ной шеей и конь-туча, конь с золотой, лучистой гривой, и, наконец, всадник на коне - образ уко­ренившийся в славянской древности и столь любимый в русском искусстве.

В народных поэтических представлениях образ всадника на коне связывался с возрождением солнечного тепла, света, жизни. Всадник-воин освобождал Весну от зимних оков холода и мрака, отпирал Солнце и весенние воды. Этот мотив в фольклоре воплотился в образе Егория Храброго, который отмыкал Землю, после чего наступала весна. Отсюда функция этого мотива - плодородие. Всадник - податель травы, росы, воды, урожая, счастья.

Подай Юрию звонкие ключи Отомкнуть красну весну,

Красную весну, тёплое лето.

Характерно, что весенний хлеб называется яровым хлебом, хлебом весеннего солнца. Солярные представления о всаднике, олицетворявшем в древности Ярилу, раскрываются в загадках.

Взойдёт Егор на бугор - выше леса, выше гор.

С бугра спускается - из глаз скрывается.

Образ всадника занял центральное место в резьбе и росписи по дереву, в глиняной пластике, до­несшей его в архаических формах, в вышивке и в народной деревянной игрушке.

Миниатюрные изображения всадника в северной глиняной пластике (вельская игрушка) и мас­сивные - в произведениях брянского мастера Г. Селедцова несут черты архаического образа. Вы­разительный силуэт обобщенной формы исполнен монументальности. Это образ большого про­странства, несмотря на свои малые размеры.

Егорий Храбрый почитался охранителем скота, первый выгон которого приурочивался к Егорье- ву дню. Он был и добрым помощником пахарю. К первому выезду в поле тщательно готовились. Готовили не только коня, но и самих_себя, мылись в бане, пахарь надевал белую, расшитую крас­ным узором рубаху, Всё было празднично, проснувшаяся потеплевшая земля воспринималась как живое существо. От доброго контакта с ней зависел урожай. Сеятель заботился о силе земли. Эти живые отношения порождали особый строй поэтического чувства, создавали человека - художни­ка.

Многие произведения народного искусства основываются на метафорах и олицетворениях фольклорной поэзии. Мифологические мотивы осмысляются в новых связях-с живыми впечатле­ниями и переживаниями. Это убедительно предстаёт в воплощениях мотива птицы.

Мотив птицы был в центре художественных представлений народа, связанных с приходом вес­ны. Для русских обычаев был характерен обряд встречи весны жаворонками. Их изображения вы­пекались из теста в ознаменование весеннего праздника-времени прилёта птиц.

Народные песни сохранили древнюю магическую основу этого образа, связываемого с теплом и урожаем, закликанием весны.

Уж вы, жаворонки, жавороночки,

Прилетите-ка к нам,

Принесите нам

Лету тёплого, песку жёлтого, хлеба нового.



(Традиционный фольклор. М., 1972, с. 30)

Прибавление света означало прилёт птиц - наступление весны. Магические формулы обращения к птицам в древности сохранили песни:

Принеси весну

На своём хвосту

Нетрудно заметить, насколько устойчиво в произведениях народного искусства представление о птице, несущей свет. Образ птицы - света можно встретить в разных видах народного творчества. Это птицы с процветающими пышными хвостами в виде ветвей или целого дерева в вышивке. Ха­рактерно, что в композициях 1930-х годов традиционное изображение богини с этими мотивами превращается из центрального образа в образ знакового значения, указывающий на плодородный смысл символа. Главный мотив птицы сопровождают изображения маленьких птиц.

В глиняных произведениях ясно проступает исконный народный символ птицы - света. Благоде­тельный его смысл связывался в народных представлениях с мечтой о счастье. Птица - обязатель­ный атрибут женских изображений в русской глиняной пластике, иногда с птицей изображается солдат, как, например в филимоноской игрушке. Следы древнего символа подтверждают солнце- вые знаки: круги, кресты, ромб.

Мир растений и животных всегда дружественно обращён к человеку. В образах зверей, как бы ни были они фантастичны, подчёркивается теплота доброй человечности. В русском народном ис­кусстве нет вообще изображений устрашающих, нет ужаса, нет зла. Как бы ни были причудливы, фантастичны изображения животных, они тем не менее не устрашают. Они скорее добры, чем злы, простодушны и веселы, лирично теплы, а не свирепы, они игрушечно доступны, как бы втягивают зрителя в свой фантастический мир.

Если поискать корень этой заметной черты, то, оказывается, он глубоко уходит в историю. Сла­вяне не изображали злых духов, отгораживаясь от них, они утверждали магию добрых сил, созда­вая в образах природы и животных символы своей веры. Эта особенность коренится в глубинах психологии характера народа, в понимании им смысла жизни, в своеобразии восприятия ее. Осо­бенность далеко не безразличная для искусства, для содержания образа мира, воплощенного в нём.

Народное воображение, наделяя вещи чертами живого мира, в образах природы, животных под­чёркивает то, что свойственно самому человеку, ценимо и любимо им. Птица - пава заботливо, домовито, оберегающе несёт своих птенцов на крыльях....

