• ВСТРЕЧА С ДЕДУШКОЙ
  • Сорок хадисов ан-Навави хадис №13
  • М.Исаковский



  • Дата06.10.2017
    Размер351 Kb.

    Міністерство освіти та науки, молоді та спорту Укріїни



    Міністерство освіти та науки, молоді та спорту Укріїни

    Головне управління освіти та науки Харківської облдержадміністрації

    Харківьске територіальне відділення МАН України

    Відділення: Українська мова і література

    Секція: Літературна творчість

    МАРЕВО


    Виконав:

    Артеменко микита Андрійович,

    Учень 11 класу Харківської

    Спеціалізованої школи

    І-ІІІ ст. №75 Харківської

    Міської ради Харківської області

    Науковий керівник:

    Саган Галіна Іванівна, вчитель російської мови та

    літератури, вчитель вищої категорії;

    Воропай Тетяна Степанівна

    Доктор філософських наук, професор кафедри

    Соціально-гуманітарних дисциплін

    Навчально-наукового інституту права та масових

    комунікацій ХНУВС

    Харків - 2013

    ЗМІСТ


    ВСТУП…………………………………………………………………………….3

    ОСНОВНА ЧАСТИНА …………………………………………………………..4

    ВСТРЕЧА С ДЕДУШКОЙ ………………………………...…………………….4

    ПОДУДЕННАЯ СТРАЖА …………………………………………………….17

    МИРАЖ …………………………………………………………………………23

    ВИСНОВКИ ……………………………………………………………………34

    Вступ

    Марево, міраж, ілюзія… Цей синонімічний ряд можна подовжити, але кожне слово має свій відтінок. Слово «марево» - індоєвропейського походження. Воно походить від ім’я бога Мари – бога обману, спокуси та смерті. Ми всі пам’ятаємо історію Будди Гаутами, якого спокушав Мара на його шляху до Просвітлення. Він обіцяв йому спокій, віддаленість від страждань та горя. Але Будда зміг вистояти та стати Просвітленим. З цієї історії ми можемо зробити висновки, що спокій тільки перешкоджає митцю. Щоб зобразити будь-яку реальність, потрібно поринути до неї з головою, але відчуття спокою заважеє це зробити. Щоб створити справжню Річ, письменник повинен пережити це на собі, відчути почуття своїх героїв, розділити їх радощі та біль. Марево це тонка грань між сном і яв’ю, минулим та сучасним, між реальною історією й тою, що могла б відбутися.



    Інший відтінок має слово «міраж». В перекладі з арабської «міраж» означає «бажання». Ми бачемо міраж та марево у всіх трьох оповіданнях, представлених у роботі. У «Зустрічі» дипломат потрапляє у марево історії, він бачить міраж – те, що саме він хотів побачити, свого міфічного дідуся. У «Стражі» дія розгортається у міражі – ми бачимо місто, схоже в одночас на кілька стародавніх міст, людей, які взагалі не могли зустрітися, події, які ніколи не відбувалися.

    Нарешті у «Міражі» ми бачимо, як за допомогою ілюзії здійсняються наші бажання. І, як вода, що бачиться мандрівникам в пустелях, цей міраж зникає, коли починаєш вірити в нього по-справжньому.

    Моя робота присвячена тонкій грані між світами, яка іноді може бути зовсім непомітною, а іноді, навпаки, бути помітною та зрозумілою усім.

    ОСНОВНА ЧАСТИНА


    ВСТРЕЧА С ДЕДУШКОЙ

    По усталому городу катился, дребезжа, старый трамвайчик. Солнце уже зашло за крыши, и воздух стал постепенно остывать. Завершив свои дневные дела, спешили домой прохожие. Группками шагали по пыльной улочке рабочие сахарного завода, на велосипедах и арбах, груженых пустыми корзинами, разъезжались рыночные торговцы. Изредка в толпе мелькали белые чалмы – степенные муллы возвращались к мирским заботам. Учителя и студенты, сапожники и брадобреи, чиновники и военные заполнили пестрой толпой вечерние улицы древнего города. Редкие автомобили посверкивали фарами и пронзительно сигналили бестолковым пешеходам.

    В трамвае без номера ехал молодой человек, одетый в нарядный европейский костюм. Он смотрел сквозь исцарапанное и покрытое налетом времени стекло и думал, что минарет на фоне неба цвета разбавленных чернил напоминает указующий перст: «Не там ищете!». Молодой человек ухмыльнулся. Взбредет же в голову.

    Кирилл Хахаманишин совсем недавно оказался в этом восточном городке. Выпускник МГИМО, беспробудный лентяй и троечник, не знал, как и относиться к своему распределению – как к везению или неудаче. Кирилл был отправлен помощником консула в Хорремабад – город, который и на карте-то не найдешь. Арабский Кирилл знал посредственно, а о стране, куда его назначили, вообще имел смутное преставление. В Большой Советской Энциклопедии, куда новоиспеченный дипломат заглянул в надежде прочитать о месте своей службы, имелась лишь пара строк – сто пять тысяч населения, сахарное производство, и прочее в том же духе. Короче говоря, полная неизвестность.

    Город оказался очень экзотическим. Это был настоящий Восток с верблюдами, запахом пряностей, аксакалами, минаретами, женщинами в чадрах и даже со своим собственным шахом во дворце, похожем на районный Дом Пионеров. Однако даже у жителей этой сказочной глубинки заметно было уважение к Советской родине Кирилла – туземные жители улыбались и кланялись молодому дипломату на улицах и почтительно уступали ему дорогу, а торговцы дынями охотно сбрасывали цену на свой душистый товар. Слава Аллаху, как говорят в здешних краях, серьезной работы у Кирилла почти не было, поэтому после обеда у него оставалась уйма свободного времени. Днем, пока жарко, можно было поваляться в прохладном внутреннем дворике с читанной-перечитанной Агатой Кристи, а вечером - на верблюде покататься, поглазеть на особняки местных богатеев, попрактиковаться в арабском в кофейне веселого Али. Будет, что рассказать дома.

    Родом Кирилл был из Енотаевки, Саратовской области, и в институт поступил чудом, как представитель малого народа – в паспорте значилось, что он башкир. Да и не без протекции обошлось. В Москве у парня обнаружился высокопоставленный троюродный дядюшка, волею судеб носивший ту же фамилию, что и сам Кирилл (а вместе с ним - половина всей Енотаевки:Хахаманишиных в родном поселке было целых две улицы).

    Таким образом, экзотическая этническая принадлежность и сентиментальный родственник вкупе с неблагозвучной фамилией сослужили юному провинциалу хорошую службу. Говоря по чести, откуда взялась такая фамилия, равно как и дядя Хахаманишин, с которым довелось познакомиться за день до вступительных, Кирилл не знал. О фамилии отец говорил, что точно не башкирская. Да и на башкира-то сам Кирилл похож не был. Обыкновенный русачок, только смуглый. А нерусскость дядюшки и вовсе была незаметна под столичным лоском и характерным купеческим аканьем. Только глаза были черноваты, да в речи изредка проскальзывала слащавая нотка.

