Скачать 15.13 Mb.


страница1/7
Дата14.01.2018
Размер15.13 Mb.

Скачать 15.13 Mb.

Мир настоящего художника


  1   2   3   4   5   6   7

Г30


ISBN 978-5-4334-0273-7

И. Геко. «В осенней летописи неба» Стихи.

СПб., издательство «Гамма». 2016.-225с.

Тираж 100э.

Игорь Геко, (1958) поэт, живописец, график – певец Шуваловских озёр. Автор двух поэтических книг: "В осенней летописи неба", "Предчувствие". Мир настоящего художника – это Вселенная! Слеза ребёнка. Целомудрие духа… Чтобы понять, открыть для себя философский, метафорический мир мастера, чтобы услышать песню души, нужно просто затихнуть и может быть с вами произойдёт чудо.
ISBN 978-5-4334-0273-7 © Геко И.
Санкт–Петербург

2016

Искусство – это детство



Игорь Геко – художник и поэт милостью божьей. Он петербужец, наш современник, живущий на берегах Невы. Его дар художника открылся ещё в раннем детстве, в годы, когда он учился в интернате города Зеленогорска. Простор Финского залива, неброская северная красота природы, чарующие акварели белых ночей не могли не сформировать чуткость и наблюдательность совсем ещё юного художника.
Звучал орган оранжевой зари.

Летели копья огненные с Финского залива.

Мы поднимали лица –– медные щиты,

ещё их не коснулась серая щетина.
Однако, большая часть его жизни прошла на севере Петербурга, в окрестностях Шувалово–суздальских озёр, где Игорь Геко живёт и сегодня. Живописные пейзажи своей малой родины он давно запечатлел в своих полотнах, особенно тонко передав щемящую горьковатую прелесть осенней и весенней поры, столь любимых художником. На берегах шуваловских озёр властно и безраздельно его душой завладела поэзия, ибо талант Игоря, как человека многогранного и щедро одарённого, не смог уместиться только в рамках изобразительного искусства.
Слова бессмертны, пахнут хлебом.

Мой чёрный лебедь на сносях,

мой белый лебедь кружит в небе,

а красный лебедь весь иссяк.
Живопишу сии моменты.

В окне с приветом ветви нерв,

трясутся листики–монеты.

Господь послал спасенье мне.
Две его ипостаси: художника и поэта легко перетекают одна в другую, создавая сочное зримое полотно самой жизни. Пространство его поэтического и изобразительного творчества – это многослойный и многосложный космос, включающий в себя и нерв сегодняшней жизни, полный узнаваемых реалий, и одновременно мир безудержной, по детски раскованной и щедрой фантазии.
Его творчество – это синтез, полифония пластики, звуков, образов–смыслов... Его слово – зрячее, а живопись – говорящая. Пишет ли Игорь маслом, выводит ли линию пером или торопит карандашом пойманное слово – всегда это только его почерк, его язык свежий и неповторимый, что несомненно свойство только истинного таланта. Его творчество целомудренно, духовно, оно зеркально отражает душу автора, его боль, поиски и метания. Это творчество человека, чистого сердцем.
Годами ученичества стали и пять лет работы в Русском музее маляром–штукатуром. Когда он валиком грунтовал потолки или кистью втирал белила в стены прекрасных помещений Михайловского дворца, то в тишине безлюдных залов невольно вновь и вновь застывал перед картинами Перова, Левитана, Филонова... Вглядывался, вживался, постегал. Его учителя – великие русские художники – своими творениями являли перед ним подлинное, живое и нетленное искусство. Может быть, здесь пришло понимание назначения творца на земле, осмысление красоты жизни, дарованной Богом.
Догони её ангел, задержи за плечо,