...Сказочное воспринимается при этом как реальное. Изображение львов, оленей, баранов, до­верчиво смотрящих на зрителя, (абашевская и филимоновская игрушки) наделены смыслом все­общих ценностей. Солдат не только разговаривает с гусём, но и любовно обнимает его. Этот диа­лог родственного единства в любви и добре высказан с непосредственностью и простодушием, пластическим совершенством монументальной по своему строю формы. Изначальная символика мотивов скульптурного изображения солдата и гуся, связанная в древности с любовной магией, не теряет свою идею. Она обогащается новым эмоциональным содержанием жизни, искренностью чувства самого мастера. Образ при этом не становится обыденным, он сохраняет иносказатель­ность, смысл всеобщего, любовное отношение к природе является источником творчества.

...Образы, создаваемые народным творчеством, не теряют энергию чувств, ёмкость фольклор­ных представлений. Они несут поэзию вневременного. Именно это создаёт духовную основу ху­дожественного творчества в народном искусстве, делает современным традиционный образ.

Человек, чувствующий себя слитым с природой, не отделяет себя от космоса. Всё, что связано с жизненно важным, ценным для народа, оказывается вне времени, сохраняет эстетическую значи­мость. Образ цветущих трав, фантастических деревьев позднее осмысляется в образе цветущего сада


Большое место занимают в народном искусстве образы праздничного веселья, наполненные яр­марочной звонкостью, нарядностью красок. В них отразился юмор, балаганная шутка, переходя­щая порой в грубоватую остроту. Поэзия искусства вырастала из поэзии жизни.

Истоки праздничного чувства юмора, так ярко выраженного в русском искусстве, как мы стре­мились показать, уходят в глубины славянской культуры, в особенности исторически сложившей­ся национальной психологии, в то, что принято называть «русский характер». Это, во-первых, пе­реживание беды, горя, выход из него, запечатлевшийся в фольклоре: в былинах, сказках, песнях. В них нет ничего мрачного, безвыходного. В них нет пессимизма, нет безвыходного драматизма.

Ты расти, расти, кручина,

Зарастёт моя печаль.

Ты не сохни и не вянь,

А всё цветами расцветай.

Способность превращать горе в цветы радости, черта определяемая часто неподходящим словом «оптимизм», проистекает в русском искусстве из праздничного чувства мира, когда человек чув­ствует себя в единстве с мирозданием. Во-вторых, это отношение к смерти, неотделяемое в народ­ном сознании от жизни. Человек, Природа, Земля слиты воедино. Отсюда вырастают понятия До­бра и Красоты. «Доброму человеку, что день, то праздник»,- говорит русская пословица. Тем же объясняется устойчивость в русском народном искусстве темы цветения, «поющих трав». Не слу­чайна и любовь к золоту, к светящимся краскам.

Такое восприятие жизни мира ведёт зрителя по особому пути прочтения образа, которому мы верим, потому что он отражает не только авторское понимание жизни, а понимание народное, отлитое временем, закреплённое в формах, в традициях, несущих опыт, выработанное вековечным народным сознанием, тем, что человек чувствовал себя частью космоса.

Праздничное веселье объединяло людей, освобождая их от трудовых перегрузок, от бремени забот, ложившихся весной на плечи землепашцев. Оно создавало тот психологический настрой, который помогал человеку сворачивать горы в нелёгком крестьянском труде, оно соединяло лю­дей в коллективном труде, было консолидацией общих усилий. Праздник укреплял коллективное начало в жизни и в искусстве, был психологической мобилизацией сил. Ведь не случайно ритм чередующихся весенних праздников совпадал с нарастанием света, тепла, с пробуждением приро­ды. Всё это приобщало человека к природе, к нарастанию её растительной силы, света.

Народное праздничное веселье породило ряд образов, прочно вошедших в народное искусство. Символом русского праздника, его эмблемой стала тройка в расписном уборе со звоном бубенцов и колокольчиков...

Узорные писанки сохранили древнюю память о нарождающемся свете, они стали символом праздника. В народных обрядах крашеное яйцо было неотъемлемым предметом всех весенних праздников. Древний обычай катания цветных яиц, имевших когда-то магическую функцию - про­будить землю от зимней спячки, - со второй половины 19 века превратился в одну из самых лю­бимых игр. Расписное, узорчатое яйцо стало знаком добрых пожеланий. Гуцульское предание гла­сит: «Пока люди пишут писанки - стоять будет свет» Эстетическая памятная функция дала новую жизнь символу. Расписные деревянные яйца продаются теперь как сувенир.

Образ рождается из живого поэтического состояния мира, он формируется, как мы могли убе­диться, на основе готовых фольклорных понятий и представлений на основе готовых мотивов и сюжетов. На протяжении времени, меняясь в содержании и в стиле, народное творчество по суще­ству сохраняет постоянство тем. Оно движимо традицией целостного мира. Отсюда устойчивость народных мотивов при изменчивости содержания образов. В них прошлое соединяется с совре­менным в силу неизменной молодости народного искусства, движимого непреходящими ценно­стями.