    Как бы там ни было, будущего дипломата приняли, пять лет мирились с его скромными способностями и усердием, наконец дипломировали и выпустили в свет. И вот он здесь, в далеком и странном городе Хорремабаде.

    Вчера в консульство пришел мужчина, принес какие-то бумаги Кириллову начальству. За закрытыми дверями было слышно, как гость долго разговаривал с консулом, громко смеялся и наконец, выпив несколько чашек кофе, собрался уходить. Проходя мимо рабочего стола Хахаманишина, на котором стояла картонка с именем, фамилией и должностью Кирилла, незнакомец остановился.

    - Интересная у вас фамилия, - заметил гость по-арабски после приветствия.

    - Необыкновенная. В Москве – редкость. А там, откуда я родом – несколько семей Хахаманишиных.

    - А откуда вы родом?

    - Енотаевка. Это под Саратовом. Ну, город такой есть на Волге.

    - Не там ищете, - улыбнулся гость, - А фамилия очень интересная. Вы знаете, откуда она вашим предкам досталась?

    - Нет. Понятия не имею, - смутился Кирилл.

    - Могу сказать только, что ваша фамилия иранского происхождения.

    - В самом деле? – изумился помощник консула, - Не может быть. Мы, Хахаманишины, все башкирами пишемся. Меня и в институт взяли…

    - Я точно знаю. И более того – то, что человек с такой фамилией оказался в Хорремабаде, иначе, как судьбой не назовешь. Это давняя история. Если интересуетесь, зайдите к ДжамаспеДараби, он как раз занимается всякими давними историями. Так, как он знает Город и всех, кто с ним связан, не знает никто.

    - Он… м-м-м… краевед?

    - Не знаю, что вы называете этим словом, но уверен, что господин Дараби сможет ответить на все ваши вопросы. Он живет на Исфаханской улице, на окраине города, - посетитель наклонился над столом и написал адрес на клочке бумаги, - туда можно добраться на трамвае. Конечная остановка. Уверен, эта беседа будет вам интересна. Прощайте, господин Хахаманишин.

    - Иван Хафизович, а кто это был? – спросил Кирилл своего начальника, когда дверь за странным посетителем закрылась.

    - Это? Ученый, историк. Едет в Москву по обмену, оформляет документы. А что?

    - Он заинтересовался моей фамилией, дал адрес какого-то, - Кирилл заглянул в бумажку и прочитал по слогам, - Джа-мас-пы.

    - Ну, фамилия твоя для иранского уха действительно занятная, - заметил консул, - хочешь, съезди, пообщайся. Я слышал о почтенном профессоре ДжамаспеДараби самые лестные отзывы. Да и статьи его читал.

    - А если это афера и этот самый Джамаспа с его дружком – шпионы какие-нибудь?

    - Ну ты, братец мой, совсем темный. Уже год в Харремабаде, а со сливками общества не обзнакомился. Не бойся, правительство тебя не оставит. Если что, приставим тебя к награде… хм… за раскрытие опасной резидентской группы.

    Так, по незнакомцеву искушению и с начальственного попустительства, Кирилл после работы отправился в гости к загадочному ученому, знавшему о нем то, что самому ему было неведомо.

    Когда-то, еще в школе, Кириллу пришлось заниматься лингвистическими и этнографическими изысканиями в этом направлении. Правда, по заданию исторички. Нужно было обнаружить корни своей фамилии, исходя из бравого тезиса: «Саратовщина – родина братских малых народов». Но его поиски очень быстро зашли в тупик – в языках народов-братьев похожих слов, даже, звуков не было. А одноклассник Вовка Курощупов предположил, что Кирилл родом из Хохломы, после чего пацаны еще долго дразнили его Хохломанишкиным и Хохломой. Пока не пришлось все и всем популярно и доступно объяснить.

    Опустевший трамвай остановился у невысоких зданий рабочей окраины, и дребезжащий голос кондуктора произнес, обращаясь к безлюдному салону:

    - Во имя Аллаха, конечная. Просьба освободить вагоны.

    Кирилл вышел из трамвая, осмотрелся. Одноэтажные здания, редкие фонари светят желтым светом. Чуть поодаль шумно разворачивается автобус, отравляя воздух острым запахом солярки. На лобовом стекле надпись вязью: «В центр города».

    «Хорошо, - подумал Кирилл, - добираться будет легче. И не такая это и глушь». Глянув на бумажку с адресом, дипломат направился к невысокому дому странной формы – то ли башня, то ли пирамида. В сумерках не разберешь. Представитель Страны Советов постучал в окованную медью дверь. Ему открыл здоровый детина в феске.

    - Вам чего? – довольно грубо спросил тот.

    - Мне к господину Джамаспе, по важному делу,- Кирилл пустил в ход все свое знание арабского.

    - Документ? – холодным тоном спросил привратник. Дипломат достал из нагрудного кармана красную книжечку. «Читайте, завидуйте…». Детина, увидев советский герб, улыбнулся.

    - Русски? – спросил он на великом и могучем, – Кхарашо! Туда, туда!

    Кивнув ему, помощник консула прошел в дом. На полу, как принято в богатых домах в этой стране, были постелены ковры, в которых буквально тонули ноги в лаковых туфлях. «Надо было разуться», - с опозданием вспомнил Кирилл. Привратник провел Хахаманишина по коридору к двери из чего-то резного и умопомрачительно красивого, наверное, красного дерева. За дверью дипломат увидел небольшую комнатку, пол которой тоже устилал ковер. На полу за невысоким столиком, сложив ноги по-турецки, сидел пожилой человек в шелковом халате. Он то ли дремал, то ли был погружен в раздумья. Перед ним на медной подставке чадила палочка, наполняя комнату дурманящим ароматом, от которого у Кирилла закружилась голова. Привратник что-то сказал сидящему, и тот открыл глаза.

    - Приветствую тебя, Кирилл Хахаманишин!

    - Откуда Вы знаете мое имя? – удивился дипломат.

    - Мне говорил о вас мой коллега из университета. Господин Думузи сказал мне, что вы интересуетесь древней историей своего рода. Не так ли?

    - Да, пожалуй, - от проклятого дыма в голове у Кирилла зашумело, но, тем не менее, арабская речь хозяина звучала отчетливо и удивительно ясно. Или не арабская? К немалому изумлению молодого человека обнаружилось, что старик перешел на русский.

    - Да, я знаю ваш язык. Мне приходилось бывать в Москве, дай Бог памяти… в двадцать восьмом году.

    Говорил хозяин кабинета почти без акцента. Пальцами он перебирал четки из черного коралла. Ритмичное пощелкивание бусин окончательно одурманило Кирилла. Сначала он хотел было сделать прекрасному русскому господина Джамаспы комплимент, но потом стало как-то лень.

    - Все дело в том, - сказочным голосом продолжал старик, как-то странно помолодевший, - что ваша фамилия уникальна. И мудрыйДумузи не мог упустить такого случая. Фамилия ваша очень древняя и родом она из наших краев. Все, кто носил ее, были осенены божественным благословением вплоть до Хшаярхши, отца Артахшатры Язычника. Это царская фамилия, Кирилл, и это повод для гордости. Впрочем, хочешь, мальчик, я тебе покажу твоего деда? – хозяин перешел на необычный для восточного человека фамильярный тон.