улыбнись ей в глаза, поцелуй горячо.
Посвети ей во тьме –– не задуй огонёк,


дорисуй лёгким пёрышком этот стишок…
"Сколько себя помню, столько и рисую" – признаётся Геко – "стихи начал писать гораздо позже, где–то с 30 лет. Огромная чёрная буханка хлеба – книга – поэтический космос Велимира Хлебникова перевернул всю мою жизнь."Художник открывает в себе поэта. Жадно читает, мировую и отечественную классику Серебряного века, так же и своих современников: Виктора Соснору, Ивана Жданова, Генадия Жукова... Поражаясь и упиваясь музыкой, мощью и красотой поэтического слова. Сквозь ошеломительный поток великой поэзии пробивается и крепнет в нём росток его собственного таланта.
Его поэзия – это яростное вдохновение ночных бдений. Это чёрный труд пахаря с его потом на пашне в поисках единственно нужных слов. Поэзия стала его дыханием, смыслом, молитвой. Быть может, его поэзия не блистает изящной рифмой, порой грешит алогизмами, нарочитым гротеском – эпатажем, а порой – и откровенной заумью. И читателя традиционного, искушённого ямбом и хореем, возможно, и оттолкнёт. Но читатель незашоренный, непредвзятый, чувствующий на вкус слово, уловит главное: глубину и сочность метафор, магию и шаманство слов, ворожбу и игру звуков, напряжённую пульсацию строк – будто сбившееся дыхание неравнодушного человека.
Я –– это я…

А ты –– это тайна...

Чем я ближе к тебе,

тем всё дальше и дальше.
Как светло просыпаться

на сене в сарае, рядом ты ––

дуновенье, случайность.

Подари мне соломы пучок

на прощанье.
Его поэзия вылилась в две книги стихов, а картины и графика не раз и с успехом были представлены зрителю на персональных выставках в галереях Петербурга, Екатеринбурга, Калининграда, Дуйсберга в Германи. Читатель, перед Вами творчество художника, его жизнь в искусстве. Оно представлено книгами живописи, графики, поэзии, коллажами – ещё одной гранью его самобытного дара. Откройте для себя искренний, живой, по детски непосредственный и жизнеутверждающий мир нашего современника Игоря Геко.
Марина Ермошкина

Игорь Геко


В осенней летописи неба

стихи, живопись, графика


geko.s1802.ru

Галерея Игоря ГЕКО

Поэзия – это живопись, которую слышат,

а живопись – это поэзия, которую видят.
Леонардо да Винчи

В роскошной бедности,



в могучей нищете
живи спокоен и утешен.
Благословенны дни и ночи те,
и сладкогласный труд безгрешен.”

О. Мандельштам

Любовь моя –– корабль накренённый,

глазами–мачтами скрипит.

Вся в ракушках, в смолистой дрёме,

в пылающем бреду ракит.

Пульсирует кровинками по ветру.

Запутана в корнях древесных рек.

Грехами выжжена –– в какую веру

вжимается корой растрескавшихся век?


* * *
Чтоб в бездну бессловесную не сгинуть,

возьмусь за старое опять –– в доверие

холсту вотрусь щетиной кисти.

С палитры слизывая жареных опят.


Из тюбиков повыдавив

сырую жухлость листьев!


Расплёскивая жемчуг радости на стол,

налью по кромочки –– и даже с горкой.

Горелой корочкой занюхаем, а стопочки об пол!

Восхвалим новый день, помянем прошлый!


* * *
"Не оставь меня, Господи!" ––

плещут уста. Обрастает лицо берестой.

Как кустарно, о боже, моё ремесло,

как корыто с большою дырой.

Протекает душа сквозь него…
* * *
Не спал, писал,

тонул –– и бредил в одиночку…

Река журчала вдоль молочных берегов.

Светились из тумана майской ночи очи.


Был даже воздух опьянён

душистой музыкой цветов!