Одним из важных источников народного творчества остаётся праздничное чувство мира. С од­ной стороны, оно формируется психологической особенностью народного восприятия и вечной «детскостью», неотделимой от народного таланта, с другой -вырастает из связи человека с приро­дой, с землёй.

Доброта и взаимопомощь, жизненная сплоченность исстари противопоставлялись опасностям и трудностям часто сурового к человеку внешнего мира. Глубинный дух коллективности, пронизы­вающий жизнь села, оказал особое влияние на всю народную культуру. В народном искусстве он не только сообщает образу вселенский масштаб, определяя его содержание, но и формирует са­мую сущность творчества, его духовно-нравственную основу, те принципы коллективности, на которых зарождается и складывается искусство в народном промысле.

В.Даль в «Толковом словаре живого великорусского языка» так определяет промысел: «стара­нье, попеченье или делать сообща», соборно, «общими силами, содействием, согласием», Промы­сел объединяет людей в общем деле, направляет творческую деятельность разных индивидуумов к одной цели. Таким образом, искусство того или иного народного промысла, как и всего искусства в целом, - это результат творчества коллектива, постоянно оттачивающего и совершенствующего культуру мастерства, художественного языка.

Народный промысел возникает стихийно, заявляет о себе часто неожиданно, как, например, ставший широко известным с 1960-х годов новый очаг народного творчества - Полхов-Майдан в Горьковской области. Однако зарождение и распространение промысла всегда имеет внутренние причины: это потребность в дополнительных доходах в районах слабоплодородных земель, нали­чие широкого, выходящего за пределы собственного села, спроса окружающих селений, города, наконец, наличие художественной традиции и, конечно, материала, предоставляемого самой при­родой.

Искусство промысла зарождается, начинаясь с творчества одного - двух мастеров, обычно по инициативе наиболее деятельного лица и подхватывается коллективом. Художественная идея, технический навык быстро перенимаются у соседа, переосмысляются и развиваются в творчестве коллектива.

Д.Балашов «Отречение»,

М., «Современник», 1992

На чём держится единство культуры и, в конечном счёте, единство нации? На сходстве, одно­типном характере всех явлений народной жизни. Обряды - едины для всех. Единая, по тому же на- вычаю ведомая свадьба, пир; одни и те же развлекают простолюдина и князя игрецы-скоморохи (безуспешно запрещаемые церковью), и церковное богослужение совместное и единое для всего народа, и древняя масленица съединяет все сословия в совокупной раздольной гульбе. И покрой одежды, пусть из разного материала сотворённой, но сходствовал по всему прочему. И устроение хором являлось сходным. Да, богаче, пышнее, но в чём-то основном, главном у простолюдинов и знати жильё было одинаковым до эпохи Петра. Одинаково здоровались, благодарили, кланялись, встречали и провожали гостя, одаривали пирогами со стола. Одинаково мыли руки под рукомоем (а не в чашке, поставленной на стол, как это было принято на Западе). Рыбу разбирали руками, вытирая пальцы разложенным по столу рушником, и опять же во всех сословиях одинаково, хотя русская знать и начинала уже употреблять в еде вилку, ещё незнакомую Западу. Нож обычно ис­пользовали свой, благо у всякого он висел на поясе. И даже вот такое нехитрое орудие, как ложка. Ложки те, что делали и делают на Низу, - грубые, большие, с прямой ручкой. В рот их не засу­нешь, ими хлебают с края, поднося боком ко рту, а при нужде дед бьёт такой ложкой по лбу зазе­вавшегося баловника внука. Но на Новгородском Севере и в Твери употребляли другие ложки, невеликие, изогнутые, с чуть продолговатою небольшой чашечкой и короткою ручкой. Те ложки держат уже не в кулаке, а в пальцах, и, донося до рта, суют в рот, поворачивая к себе. Такою лож­кой едят опрятно, не льют на бороду, сидя инако за столом. И ложки эти режут из берёзы, из липы, из клёна (из клёна лучше всего), иногда и расписывают, выжигая плетёный узор и закрашивая раз­ноцветною несмываемой вапой. Но можно такую же ложку сотворить из дорогого кипариса, а можно из кости, рога, зуба морского зверя и, наконец, из серебра. И тоже невеликую, дабы поме­щалась в рот и с гнутою короткою ручкой.

Христос рождается! ...Нынче девки ворожат о счастье, смотрят в кольцо, заклинают суженого. Назавтра по городу пойдут в личинах и харях кудесы, которые будут кружиться и хрюкать и тоже собирать дарёные пироги, а то и куски хлеба, где и сухарь подадут - боле ничего у самих нет, и всё-таки - Рождество! Празднуют праздник как и лонись, как и два и три, и сто лет назад. Празд­нуют, а значит, земля не изгибла, не утеряла памяти своей, не окончилась (ибо с концом древних празднеств, с концом памяти, предками завещанной, кончается и земля, и язык в ней сущий).