    Кирилл тут же вспомнил своего деда Григория, с усами как у Ворошилова, фронтовика и любителя застольных песен. Пять лет, как деда не стало. Он так гордился, что внук поступил в московский институт. Радовался. Письма писал. Видел бы он сейчас своего Кирюху. От этой мысли Кирилл грустно улыбнулся.

    - Нет-нет, не этого деда, - Джамаспа взмахнул рукой, - твоего далекого предка, могущественного носителя хварны.

    - Чего?

    - Божественного благословения, мальчик. Смотри! – старик махнул рукой, будто отгонял мух, и что-то произнес на неведомом языке. Щелкнули четки, в голове у Кирилла зашумело сильнее, мир поплыл перед глазами... Успев обвинить в этом противный запах дыма, дипломат потерял сознание.



    Очнулся он у ворот дома, похожего на башню, находившегося на Исфаханской улице. Носитель легендарной фамилии сидел на земле, безобразно испачкав почти новый югославский пиджак в красноватой дорожной пыли. Голова еще немного кружилась. Последнее, что помнил бедняга, была глумливая улыбка старика. Встряхнув головой, дипломат встал, поправил одежду и запустил руки в карманы, ожидая обнаружить там пустоту. Но, как ни странно, все деньги до последнего риала были нетронуты. Билет на трамвай, зажигалка, паспорт, русско-арабский разговорник… Все на месте. Премного этому удивившись, помощник консула зашагал вниз по улице. «Говорил же Хафизычу: бандиты, шпионы! Нет, не верил! Одурманили. Небось, государственные секреты хотели выпытать. Хорошо, хоть секретов никаких не знаю!» Размышляя в таком духе, несчастный Хахаманишин брел в сторону трамвайной остановки.

    Велико же было удивление Кирилла, когда трамвайной колеи на прежнем месте не оказалось. Более того, никакого транспорта, кроме повозки, запряженной волами, вообще видно не было.

    - Эй, почтенный! – окликнул помощник консула прохожего. Тот обернулся. Его лицо показалось Кириллу знакомым. Точно! Этого паренька буквально на днях он опрашивал и готовил документы к выезду в Союз на учебу.

    - Слушай, Заривари! – кстати вспомнил имя недавнего клиента дипломат, - не подскажешь, где тут трамвайная остановка. Или автобусная. Я заблудился.

    Парень удивленно вытаращил глаза, будто увидал инопланетянина, и быстрым шагом зашагал прочь. Пожав плечами, Кирилл направился дальше, вниз по улице, где, по его представлениям, находился центр города. От быстрой ходьбы стало жарко. Помощник консула не терял надежды найти трамвай или поймать попутку. Или хотя бы определить, где он находится. Но прохожих на улице не было, и табличек с названиями улиц тоже не попадалось. Только у кривой чинары на скамье сидел крошечный старичок в изношенном халате и, как будто вовсе не опасаясь жары, подставлял лицо солнышку. «Солнце? Да я, никак, целую ночь там провалялся. Ох, влетит мне от Хафизыча…»

    Дипломат подошел к старичку и, сосредоточившись на произношении, проговорил:

    - Уважаемый! Вы не подскажете, где тут остановка какого-нибудь транспорта?

    Старик почему-то улыбнулся, хотя помощник консула ничего смешного не сказал.

    - Я из Советского консульства, понимаете? Мне надо в центр города, - старик продолжал улыбаться беззубой улыбкой, - Где мне найти транспорт в центр города? Вы меня понимаете? Нифига ты меня не понимаешь, морда нерусская! - рассердился Хахаманишин, и развернувшись на каблуках, пошел дальше, вниз по улице. Старичок продолжал улыбаться ему в спину.

    Начиналась настоящая жара. Раскаленный солнечный диск завис в зените, когда кривая, пропахшая мочой улочка, вывела Кирилла на Старый Базар – небольшой рынок, находившийся в ремесленных кварталах города. Кирилл уже был тут однажды с коллегами. Несмотря на тесноту и многолюдность, тут продавали и покупали абсолютно все. И любому товару находилось место - начиная от овощей и американской жевательной резинки, до верблюдов и автомобилей. Вот здесь-то, конечно, найдутся толковые люди, которые покажут дорогу. Засунув руки в карманы (вынужденная мера предосторожности, которой обучил Кирилла консул), дипломат подошел к первому попавшемуся торговцу. На подстилке перед торговцем лежал всякий хлам: длинные гвозди, щипцы, что-то похожее на наконечники стрел, тут же красовалась ярко-сиреневая кучка чеснока и мешочек с перцем, чуть поодаль лежал ножик с костяной ручкой и круглый металлический предмет, напоминавший зеркало на длинной витой подставке.

    - Я из консульства Советского Союза, - сказал Кирилл, - Дипломат. Мне нужно в центр города. Понимаешь?

    Продавец покачал головой. Несколько прохожих остановились возле помощника консула, удивленно на него уставившись.

    - Советский Союз, понимаешь? Нет? Ну, Россия, водка, Калашников, Горбачев, IronCurtain? Тоже не понимаешь?

    - Нет, не понимаю, - ответил торговец, - ты, видно, или чужестранец, или сумасшедший. Скорее последний.

    Вид у представителя Страны Советов был действительно не очень – весь в пыли, брюки на колене разодраны, мокрые от пота волосы торчали во все стороны. Разбитые, видимо о булыжник мостовой, часы остановились.

    - Я из Советского Союза, - отчаявшись, Кирилл достал из нагрудного кармана паспорт. Вид красной книжечки не произвел должного эффекта. Собравшиеся вокруг ротозеи удивленно тянули руки, чтобы потрогать ее, один даже попытался понюхать.

    - Что это? – удивился торговец, щелкнув по обложке ногтем.

    - Паспорт. Паспорт гражданина Советского Союза.

    - Вот что, юродивый, уноси свои ноги подобру-поздорову, иначе я сыновей кликну, они тебе все ребра пересчитают.

    - Но мне надо в центр! Как туда попасть? Я русский консул! Где тут трамвай останавливается?

    - Я тебя предупредил. Эй, Хварди! Кануки! Подойдите ко мне!

    За спиной у торговца выросли два крепких парня, один другого страшнее. Прекрасно поняв, что от аборигена он больше ничего не добьется, дипломат поспешил удалиться. Позы и взгляды сыновей невежливого торговца были весьма красноречивыми.

    К каждому встречному на рынке Кирилл подходил с одними и теми же вопросами:

    - Как пройти в центр города? Где Советское консульство? Где остановка трамвая?

    На него смотрели, как на сумасшедшего, прогоняли, высмеивали, или испуганно шарахались, как от чумного. В чем же дело? Не могли же все эти люди сойти с ума? А он, наивный, думал, что Советскую Родину тут знают все… Проклятье, нельзя было уходить так далеко от цивилизованной части города.

    - Послушай, брат, - обратился помощник консула к торговцу, поившему верблюда, - где я нахожусь? И который час? Время, время – понимаешь? Какое время?