Черёмуха

вся пенилась, как юная невеста

снимала платье белоснежное над головой,

заламывала локти и шелками шелестела,

нежно роняя лепестки в бездонный водоём.
Той майской ночкой,

словно околдованный ребёнок,

ошпаренный рекой, молочным кипятком,

срывал я пломбы с тайников сокровищ,

в сугроб черёмухи зарывшись с головой.

* * *
Всесильный миг. Вселенная

не спит –– качается на лунных струнах...

В тёмном углу попискивает мышь.


Ум, как хомут –– мешает думать.
Из ночи, из непроглядной пустоты,

зияют дыры чёрные, манят и алчут.

Черны те лица, стёрты с них черты.
Принять отраву там за счастье почитают.
Меня преследует какой-то странный сон.

Через него я прохожу в другое измеренье,

где я лечу на ультразвук за поводырём.
Мерцают отраженья сонмам повторений.
И запах тот нездешний будто мне знаком.

Чую дыхание –– присутствие чужое.

В ухабах тишины надгробною тропой

скольжу наощупь по наклонной.


И тут поводырю луч осветит лицо!
И вдруг раскаянье смягчит мне сердце.

Увижу я –– сквозь разума разлом

лазурь чудес и свет небесный...
Преувеличенный и уязвимый гений мой

мне улыбнётся искренне из детства.

Коленями сминая тюбики времён

он молится на каменных ступенях.


И трепет голубиных крыл над головой.
И воздух полон всепрощения.

Жизнь хлещет через край в лицо.

И ветер по щекам тузами

козырными режет!


Проблема в том ––

что это только мимолётный сон.

В калейдоскопе чувств узор изменчив.

Пройдёт и это. Всё доброе и злое

перетрётся в порошок.
И ты, читатель, если есть такой,

скорей всего мне не поверишь.


* * *
Бегут лунные паровозики дождя

по стеклу –– Ту–тууу!

Был колоском на ветру, а сделался дуб...


Если не любовь –– то гороховый суп:

мочу в супе бороду, мотаю гущу на ус,

улыбаюсь, шут гороховый, выгибаю губу.

Тикает пульс дождя по стеклу.


Вот такая музыка,

вот такой я верблюд,

и сижу на стуле, и кушаю суп.

Люди добрые постамент мне куют...

Восстание рыб

Моря кипят... Восставших рыб полки

идут войною на Землян железным шагом,

треща серебряной кольчугой чешуи…


Накрыл нас с головой октябрь.
Баркас наш накренило, рвутся паруса.

Душа сквозь маску смотрит водолазом.

Прикованная к якорю слезоточивая мечта

качается, как пьяная, под листопадом.


Мы сестры, братья! –– буки, веди, аз:

из букваря повылезли на свет букашки...

Нам выпала такая честь, друзья.
Тащи, бурлак, баржу в тугой упряжке!
Пылает над кормою кровяной закат.

А я на палубе с гусями крякаю вприсядку.

Из мозга–мясорубки на лист выдавливаю фарш.

Стихи рождаются без моего согласия.


Кольчугой чешуи трещит треска.

Сжимают нас в тиски отряды вражьи.

Кому здесь верить? Конечно, братья, вам!

Из свежего вранья сварю на завтрак каши.

* * *
Кому религия –– а мне

поэзия позирует во цвете лет.

Гонит коней над бездною,

магнит луны в руке.


Избранница, наперстница

помилует, простит.

За ней крадусь на цыпочках,

а ты за мной крадись…

* * *
Когда наплюёт

мне на макушку друг

я скроюсь в тени деревьев

прилеплю кленовый лист ко лбу

обниму дерево, услышу

течение времени


Когда друг придёт

ко мне просить прощения

я пришлёпну к его лбу лист дуба

подниму его тяжёлого с колен

поцелую в губы
Прелюдия весны

Притча
Чернели кружева ветвей

в слепящей синеве.

Восторженно горланили

над синим лесом птицы.

Зима необратимо отступала,

опустив ресницы.
Со свистом капельки

втыкались в рыхлый снег.


Сверкали спицы в колесе.