Устная народная память капризна. Она знает только три состояния времени: давно прошедшее (миф), прошлое и настоящее. В каждом из этих периодов события статичны и герои подчас не ме­няют даже и возраста своего. Течения времени в его последовательной продолженности народные представления не ведают, точнее - ведают лишь в перечнях царских династий или знаменитых ро­дов. Перечни эти во всех древних хрониках попали туда из устного предания, а до возникновения письменности затверживалась наизусть хранителями родовой памяти. Всё же прочее, всё то море воспоминаний, которая и есть история племени, отражалось в преданиях и эпосе, упрямо преоб­ражавшем их по законам условно-временных и эстетических категории; так что собственно исто­рические сведения по логике поэтического творчества превращались в учительные, в памяти сла­вы, но уже не истории (ежели под историей понимать голую истину совершившегося факта), где в событиях свободно участвуют фантастические существа, где летают крылатые драконы, являются мертвецы и герои из реального какого-нибудь древнего Киева или Чернигова свободно попадает в небылое сказочное или даже подземное царство.

И лишь грамота, лишь запечатлённые в камне, бронзе, глине или на папирусе, пергаменте, бу­маге письмена впервые твёрдо и «навсегда» фиксируют ежели не истину, то во всяком случае то, что люди считали истиною в свою пору. И уже из этих, погодно совершаемых, записей создаётся явление, коему в устной культуре нет аналога - летопись. Время становится продолженным, оно приобретает длину и направление, оно становится измеряемым, ибо события впервые вытраива­ются в повременной ряд и человеческий ум, начиная сопоставлять цепь событий, умозаключает - впервые! - по принципу, не преодолённому и до сих пор, что совершившееся раньше является причиной, а что позже — следствием.

Римскую империю создали римляне и, когда они исчезли, империи не стало. Великое государ­ство монголов держалось горстью немногочисленных потомков степных батыров; с концом дина­стии государство Чингизидов развалилось на национальные части. Россию создали русские, хотя Великая Россия никогда не была страной-колонией, и народы её населяющие, были равны между собой.... И всё же великие государства, как и малые, растут из одного корня. А связанные с этим корневым народом иные племена и народности возрастают и гибнут уже вместе с ним, ибо един­ство исторических судеб, раз сложившись, не может быть разорвано по чьему-то велению и жела­нию. Разрыв тотчас начинает сочиться кровью, и рушащийся колосс погребает под останками своими и тех, кто жаждал и добивался его гибели...

Когда человек начинает рассматривать себя как конечное, смертное существо, весь смысл бы­тия коего в нём самом, лишь в этих немногих годах и эфемерных земных радостях, трепете плоти, любовных утехах, в жалкой, собираемой всю жизнь - тогда, конечно, не надобно ничего, и со смертью, с концом личности, для неё исчезает всё. Но это только тогда, когда люди перестают быть народом, нацией, племенем. Тогда и жизнь племени весьма скоро обращается в небытие. По­ка же человек живёт, понимая себя как частицу чего-то безмерно большего, чем он сам, - семьи, рода, племени, нации, вселенной, - надобен обряд, надобно религиозное, магическое действие, объединяющее живущих с их предками в единое нерасторжимое целое, в стройную череду поко­лений, продолжающих жить друг в друге, и потому надо похоронить (отпеть, и оплакать, и устро­ить тризну - наши поминки!), а не просто зарыть в землю родителя своего. И вспомнить и его, и всех его прадедов — прапрадедов, придя на кладбище в Родительскую субботу. И потому - пыш­ные свадьбы. И потому — торжественное напоминание о страстях отдавшего душу за други своя.

Дабы «свеча не погасла», не угасла готовность к суровому подвигу в защиту Родины, Правды и Добра. И потому - муравьиная, ежечасная работа тех, кто творит и сохраняет память народа, кто не даёт угаснуть традициям веков, безмерно важна. Без неё умирают народы и в пыль обращаются мощные некогда гордые громады государств.

Вас. Белов «Лад», М.,

«Молодая гвардия», 1989.

В душе любого народа таится жажда беспредельного совершенства, стремление к воплощению идеала. Одно из доказательства тому - существование искусства во все времена и у всех народов. Но. рождая великих и малых художников, ни один народ не отрекался от непосредственной дея­тельности, не передоверял её всецело своим гениям, утоляя жажду прекрасного лишь одними ше­деврами.

... .Шедевры в искусстве не могут рождаться ни с того ни с сего, на пустом месте. Они появляют­ся только на исторической почве, достаточно подготовленной, обогащённой повседневным и по­всеместным народным творчеством.

Народное искусство трудно выделить из единого целого крестьянской жизни, из всего её укла­да. Оно очень прочно переплеталось с трудовыми, бытовыми и религиозными явлениями. Стрем­ление к прекрасному сказывалось, в частности, в драматизированных обычаях и обрядах, из кото­рых. собственно, и состоял весь годовой и жизненный цикл отдельного человека, следовательно, и всего селения, всей этнической группы.

До сих пор не только бытовые, но и некоторые трудовые явления носят ритуальный характер. Но ритуал - это всегда действо (а действо - это уже драма).

Драма по Аристотелю, всегда имеет начало, середину и конец, их нельзя поменять местами, не разрушив самого её существа. Именно к такому образному свойству тяготеют многие народные обычаи и обряды...