    - С ума сошел ты, или пьян? Ты в Стране Благой Датии, и сейчас год шесть тысяч семьсот тридцатый. В Хагматане, если ты это не знаешь, несчастный!

    Кирилл присел на край небольшого бассейна с водой, откуда торговцы поили свою живность, и закрыл лицо руками. Все это походило на бред, ночной кошмар. «Может, я сошел с ума? - предположил Хахаманишин, – все может быть. Как я из Хорремабада попал в эту непонятную страну? Почему этот город так похож на иранский городишко, где я служил? Нет, я, наверное, сплю. Может, это все проклятые наркотики, которыми меня вчера накачали?»

    Внезапно странный звук, похожий на корабельный гудок, вырвал Кирилла из липкой пучины вконец спутавшихся мыслей. Народ на площади засуетился, все стали падать на колени…

    По Исфаханской улице, там, где раньше (Кирилл это точно помнил) была трамвайная остановка «Старый Рынок», ехал всадник в пестром плаще, и дул в золотой рог. Именно этот причудливый инструмент издавал крайне неприятные звуки, услышав которые люди падали ниц, пачкая одежду в пыли и сдирая ладони от усердия. Ничего толком не понимая, дипломат продолжал наблюдать за всадником. Следом за ним ехал десяток вооруженных копьями конных. Эти ребята в смешных шапках походили на картинки из школьного учебника по истории. Точно. И тут Хахаманишинприпомнил, как в свое время дополнил цветную картинку, изображавшую персидских воинов, некоторыми анатомическими деталями.

    «Может, фильм снимают? Надо пойти разузнать у актеров, что происходит.»

    Дипломат встал, когда на площадь, вслед за всадниками вышел бородатый муж в феске и принялся вещать на весь базар:

    - Правоверные! Встречайте истинного наместника Бога на земле, носителя божественной хварны, великого ДараявахушаХахаманишью, прозванного варварами Дарием! Склоните головы в почтении перед его могуществом!

    На площадь выехала колесница, запряженная четверкой белых лошадей. На колеснице стоял актер, играющий однофамильца Кирилла, – облаченный в сверкающий золотым шитьем халат, в украшенной блестящими разноцветными стекляшками тиаре (ну, это уже явно перебор!). В руке он сжимал посох с навершием в виде орла. Осанка актера была поистине царственной. Да и статисты старались на славу. Вся рыночная площадь замерла, как один человек. Класс!

    К своему удивлению, Кирилл не увидел ни режиссера с громкоговорителем, ни камер, ни технических работников, обслуживающих съемки. Все они были очень удачно спрятаны. Может, съемка ведется с крыши или какой-нибудь вышки?

    Фильм фильмом, а домой возвращаться нужно. Дипломат переступил через старательно игравшего «торговца», распластавшегося на земле, и направился к центру площади, туда, где остановилась процессия. Понятное дело, никто не любит, когда портят хорошо отрежиссированные кадры. По такой жаре да в такой одежке трудновато позировать перед камерами. Кирилл заранее подготовил извинительную речь, но делать было нечего. Этому, игравшему главную роль, наверное простят вынужденный перерыв и испорченную пленку. А статисты что, они, вон, и голову поднять боятся. С ними и разговаривать нечего.

    Процессию окружали люди, отчаянно изображавшие воинов-телохранителей, разряженные ярко, как клоуны. Когда Кирилл подошел к колеснице, «телохранители», или как там их, заволновались, выхватили луки, нацелив по-настоящему острые наконечники дипломату в лицо. Немало испугавшись, Кирилл инстинктивно сунул руку в карман, надеясь там найти хоть какое-нибудь оправдание своей дерзости. Паспорт им показать, что ли? Однако первое, что попалось вконец расстроенному Кириллу под руку, была купленная вчера в сувенирной лавке серебряная зажигалка. Дипломат, осознавая всю нелепость своего спонтанного жеста, поднял руку вверх и чиркнул колесиком о кремень. Показался слабый, чахнущий язычок огня. Трое дюжих парней-«клоунов» кинулись вперед и повалили помощника консула на землю, мелькнуло в лучах полуденного солнца лезвие кинжала…

    ***


    - Ну, Юрий Васильевич, как наш новенький? – заведующий отделением сегодня был явно в хорошем настроении.

    - Ему хуже, Петр Сергеевич. Сегодня всю ночь метался, кричал. Мы вкололи ему успокоительное, но окончательно он угомонился только под утро.

    - Плохо, - Петр Сергеевич подошел к бронированному окошку в изолятор. Там на полу лежал пациент, что-то бормотал. – Что он там еще набредил?

    - Он выдумал себе дурацкое имя – «Ха-ха-что-то там», и стал утверждать, что он прямой потомок персидских царей.

    - Дивненько. А что еще?

    - Ему причудилось, что он встретился с Дарием, и что ему надо домой – не то в Хорьковку, не то в Енотовку. Это все он мне высказал сегодня утром, перед обходом.

    - Ай-ай. Не попускает. Видать, серьезноеобостреньице. Вкатите ему еще пару грамм мелларола. Пусть поспит. И реополиглюкинчик прокапаем. Тут еще и обезвоживание. Жалко паренька, жалко.
    * * *
    - Погодите! – зычный голос раздался над головой у прижатого к земле Кирилла. – Подведите его ко мне!

    Те, кого Кирилл опрометчиво назвал про себя клоунами, рывком подняли его с земли, и подтащили к колеснице. Игравший однофамильца дипломата смотрел на парня с интересом. Роскошная борода, как у Карабаса Барабаса из любимого детского фильма, была распушена и блестела на солнце. Маслом он ее намазал, что ли? «Карабас» наклонился, вплотную уставившись на схваченного Кирилла. Наконец он ткнул кончиком посоха с птицей в лицо помощника консула, и спросил:

    - Ты из Дома Песнопений пришел, верно1?

    Кирилл облегченно вздохнул:

    - Нет, я не из оперного. Я из Советского консульства. И в самодеятельности никогда не участвовал, - зачем-то добавил Хахаманишин.

    - Со-эс-ское кон-суй-тво, - протянул Дарий, - сколь благое название! Я же вижу, что ты одет, как посланник Ахуры, и способен вызывать из ниоткуда священный огонь! Яви мне чудо еще раз, пришелец с неба!

    Ничего не понимая, Кирилл высвободил руку и чиркнул зажигалкой еще раз. При виде слабого огонька, воины попятились, а царь радостно рассмеялся:

    - Истинное чудо, друг мой! Прошу тебя, взойди ко мне в колесницу.

    Дипломат на ватных ногах вскарабкался в колесницу и, цепляясь за золотой поручень, стал возле царя.

    - Сейчас мы поедем в царство наслаждений, светлый вестник, а потом ты расскажешь мне про самое благое место под пятой Бога – СоэсскоеКонсуйтво!

    И, обняв Кирилла одной рукой за плечи, словно родного внука, царь щелкнул вожжами, и процессия продолжила свой путь по пыльным улочкам вечной Хагматаны.
    ПОЛУДЕННАЯ СТРАЖА

    Никто из вас не верующий, покуда он не полюбит брата своего, как себя.