Условно народный обычай вполне можно назвать миниатюрной драмой. Но на этом, пожалуй, и закончатся наши возможности заимствований из книжной культуры. Так понятия «трагедия» и «комедия» уже не подходят для характеристики того или иного обычая, хотя очень соблазнитель­но похороны, например, отнести к жанру трагическому, а святки - к комическому.

Искусство резьбы по дереву.

Издавна из дерева возводили дома, изготовляли утварь, посуду, делали игрушки. Художе­ственная обработка дерева у многих народов нашей страны - самый развитый и наиболее древний вид народного декоративного искусства. Исследования археологов раскрыли неизвестные раньше деревянные скульптурные изображения зверей и птиц Алтая V в., новгородскую утварь IX-XV вв., украшенную резьбой и росписью. Древнерусские плотники (древоделы) и столяры (тесляры) строили хоромы и терема, ставили крепости. Мастера выдалбливали праздничные сосуды - ендо­вы и скобкари для кваса и медовых напитков, делали и красивую бытовую утварь, например: пло­ские и широкие корыта для теста - дёжи. Бочары из дубовых дощечек-клёпок собирали бочки, жбаны, токари из мягкой древесины вытачивали чашки, миски-ставцы. Из луба гнули короба для приданого. Из клёна резали изящные, звонкие ложки.

Подкрашенной резьбой щедро украшались дворцы, палаты и терема Древней Руси. На яр­ком солнце блистала расписанная киноварью, ярь-медянкой и золотом рельефная резьба налични­ков и крылец. За красоту и великолепие дворца в Коломенском современники считали его одним из чудес света. В XVII - XVIII вв. искусство художественной резьбы по дереву получило развитие в оформлении иконостасов, дворцовых интерьеров, в мебели, где преобладала объемная, горель­ефная, накладная и пропильная резьба. Многоцветная резьба украшала грузовые парусники, в ча­стности борта и надстройки волжских белян и расшив, а также боевые корабли - галиоты и корве­ты, под бушпритами которых красовались скульптуры птиц, зверей и морских божеств.

До наших дней на русском Севере, в Поволжье, на Урале и в Сибири сохранились кресть­янские дома - произведения неизвестных ваятелей и резчиков. Высокие фронтоны завершаются мощными бревнами - охлупнями, один край которых вырезан в виде головы рогатого оленя, кру­тогривого коня или птицы. Доски - причелины и спускающиеся с них доски - полотенца заполне­ны рельефным растительным орнаментом либо пропильным геометрическим узором.




В Поволжье получила распространение глухая или долбленая резьба в сочетании с подкра­ской. На белом или голубом, углубленном в массу дерева фоне рельефно выделяются суриково­красные и золотистые изображения добродушных львов, русалок-фараонов с рыбьими хвостами, ~ тип-сиринов с распущенными веером хвостами и оплетающий их орнамент из виноградных лоз, акантовых побегов.

Если для архитектурной резьбы характерны крупные монументальные формы, то в резьбе предметов обихода масштаб меняется, став им соразмерными. Ткацкие станки и прялки, вальки для выколачивания белья, трепала для льна, рубеля - крестьянские утюги для разглаживания, ка­тания белья и тканей, праздничные сани - кошовки и выездные телеги, дуги, солоницы и жбаны ледро покрывались узорочьем простого геометрического орнамента: квадратами, треугольника­ми. розетками и ромбами самых различных сочетаний.

В прошлом мотивы резьбы имели вполне определенный символический смысл, связанный с языческими представлениями наших далеких предков. Например, круги, изображения коней и птиц были связаны с культом солнца, от которого зависела судьба урожая, а значит, и будущее крестьянина - земледельца. В крестьянском искусстве XVIII -XX вв. геометрическая резьба была не только красивым узором - народ помнил заключенный в нем глубокий смысл.

Необычайно устойчивыми по своим формам, разнообразными и совершенными по украше­нию являются прялки, состоящие из лопаски, или гребня (вертикальная часть), и донца (горизон­тальная часть), вырезавшиеся из одного куска дерева - копыла, прикорневого участка ствола, либо составлявшиеся из отдельных частей. Северные прялки-копылы отличаются громоздкостью и массивностью форм, а поволжские - ярославские теремковые прялки - стройностью пропорций. Резьба покрывала преимущественно лопаску, причем на лицевой внешней стороне размещалась главная композиция, тогда как внутренняя, которую обычно закрывало прядево - льняная кудель, украшалась скромнее.

... В Поволжье украшали донца прялок контурной и скобчатой резьбой вхочетании с инст- рукстацией вставками из мореного дуба. Изображались обычно различные бытовые сцены - по­ездки в карете, скачущие всадники-гусары, солдаты и барыни. Мастера передавали бытовые дета­ли своего времени, костюмы и обстановку. Столь щедрое украшение простого орудия труда объ­ясняется еще и тем, что прялочные донца были своеобразным декоративным панно, украшавшим избу.