    Сорок хадисов ан-Навави хадис №13

    Это была не проповедь и не спор. Просто встретились два человека, несущие в своих сердцах слово Божье.

    Архиепископ Персеполиса Бар-Сабба

    Жара стояла над старым городом. Из-за зноя все живое на улицах старалось скрыться в тень. Даже крикливые торговцы закрыли свои лавки и попрятались по домам. Лишь два солдата несли службу по обе стороны Яффской дороги, ведущей к воротам с тем же названием, охраняя покой изнывающего от жары города. Один из солдат был северянином – воин четвертой сводной центурии Трансальпийского легиона. Напротив, в тени от ворот, сидел мидиец из восьмого пехотного драфша Рагской дашапати.

    - Давай поменяемся местами, – римлянин с надеждой посмотрел на перса, - тебе на солнышке привычнее.

    - Не положено, - отрезал южанин, - язычники по ту сторону дороги, правоверные - по эту. Таков порядок, установленный Ахурой.

    - Да не Ахурой он установлен, - возразил легионер, - прошлой весной по соглашению кесаря с шахиншахом город разделили пополам. Или ты забыл?

    - С Божьего позволения.

    - У тебя все божье да божье! А человеку разум дан для чего? – римлянин постучал кулаком по каске.

    - Чтобы следовать Божьему закону.

    - Тьфу ты! С тобой совершенно невозможно на философские темы разговаривать! Как обсудить красотку какую или об оружии речь идет – ты хороший собеседник, но как разговор сворачивает на тонкие материи, ты талдычишь одно и то же.

    - Что поделаешь, таким меня сотворил Ахура, - пожал плечами мидиец, - а вас, яунов, Он ослепил и затупил ваш разум – вы не видите очевидного. И создал Он вас, чтобы показать правоверным, что бывает, если люди забывают заветы Пророка.

    - Да ну тебя! – римлянин покопался в сумке, лежавшей подле него, и достал гранат, протянул персу, - Хочешь?

    - Да что ты! – в ужасе всплеснул руками южанин, - сейчас пост! Не положено!

    - Не хочешь, как хочешь. А что ты вообще ешь в пост?

    - Пью воду и ем хлеб. А вечером, - перс воровато оглянулся, наклонился и зашептал, - насыщаюсь. Ночью-то Ахура и его язаты спят, ночью можно. А так я никогда не нарушаю слово Пророка. Я совершаю Благие Дела – из жалованья жертвую каждый месяц три серебряника на нужды Храма и еще один – на поддержание Башни Молчания.

    - А с чего же ты живешь? Платят-то вам еще меньше нашего. А при нынешней дороговизне и копыта отбросить можно с голоду.

    - Мир не без добрых людей. Пошлину себе с торговцев да странников снимаю. Полсеребряника за проход. Путники да паломники от этого не обеднеют.

    - Разве ваш пророк не запрещал мздоимство?

    - А кто говорит, что это мзда? Так, милостыня. От всех возможных грехов я себя оберегаю. Вот, погляди, - из-под панциря мидиец выудил длинное ожерелье, состоявшее из разноцветных ромбов и квадратов, покрытых непонятными письменами, - это обереги. Вот этот – язата Митры, чтобы избавиться от желания лгать. Это – Рашну, чтобы я никогда не нарушал данного слова. А это – Хвархшетры, чтобы мой разум был чист. И таких оберегов – сто одиннадцать. Видишь мою серьгу? Это тоже оберег, чтобы мои помыслы всегда были угодны Ахуре. Кроме этого у меня и татуировки имеются – на левой руке, чтобы она творила Благие Дела, на правой – чтобы не дрогнула, когда я буду поражать храфстру. На спине – чтобы позвоночник мой был ровным, и голова держалась прямо, а еще - дабы уберечь от греха раболепия. А вот, погляди.

    Перс встал, развязал штаны и продемонстрировал слега опешившему римлянину свои филейные части.

    - Это от греха мужеложства. Как видишь, широкий мост Чинвад в День Распределения и дорога в Гаронману мне обеспечены. Я купил их.

    Воцарилось молчание. Римлянин сел на подстилку и принялся нарезать кинжалом гранат. Мидиец запустил руку в густую бороду и начал с азартом выуживать из нее храфстру – блох и клопов, прятавшихся там от жары.

    Внезапно, на пустынной дороге появилась фигура человека. Путник шел по мощеной дороге, опираясь на истертый посох. Да и не посох вовсе – палку, подобранную в стране Хапту-Хинду. Одет он был в плащ из верблюжьей шерсти и длинную рубаху до колен. На голове у путника был повязан кусок тонкой материи. Эта ветхая тряпица, потрепанная ветрами пустынь и дождями тропических лесов была дорога путнику. Она как бы ненароком выпала из окна некой прекрасной особы в Гвалиоре много лет назад. Ни самой особы, ни Гвалиора уже не было, а кусочек ткани сохранился. Это было единственное сокровище отшельника, чье имя было Старый Верблюд.

    - Гляди, какое чучело идет, - ткнул пальцем в отшельника мидиец.

    - Это еще что! На прошлой неделе, сказывали, прибыл в город один то ли пророк, то ли философ (по нынешним временам не разберешь), тут целое представление было. Представь – въехал на осле, восседая поверх тюков с поклажей, народ его встречает, устилает дорогу своими одеждами и финиковыми листьями. Каково!

    - Да уж. А как звали его? Ну, кто въехал?

    - Да что, я должен имя каждого бродяги запоминать? Кроме того, это мне друзья по казарме рассказывали. Их в наказание на туземный праздник поставили в караул – буйных унимать.

    - А я тогда домой отпросился. С дорогой получилось, что на два дня съездил, да все равно – близких повидал.

    - Прости, одноверец, что прерываю твою беседу, но не мог бы ты указать мне… - отшельник подошел к мидийцу и улыбнулся.

    - Какой я тебе, к Ахриману, одноверец? Я что-то не вижу на тебе ни амулетов ни Букв, охраняющих от грехов! Катись к дэвам, проходимец! Только заплати пошлину!

    - Мне нечем платить. Я только хотел спросить, где находится караван-сарай.

    - По улице Шествий до первого перекрестка и налево, - подал голос легионер.

    - Нечем платить, говоришь? – перс встал, взялся за копье.

    - Нечем, ты прав.

    - Тогда получай, - стражник огрел Старого Верблюда древком копья по спине, - вот тебе за «одноверца». И за «нечем платить». Вот тебе от Митры. И от Чисты. И от Бессмертных святых.

    Удары сыпались на спину и голову отшельника, а стражник все колотил беднягу, перечисляя язатов. Так бы он помянул все сто одиннадцать Слуг Божьих, если бы Старый Верблюд со стоном не рухнул на землю. Пнув для верности упавшего пару раз, мидиец отставил копье и сел в тени, как ни в чем ни бывало.

    - Зря ты его так, - римлянин сплюнул гранатовые косточки, - нищий паломник пришел на какого-нибудь пророка поглазеть.

    - Он нищий, а мне от этого голодать что ли? И так я уже два дня без денег. Пост или нет, но мне питаться чем-то надо. И так уже воду в долг беру.

    После непродолжительного молчания легионер вновь подал голос:

    - Давай его хоть оттащим куда-то. Обход постов скоро, придерутся. А положим его на улице – там уже с городских караульных спрос.

    Стражники взяли Старого Верблюда за ноги, протащили через улицу и посадили у стены дома напротив.

    Стражники вернулись на предписанные кесарем или Ахурой (это уже не нам судить) места и завели ученый разговор о различиях в строении красавиц из Мады и Рума. Они были так увлечены беседой, что не заметили, как к лежащему отшельнику подошла фигура в длинном плаще и склонилась над неподвижным телом. Старый Верблюд застонал и открыл глаза.

    - Иешуа, это ты?

    - Я, я, не беспокойся. Что с тобой стряслось?

    - Я спросил дорогу к караван-сараю, в котором должен был встретиться с тобой. Теперь я понял, что мои мучения были напрасны, - Старый Верблюд слабо улыбнулся.

    - Ты не переменился. Такой же, как и раньше. Вот, пей, - Иешуа протянул отшельнику флягу с водой.

    Старый Верблюд жадно приник к горлышку фляги, сделал несколько больших глотков и поперхнулся.

    - Я понял! – вскрикнул он, откашлявшись.

    - Что ты понял, дружище?

    - Помнишь, мы с тобой спорили, что лучше: вера или праведность?

    - Конечно. Ты тогда чуть не поколотил меня своим посохом, - улыбнулся Иешуа.

    - Так вот, когда меня били стражники, я понял, что люди, как наши знакомые – Виштаспа или Пилат, или как философы яунов, походят на ученых, которые острыми ножами препарируют какого-нибудь редкого жука. Они смотрят со стороны на наши проповеди и откровения, пишут многоумные заключения в своих трактатах. Но чтобы стать верующим человеком, надо стать тем самым жуком, которого разрезают скальпелем любопытные ученые. Почувствовать боль и отчаяние.

    - Чтобы тебя распяли на кресте или проткнули мечом, - улыбаясь, ответил Иешуа, - а эти стражники, по-твоему, называются верующими, не отстрадав?

    - Почему же? Жертвы на храм для них равноценны распятию на кресте.

    Иешуа улыбнулся, помог Старому Верблюду подняться и, поддерживая отшельника, повел по улице к караван-сараю. Над городом протяжно и отчаянно, лебединой песней зазвучал азан: «Ашхаду алля иляха илля-Ллаху»2

    Мираж

    Пускай, утопал я в болотах,

    Пускай, замерзал я во льду,

    Но если Ты скажешь мне снова,

    Я снова все это пройду.

    М.Исаковский

    - Деда, ты обещал рассказать страшное!

    Тигренок ловко взобрался на застеленный ковром приступок и подергал дедушку за рукав.

    - Не сейчас, я занят, - старик нетерпеливо отмахнулся от Тигренка, словно от назойливой мухи, и тут же обратился, лучась любезной улыбкой, к посетителю - Садитесь, уважаемый! Такая честь…

    Пыль всколыхнулась в косых лучах солнца. Рыночный инспектор захлопнул крышечку своего чубука и уселся на стопку подушек перед цирюльником.

    - Ну деда…

    - Иди в дом, непоседа, не мешай работать, - цирюльник замахнулся на внука помазком, - Простите, господин, - голос брадобрея снова сменил окрас, - как будем стричь?

    Инспектор снисходительно улыбнулся:

    - Наголо, как обычно.

    Над цветущей акацией гружеными бомбардировщиками гудели шмели. Пахло медом. Тигренок зажмурился и стал думать о шмелях, которые, точно, как его дедушка, работают целый день, и так же сердито ворчат, а на самом деле они вовсе не страшные, даже смешные. И дедушка бывает смешной, особенно когда он вот так хмурит брови и делает вид, что сердится.

    Взбив пену, брадобрей принялся намыливать плешь, на которой одинокими островками чернели остатки некогда густой шевелюры.

    - Слыхал новости? – надзиратель на миг приоткрыл глаза.

    - Какие, господин?

    - Европейские. Революция там у них происходит.

    - Храни нас Аллах! Какого царя свергают на этот раз?

    - Никакого царя они не свергают. У них там сексуальная революция.

    - Это как? – цирюльник хихикнул.

    - Это значит, что западные мужчины свою силу потеряли. Не могут женам угодить, вот те и восстали.

    - Да, дела…

    - И теперь их жены одеваются, как хотят, шляются, где им заблагорассудится, и, стыдно сказать, ходят с мужчинами в одни и те же почтенные здания – медресе, библиотеки, синему, больницы…

    - Срам-то какой!

    На улице стояла тягучая тишина, нарушаемая лишь мерным гудением в ветвях акации. Где-то вдалеке просигналил автомобиль. Тигренок, начавший, было задремывать, вздрогнул и уставился на дедушкины руки. Сейчас будет самое интересное.

    Цирюльник взялся за свой кинжал. Тигренок знал, что кинжал этот старинный, даже древний. И передавался он в их роду из поколения в поколение, начиная с Абдуллы Брадобрея, почти сказочного пра-пра- и еще тысячу раз «пра-» деда. Рассказывали, будто он брил им самого Тамерлана. Семейная легенда утверждала, что великий завоеватель приказал своему цирюльнику побрить его, но пригрозил, что если тот оставит хоть одну царапину, голова брадобрея окажется на пике. Цирюльник попросил отсрочку на один день. Всю ночь он усердно молился. На рассвете Абдулла услыхал голос свыше, который приказал ему выйти из дому и заглянуть под старый камень. Под ним лежал чудесный кинжал, обладавший удивительным свойством: даже в самых неумелых руках он брил дочиста, не оставляя ни одной царапины. Ходили слухи также, что Абдулле голос предрек, что на том, кто прольет этим кинжалом хоть каплю крови, прервется род Брадобреев. Но это невозможно. Во-первых, кинжал-то не простой, а во-вторых, все мужчины их рода – искусные мастера. А значит и сам Тигренок, когда придет время, и его дети, и его внуки будут жить в доме цирюльника под старой акацией и с ними никогда ничего не случится.

    Произнеся бисмиле, цирюльник приступил к бритью. Инспектор принялся рассказывать о новой партии боевых машин, купленных шахом у русских.

    Солнечный луч просочился сквозь дыру в навесе и ударил Тигренку в лицо. Сидеть на подушках в углу стало невыносимо жарко и скучно. Рахмет незаметно подкрался к дедушке и тихонько потянул его за полу халата:

    - Деда, а дай я попробую!

    От неожиданности брадобрей вздрогнул и надавил лезвие чуть сильнее, чем следовало, срезав прыщ на макушке инспектора.

    - Ай! Проклятье! – заорал чиновник, вскакивая и хватаясь за макушку. - Негодный старикашка! Всего изрезал! - причитал он, держась за мыльную голову.

    - Всего лишь царапинка, господин, позвольте…

    - Уйди, косорукий, со своей саблей, глаза б мои тебя не видели! Мало того, что брить не умеет, так и еще на мою жизнь покусился! Ну, старикан, ты заплатишь за свое неумение! Отдай чалму, кяфир!