... Самостоятельной областью народной резьбы являлось долбление - изготовление и ук­рашение всевозможных сосудов - ковшей-скопкорей, ковшей-налёвок, различных черпаков.

... Техника долбления - наиболее древняя, чаще применялась в изготовлении предметов обихода. Любой крестьянин с помощью простых орудий труда изготавливал лодки-долбленки, вытесывал ковши, корыта; такие долбленые и тесаные вещи изредка украшали резьбой.

... Для севернорусских долбленых сосудов типа скопкарей характерна форма в виде водо­плавающей птицы: их рукояти делали наподобие головки и хвоста, а сосудом являлось полое ок­руглое туловище. У поволжских тверских ковшей - более приплюснута форма тулова, завершаю­щегося маленькими, нередко парными, а иногда встроенными головками коней. Вологодские ковши-налёвки украшены скульптурными изображениями птиц в виде фризовых композиций. А на козьмодемьяновских ковшах конь или птица на рукояти как бы стоят на высоком постаменте.

Совершенными по своей пластике являются солоницы, имевшие форму птицы, баранчика. В них применяется чрезвычайно остроумно конструкция крышки-спинки, вращающейся вокруг штифта - оси и открывающей доступ к емкости.


Татьяна Листова, научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН

"Под злат венец встать.

После совершения всех обрядовых актов приготовительного характера наступал торжест­венный момент отправления жениха и невесты в церковь к венчанию. Церковный обряд соединял две важнейшие для создания семьи функции - религиозное освящение и юридическую регистра­цию. За своевременным исполнением обряда следили и церковь, и государство. Во второй поло­вине XIX - начале XX века церковный обряд являлся частью народного ритуала и, как это часто бывало с каноническими церковными обрядами, за длительное время своего существования при­обрел этническую специфику.

В народном ритуале русской свадьбы в различных эпизодах - словах напутствий и взаим­ных приветствиях, одевании и благословении, атрибутике и символике - в той или иной степени чувствуется влияние христианского мировоззрения ее участников. Вот, например, сцена приезда жениха к невесте. Дружка, после положенных переговоров, поднимается к двери избы и произно­сит: "Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас", - затем, "Во имя Отца и Сына и Свято­го Духа". После чего отец невесты отвечал три раза "Аминь", и дружка входил в избу (Владимир­ская губерния). Эта форма обращения, характерная для свадебных обычаев разных регионов, как бы символизировала отсутствие дурных помыслов у приехавших и соответствовала постоянно звучавшим обращениям к святым с просьбой оказать покровительство жениху и невесте. На свадьбе Никольского уезда Вологодской губернии дружка жениха, стуча в дом невесты, произно­сил следующее приветствие: "Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас. Есть ли в дому домовитый, большой упресвитель? Есть ли кому аминь отдать? Аминь человека спасает, на доб­рые дела наставляет". В Мценском уезде дружка жениха, первым входя в дом невесты, приговари­вал: по улице иду, Иисусову молитву творю. Господи Иисусе Христе, помилуй нас. По сенеч- кам иду, Иисусову молитву творю ..."

Войдя в дом, дружка, прежде всего, спрашивал: "Кто хозяин?" - на что отец невесты отве­чал: "Первый Бог, а потом я". Та же тема звучала и в загадках, которые задавали девушки дружке жениха во время традиционных выкупов. В одной из загадок спрашивалось: "Что краснее солнца и светлее месяца?" - на что дружка отвечал: "Бог" или же просто подавал образ, который ставили на Божницу.
Среди народных представлений, определяющих поведение на свадьбе, одно из основных - боязнь порчи жениха и невесты и стремление избежать ее. Обычно большое внимание уделялось применению широко известных оберегов нехристианского происхождения. Естественное желание автора обратить внимание на экзотические, необычные эпизоды народного обряда. Между тем на протяжении всей свадьбы мы постоянно видим предохранительные действия, имеющие христиан- скую основу. Наиболее распространенные христианские атрибуты, выполнявшие роль оберегов - иконы и святая вода. Кропление святой водой совершалось во время различных свадебных актов: ею кропили лошадей, постели молодых. При одевании жениха и невесты произносили молитвы, прятали переписанные тексты им под одежду, особенно популярен был апокрифический текст Сон Пресвятой Богородицы". В Меленковском уезде Владимирской губернии рукопись с этим текстом не только брали к венчанию, но носили затем в течение 40 дней на груди от порчи. Кроме нательных крестов, которые носили постоянно, жениху и невесте надевали кресты на верхнюю одежду. Невесте такой крест одевался иногда поверх большого платка, которым она была покрыта от сглаза. Для защиты новобрачных постоянно прибегали к изображению креста: дружка крестил кнутом три раза дверь помещения, в котором должны были ночевать новобрачные, крестил даже кушанье: крестообразные движения хлебом-солью над женихом и невестой делали все благослов­ляющие; даже солома, которой были покрыты полы в день свадьбы, посредине избы, в переднем углу и у двери настилалась крестообразно - с целью предохранения от прихода злых людей. Инте­ресно, что даже суеверный обычай обвязывать молодых рыболовной сетью от порчи, имеющий явно дохристианское происхождение, получал иногда христианское толкование. Как говорили "сеть имеет предохранительные свойства, так как узлы ее связаны крестообразно". Перед повива- нием после венца священнику’ подавали женский головной уоор. который предстояло надеть мо­лодой, с тем, чтобы он прочел над ним молитву и окропил святой водой. Во избежание порчи пе­ред отправлением поезда дружка три раза обходил его с иконой, с той же целью часто просили священника вывести молодых из церкви и проводить их до дома с крестом.

В целом, рассматривая весь комплекс средств защиты новобрачных, можно сказать, что предохранительные действия включали как христианские средства (ладан, крест, молитва), так и дохристианские (втыкание в платье жениха и невесты иголок без ушек, опоясывание сетью и т.д.) В То же время помощи просили и ждали лишь от Спасителя, Богородицы и православных святых. Обращение к ним за поддержкой, защитой, благословением - лейтмотив русской свадьбы.

Таинство венчания не просто вошло в свадебный ритуал; среди разнообразных обрядов первого дня, назначение которых - постепенный перевод жениха и невесты в новый половозраст­ной и социальный статус, венчание заняло место кульминации перехода. Все акты довенчального периода как бы подготавливали молодых людей к предстоящему событию, поэтому, например, одевание, причесывание, провожание сопровождалось плачем и причитыванием. После венчания причитания прекращались и начинались обряды, символизировавшие совершившийся переход. Одним из доказательств этого может служить постепенность изменения прически новобрачной. До венца

происходило обрядовое расплетение косы - прощание с девичеством. К венцу невеста ехала (и венчалась) с распущенными волосами. Необычность этой прически — ведь ни девушки, ни женщины с распущенными волосами не ходили - свидетельствует об отношении к венчанию как к обряду переходному. После венца, часто сразу же в церкви (в притворе, в сторожке), совер­шался обряд повивания, то есть заплетение волос "по-бабьи", и надевание головного убора замуж­ней женщины. Подчеркнем, что одевание женского головного убора по русской традиции проис­ходило после венчания, но до брачной ночи. Таким образом, по народным представлениями, вен­чания было достаточно для признания перехода девушки в половозрастную категорию женщин. Совершившийся переход фиксировался и свадебной терминологией: после венца жених и невеста назывались "молодыми".

Определенной спецификой отличался и костюм, в котором невеста венчалась. По обычаю многих мест, его отличали две особенности - скромность отделки, цвет (большое место занимал белый) и традиционность. На венчание жених и невеста часто надевали костюм, уже вышедший из употребления в данной местности. По прибытии в дом жениха его меняли на более праздничный. Особое отношение к венчальной одежде сказывалось и в том, что именно венчальную рубаху (а не одну из свадебных) берегли часто всю жизнь - "на смерть".

Нельзя не отметить то обстоятельство, что только в крестьянской среде неукоснительно придерживались древнего правила воздержания от пищи перед венчанием. По Уставу Святой церкви, записанному в 50-й главе Кормчей книги и в старых требниках, венчание должно было происходить утром после литургии, причем особое внимание обращалось на то, что жених и не­веста не должны были до этого принимать пищи. До венчания они лишь присутствовали на общих трапезах, но не ели совсем. Как знак запрета употребления пищи, ложки жениха и невесты во время обеда переворачивали ручками к центру стола. В некоторых местностях не только жених и невеста, но и их родители не ели и не пили до венчания. Воздержание от еды перед венчанием, со­вершившимся после литургии и причащения, требовалось правилами церковной обрядности, но соблюдение запрета достигалось не церковным контролем (делать это было бы очень трудно), а народным религиозно-нравственными взглядами. Как вспоминает пожилая женщина, "жених и невеста до венца не ели, это ведь грех какой - есть перед венчанием, ведь причащаться нужно". По представлениям крестьян, воздержание влияло и на будущую семейную жизнь. Так, в Порховском уезде Псковской губернии считали, что жених и невеста до венчания не должны есть и пить "для счастья и супружеской верности".

Народные представления наделяли таинство венчания широким спектром мистического действия. В крестьянской среде постоянно прибегали к использованию элементов христианской атрибутики в качестве оберегающих и исцеляющих средств. Так, берегли венчальные свечи и за­жигали их во время родов; снимали с концов свечей воск, лепили комок и прилепляли к Божнице, что гарантировало новобрачным "на всю их жизнь согласие и взаимную любовь". Заболевших младенцев лечили водой, спущенной с благословенной иконы. Но, как считали, такие же свойства приобретали и обычные, то есть не сакральные предметы, находившиеся с молодыми во время венчания. Эти представления вызвали, например, обычай брать с собой в церковь хлеб, который после венчания должны были съесть вместе. Так. в Вельском уезде Вологодской губернии дружка, отрезав по горбушке от караваев жениха и невесты, клал их себе за пазуху "для увоза к венцу с той мыслию, что эти горбушки, прибывши в пазухе во время венчания и согретые его телом, получают особенную силу, именно сохранять союз, если после венца будут вместе съедены". Чаще этот хлеб клали за пазуху невесте. В Судогодском уезде Владимирской губернии брали на венчание пре­сную лепешку без соли, специально испеченную. Распространен был также обычай класть невесте за пазуху мыло. Видимо, в силу очищающего действия, мыло в сфере мистических представлений наделялось свойствами оберега. Венчальное мыло, как верили, приобретало целебные свойства, им широко пользовались при купании детей. Жители Ярославской губернии приписывали магиче­ские свойства и "подножью" - полотенцу или коврику, на которые становились жених и невеста. Его клали новобрачным в первую брачную ночь под перину - чтобы не могла подействовать ни­какая порча. В некоторых же случаях его забирали свахи, считая священным.