    Надев прямо поверх клочьев мыльной пены чалму, надзиратель вскочил, в два прыжка пересек двор, и уже через мгновение его развевающийся плащ, похожий на летающего змея, несся по улице.

    - Мальчишка! Какой шайтан тебя толкнул?

    Тигренок не на шутку испугался: никогда он не видел дедушку таким разгневанным.

    - Я хотел попробовать, … а ты обещал… И сказку не рассказал.

    - Сказку хочешь? Вот тебе моя сказка – в пустыне Деште-Лут, что за городом, живет джинн Проклятый Аз-Джаджал, страшнейший из джиннов. Он ужасен тем, что насылает на путников предсмертные видения.

    - Что же тут страшного? – тихонько всхлипнув, спросил Тигренок.

    - Узнаешь, вот тебе мое слово! Узнаешь, - бросил старик и ушел в дом чистить кинжал. Вновь запахло медом.

    * * *


    Рахмет надел фуражку и уверенным шагом направился вдоль перрона к отстроенному зданию вокзала. Старое здание было разрушено во время бомбежки. Львы и причудливые цветы фронтона грудой лежали в конце платформы. Почти весь фасад нового бетонного вокзала занимал портрет Духовного Лидера. Поверх размашистой надписи «С нами Аллах и мы непобедимы!» чья-то неверная рука красной краской нанесла лозунги ненавистного иракского режима. Куда смотрит полиция? Почему плакат не обновили?

    Пройдя сквозь здание вокзала, Рахмет вышел на гудящую привокзальную площадь. На его лице расплывалась рассеянная улыбка – город его детства практически не изменился. Куда ни глянь - невысокие глинобитные домики с плоскими крышами. На некоторых из них белеет снег. Интересно, откуда он тут в середине лета? Здание городской администрации во время войны было переоборудовано в пункт записи добровольцев. Именно сюда он вошел два года назад сопливым новобранцем. Тогда его лицо еще не было покрыто язвами от иприта, а сердце билось так, как и подобает сердцу молодого студента. Просидев два года в окопах, пройдя через ад Мехрана и Хорремшахра, Рахмет почувствовал, как вместе с его погонами чернела и душа3. Темной пеленой иногда застилало и измученный мозг: мир вывернуло наизнанку и попытки понять, что же произошло, заканчивались приступами невыносимой головной боли. А здесь, дома, хотя и бросается в глаза военное запустение, все же осталось некоторое подобие порядка, и если сейчас свернуть направо, вернешься в детство.

    Солдат свернул с площади в узкую улочку, вдоль которой тянулись желоба, выбитые в мостовой за тысячу лет колесами повозок, и зашагал вглубь квартала. От бодрости, с которой он сошел на перрон, не осталось и следа – отчего-то идти было неимоверно тяжко. Снег, который Рахмет видел на крышах и в переулках, оказался миражом. Над городом стояла невыносимая жара. От нее гимнастерка сделалась будто свинцовой. Идти было все труднее, и порой солдату казалось, что его путь чересчур затянулся – раньше он пересекал эту улицу за пять минут.

    Наконец плотная застройка кончилась, и служивый вышел на крошечную площадь с фонтаном, который по стечению обстоятельств перестал работать, когда глава исламских революционеров Аятолла Хомейни произнес свою знаменитую речь, объявив народу о свержении шаха и создании Исламской Республики.

    Вот он, наконец, и дома. Двухэтажное здание, построенное в начале прошлого века, когда-то было центром его мира. Мира, которому суждено было разрушиться под ударами первых иракских авиабомб. Много раз Рахмет представлял себе по ночам, как возвращается домой. Как выбегает навстречу ему Зульфия, как радуется мать, как печально улыбается отец, широко разводя руки для неловкого объятия. А он, герой войны, награжденный, по меньшей мере, Орденом Верности, лихо подкручивает усы, садится за стол и принимается рассказывать восхищенной родне о своих многочисленных подвигах. А потом он непременно покажет свои ордена и именной пистолет, подписанный самим генералом Шахмани, Касиму, который, конечно, тут же прибежит навестить вернувшегося друга детства. И так приятно будет начать заново свой героический рассказ о подвигах и добытой славе.

    Но мечта быстро померкла. Сначала пришлось исключить из нее Касима – из штаба КСИР, куда тот подался через месяц после Рахмета, пришло письмо, сообщавшее о его гибели. Потом, уже на фронте, Рахмет получил извещение о смерти отца – тот был расстрелян за антиреволюционные речи. Затем сухое официальное письмо сообщило ему о гибели во время бомбежки жены, маленькой смешливой Зульфии.

    От ордена тоже пришлось отказаться – получить его можно было лишь за исключительные заслуги, а чаще – имея связи в штабе, каких у Рахмета не было. Генерал Шахмани сидел в ставке за сотни километров от окопов. Да и смысла в ордене теперь не было. Перед кем гордиться?

    Война, которую он себе представлял и о которой тайно мечтал, оказалась совсем непохожей на пафосные открытки. Происходившее пугало не своей грязью, которой и в родном городе было предостаточно, не кровью, не потерями, о которых сообщалось в сводках, а обыденностью, с которой бывшие люди убивали друг друга. Никаких подвигов – только работа. От постоянного животного страха романтические мысли испарялись, оставляя место тупому остервенению.

    Получая бессрочное увольнение по состоянию здоровья, оставар долго не решался брать билет до дома. Он опасался увидеть свой город разбомбленным, а дома встретить пустоту, которую не нарушить и орудийным грохотом. Только мысль о матери, которая неестественно бодрым тоном своих писем пыталась скрыть свой страх за него, уцелевшего, заставила принять решение.

    Город, конечно, сильно пострадал. На месте некоторых соседских домов и почты, где работала Зульфия, зияли воронки. А вот их домик, хвала Всевышнему, стоял на месте, лишь штукатурка облупилась еще больше, и старую акацию рассекло осколком надвое. Жалко, красивая была.

    Не осмеливаясь войти, солдат в отставке стоял на пороге, разглядывая засохшую акацию у крыльца. Глубоко вздохнув, Рахмет толкнул дверь и вошел в темную прихожую.

    В прихожей пахло мятой, старыми коврами и мамиными духами «Роза Нишапура». Пытаясь справиться с головокружением, солдат оперся рукой о дверной косяк. С трудом дались ему несколько шагов в темноту. Впущенные с улицы лучи выхватили очертания велосипеда, оставленного хозяином накануне ухода в армию. Видно было, что к велосипеду никто не прикасался – даже осталась пристегнутой к багажнику пожелтевшая газета, должно быть, за какое-то там июня позапрошлого года. Рахмет захотел взять ее, чтобы получше разглядеть, но, споткнувшись в полумраке, налетел на вешалку, щетки и ложка для обуви посыпались на пол.

    - Кто там?– донесся из глубины дома родной голос.

    - Мам, это я. Я вернулся, - проговорил Рахмет, удивляясь тому, что голоса своего почти не слышит.

    - Тигренок?! – дверь на кухню отворилась, в прихожую ударил острый свет. – Ты вернулся?

    Оставар застыл в удивлении. Рядом с мамой, широко разведя руки, стоял отец.