В отношении к таинству венчания мы видим убежденность в том, что венчание не только соединяет молодую пару "вечно-навечно", но и в целом обладает мистической фиксирующей си­лой. Это свойство, как верили, давало возможность повлиять положительным образом на буду­щую жизнь молодой пары. Поэтому возникали и соответствующие рекомендации: "Когда надева­ют- венцы, должны взглянуть друг на друга, чтобы согласно жили"; после венчания молодые должны были вместе подуть на венчальные свечи, "чтобы вместе жить и умереть". Им так же ре­комендовалось во время венчания делать поклоны одновременно "для согласного житья". Подоб­ные суеверия влияли определенным образом и на поведение поезжан. Гак, в Судогодском уезде Владимирской губернии поезжане старались креститься вместе, "чтобы молодым жить дружнее".

Фиксирующее свойство венчания обладало, по поверьям, и способностью воздействия на физическое состояние молодых. Поэтому, например, им рекомендовалось, в то время как священ­ник обводил их вокруг аналоя, говорить: "Хвори, боли, не привенчайтесь, а доброе здоровье при- венчайся". Под ноги жениху и невесте сваха клала новую деревянную ложку - чтобы "раздавить все болезни молодых, не завенчать их". Во время венчания, как иногда считали, можно было изба­виться от болезни. Например, если во время обручения после слов священника: "Раба Божия обру­чается", сказать: "А у меня болезнь кончается", то болезнь не возобновится, так как будет "завен - чена".

Здесь приведены примеры суеверий, родившихся на основе христианского учения, с кото­рыми сама церковь, как и с любыми суевериями, постоянно боролась. Тем не менее, они служат дополнительным доказательством проникновения христианства во все сферы духовной жизни на­рода, даже в такую консервативную область культуры, как мир суеверий и примет.

В. Язвицкий Иван III Государь Всея Руси

Кн. I "Княжичь"

Дуняха молча расчесала ей густые русые волосы, заплела на две косы, туго стянув их, что­бы плотней улеглись под шелковым волосником с жемчужной поднизью, чтобы к сраму и к греху великому ни одна прядь из-под него случайно не выбилась.

... Дуняха достала из сундука шелковую рубаху с пристегнутыми к рукавам запястьями, развертывая, как всегда, дивовалась:



  • Запястья-то - одно загляденье! Шитье золотое так узорно, а жемчуг крупной да красно так наса­жен!

Усадив княгиню на резной столец,“Дуняха надела ей желтые сафьяновые чулки-ноговицы с золо­тым и жемчужным шитьем, обула в такие же нарядные алые башмаки на серебряных подковах. Поверх рубахи Марья Ярославна велела накинуть цветистый шелковый летник с длинными до пят, рукавами, расшитыми золотом, с жемчужной обнизью. Широкая парчовая лента с золотой тесьмой обегала вокруг всего летника у подола и спереди взбиралась вдоль застежек каждой полы к самому горлу.

Дуняха застегнула летник на все кованные из серебра пуговицы и повязала княгиню поверх волосника белым головным убрусом с золотым шитьем на концах.

Ну и баска же ты, государыня Марья Ярославна! - всплеснула руками Дуняха...

Княгиня весело рассмеялась и, выставив рукава летника, а из под них запястья алой рубахи в про­рези позади опашня, воскликнула:



  • Ах, люблю яз алый цвет, Дуняха! И как нарядно выходит: опашень весь рудо-желтый, а сверху рукава, а снизу башмаки - алые!...

А.К. Толстой "Князь Серебряный"
На князе был белый атласный кафтан. Из-за низко вырезанного ворота виднелось жемчуж­ное ожерелье рубахи. Жемчужные запястья плотно стягивали у кистей широкие рукава кафтана, небрежно подпоясанного малиновым шелковым кушаком с выпущенною в два конца золотою ба­хромой, с заткнутыми по бокам узорными перчатками. Бархатные малиновые штаны заправлены были в желтые сафьяновые сапоги, с серебряными скобами на каблуках, с голенищами, шитыми жемчугом и спущенными в частых складках по половины икор. Поверх кафтана надет был вна­кидку шелковый легкий опашень золотистого цвета, застегнутый на груди двойную алмазную за- поной. Голову князю покрывала белая парчовая мурмолка с гибким алмазным пером, которое ка­чалось от каждого движения, играя солнечными лучами.
  1   2   3

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Мария Некрасова, «Народное искусство России, «Советская Россия», Москва, 1983