    - Папа… Я думал, что тебя… Что ты…

    Отец улыбнулся в усы.

    – А мы как чувствовали, что ты сегодня вернешься. Все собрались. Даже Касим прибежал, говорит, точно сегодня получим весть от Рахметки! Ну, проходи на кухню, не стой, как вкопанный!

    - А Касим… он же…

    - Проходи, сынок, чего стоишь…, - отец обнял героя за плечи.

    - Рахмет, брат! Я знал, что мы еще встретимся, дружище! – Касима, живого, улыбающегося, совсем не изменила война. Неужели такое возможно?

    На негнущихся ногах, Рахмет, жмурясь, прошагал в прямоугольник света. У стола, устланного парадной скатертью, хлопотала Зульфия. Увидев мужа, бросилась к нему, расплакавшись. Рахмет велел себе перестать удивляться и безоглядно принять подарок судьбы. Вот она, его награда, которая и во сне не привиделась бы. Все родные были тут. Даже колченогая Тиштрия скакала вокруг хозяина, виляя хвостом и весело повизгивая. Когда он уходил в армию, собаке было пятнадцать лет, Рахмет это точно помнил, и она все время спала в тени старой акации. Сейчас же старушка резвилась совершенно по-щенячьи.

    В глаза бросалась странная нарядность собравшихся. Отец ради встречи надел свой лучший заграничный костюм, на маме было ее любимое платье, в которое она наряжалась много лет назад во время их поездки на море. Красавица-жена была в свадебных сердоликовых бусах. Даже Касим явился при галстуке и в начищенных ботинках. И тут, заметив ошеломленный взгляд Рахмета, родные притихли, словно он уличил их в чем-то постыдном. Они смотрели на него, Тигренка, и улыбались, но как-то рассеяно, будто пытались скрыть от него какой-то секрет. Рахмет почувствовал, что мир снова выворачивает наизнанку.

    - Простите. Простите меня, пожалуйста.

    - Простить за что, брат? – усмехнулся Касим.

    - Просто простите.

    - Ты выглядишь уставшим, сынок. Садись за стол, что стоишь?

    Рахмет сел. Тиштрия подскочила к нему, уперлась седой мордой в руку, требуя ласк.

    - Не уходите, пожалуйста, - сказал он отцу с Зульфией и Касимом, которые застыли в дверях, вдруг засобиравшись куда-то.

    - Не беспокойся, мы скоро вернемся, - ободряюще улыбнулся отец, - И теперь то уж мы не отпустим тебя никуда.

    - А ты пока вздремни, а то вид у тебя неважнецкий, - подхватил Касим и они втроем вышли.

    Рахмет, едва переставляя ноги, вышел из кухни и ощупью нашарил дверь в свою комнату. Вошел, лег на кушетку, уставившись в потолок. Следом вошла мама. За ней вбежала Тиштрия и улеглась на полу рядом, уставившись своими влажными карими глазами на обожаемого хозяина. Рахмет почесал ее за ухом, собака умиротворенно вздохнула.

    - Мам…


    - Что, Тигренок?

    - Я вспомнил имя.

    - Какое, дорогой?

    - Аз-Джаджал. Проклятый Аз-Джаджал!

    - Кто это?

    - Кто-то из детства… Мам?

    - Я здесь, милый.

    - Хоть ты не уходи, ладно?

    - Я никуда не уйду, солнышко. Я побуду здесь. Спи.

    Рахмет почувствовал, как веки налились свинцом. Он закрыл глаза. И вдруг услышал далекий, откуда-то с изнанки мира, чужой мужской голос:

    - Еще адреналин! Он уходит!

    А потом голос, похожий на дедушкин:

    - Бессмысленно, он уже не здесь. Кончено.

    * * *


    Рапорт

    Сартипу Мухаммаду В.

    Согласно директиве №12 от 06.12.85, довожу до Вашего сведения, что поставленная Вами боевая задача успешно выполнена.

    Оставар Рахметалла Брадобрей был подобран дежурным вертолетом на участке фронта Фао-Абадан в пустыне Деште-Лут. По предварительным данным, оставар возвращался с диверсионного задания, когда его заметил и обстрелял неприятель. Раненый, оставар ползком преодолел расстояние в несколько километров до линии патрулирования наших вертолетов. Пилоты показали, что г-н Рахметалла был в бреду – он все время звал родственников, по имеющимся у нас данным, ныне покойных. В тяжелом состоянии он был доставлен в полевой госпиталь в Ахваз, однако полученные офицером ранения были несовместимы с жизнью. Перед смертью оставар пришел в сознание на несколько секунд, произнес «Проклятый Аз-Джаджал!» и скончался. В 18:43 сарван медицинской службы Али З. констатировал остановку сердца.

    Прошу проверить в базе данных имя Аз-Джаджал, возможно это ключевая фигура в иракской армии либо человек, причастный к гибели г-на Рахметаллы.

    08.12.85

    Командир 3 мотострелковой роты

    Сартханг Юсуф Р.

    Висновки

    Історія Сходу це моє давнє захоплення. Сходом я займаюся вже декілька років, вивчаючи його з різник кутів – як історик, філософ, культуролог. Це знайшло відображення і в моїх художніх працях. За кілька років ретельного дослідження Ірану, в мене накопилося багато матеріалу, який надихнув мене на створення моїх оповідань. Декілька з них були презентовані на семінарі «Молода Слобожанщина» та на конкурсі ім. Масельского, де зайняли призове місце.

    Але тема Сходу, яка притаманна майже усім моїм творам – це лише декорация. Я намагаюсь передати загальнолюдські переживання, думки, почуття, використовуючи для цього колоритну атмосферу Сходу, як своєрідний митецький засіб. З легкістю ми можемо перенести дійство, «Міража» з Ірану до України, наприклад, часів Великої Відчізняної. Почуття людей, хоча й з різних культур, різних світів дуже схожі. Довести це, мабудь, моя найголовніша мета у своїх оповіданнях.

    В творчих планах в мене є написання кількох великих оповідань, які об’єднували б теми Сходу та Заходу, минулого та сучасного. Одна за таких речей, «Хурмове варення», була презентована мною на конкурсі ім. Масельского. Нажаль, я не зміг включити її у мою МАНівську роботу через ії великі розміри. Це моє улюблене оповідання. На ньому, мабудь, я закінчив свою східну епопею.

    Для митця, письменника потрібно рухатися вперед, шукати нові теми та прийоми. Іноді дуже хочеться залишитися на одному місці, але, як ми бачили у історії про Будду, спокій та нерухомість це смерть. Смерть для митця, та й взагалі для людини, що спроможна мислити та переживати.



    1 Дом Песнопений (Гаронмана) – обитель праведников, в младоавестийском зороастризме – богов.

    2 Вторая часть призыва на молитву: «Свидетельствую, то нет бога кроме Бога».

    3Погоны младших военных чинов иранской армии были зеленого цвета с золотыми полосами. Начиная с Оставар-довома (старшего лейтенанта) на погонах появлялись черные полоски, а подполковничьи погоны Оставара были чисто черными.

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Міністерство освіти та науки, молоді та спорту Укріїни