Катилось солнце по весне!

Из Века в Век извечный бег:

то Бог, то бес…


Весенней юной балеринкой

кружилась девочка–блондинка

под хрип запиленной пластинки,

так искренне, по–детски

и неповторимо!..
Из щели бункера

за ней следил Адам:

он тридцать лет её держал на мушке.

Он жил затворником, играл в игрушки

и на кофейной гуще рисовал.
Когда из берегов вышла вода,

Адам снял бронежилет,

закинул в реку автомат.

Но мину из груди достать было никак.

Она стучала в нём –– тик–так, тик–так…
Адам хотел весь Мир обнять.

На солнце устремил свой взгляд

и в тот же миг ослеп…

Весь белый Свет,

будто в свечах мерцал.
Он сделал шаг и в снег лицом упал.
В груди стучало сердце:

тик–так, тик–так, тик–так…

Струились с неба синие чернила.

Девочка Ева к его глазам

снег талый приложила.
Адам запёкшиеся веки разлепил.

Его глаза, как лампочки, светились

И по щекам текли горячие ручьи.

Удары сердца участились.


Вдруг замерла душа в тисках груди.

Адам хотел бежать, распасться,

но лишь успел сказать: "Прости!"
Мина сработала!

Их снова принял Рай…

* * *
Моих картин невинный вздор,
приставленный к стене лицом,
так ждут расстрела...
Какой им вынесут потомки приговор?
Увы –– а дело сделано.
Летняя ночь

Июньской тёплой ночкой

под хрип речного саксофона,

благоухая плачут флоксы над рекой,

как девы юные с распахнутой душой.
Под чутким невидимок взором,

под шелест лунных троп, под вздохи сов

немудрено пытливым, околдованным

ребёнком залезть в трухлявое дупло

и отыскать там самородок.
В такую ночь сто тысяч раз

попробую на вкус черешневое слово!

На небе не перечесть всех звёзд.

На сердце Бог… В мозгу чёрт мочит

розги –– дьявол предательски хитёр.
В подводном царстве снов

плоды мерцают, как морские звёзды.

Цикады цокают копытцами по лепесткам

цветов. С деревьев льются изумрудом

лиственные грозы.
Сад сладко спит под флоксовой фатой.

В открытое окно течёт вишнёвый воздух.

Из огорода несёт укропом и сырой землёй.

От бурных запахов трепещут ноздри зорко.


Плывёт невестой невесомой

летняя ночь, как сказочный фантом.

Сквозь шёлк фаты просвечивает луны лицо,

как будто улыбается приветливо и скромно.


Не верьте мне, всё это только сон!
Пускай плету я вздор,

но всё же –– она склонилась надо мной;

была так близка, прижималась робко,

ресничками, как угольками звёзд,

укалывала горячо.
С её горящих глаз я пил святые слёзы.
Я помню до сих пор её любовь ––

нездешний запах от её волос,

и трепет нежной шелковистой кожи,

и тёплый шёпот сокровенных слов.


Слова переливались

на всех заморских языках росой…


Россия, Родина! –– стог сена в поле,

где мы с ней голые под полною луной

тонули от любви и задыхались от свободы.

парили над неземною красотой:


над морем золотым –– пшеничным полем,

над пашней –– перепаханным черновиком,

над колоском –– зернистою строкою,

над многослойным образом,

над сломанной судьбой,

над неисполненной

томящейся душою…
* * *
Я духовный, как воздух

и острый, как бритва…

Кучерявое, жухлое море

я вброд перейду.


Заповедными тропами осени

на спине черепахи Тортиллы

я к тебе приползу.
Парашютики–листья

повсюду: шур–шур–шур...


Зиму я пережду

у медведицы–мамы в берлоге.

С медвежатами дружно

буду грызть её грудь.


Под капель золотую в апреле

я проснусь под звонкие трели.

Если ты меня не забыла совсем.
Если ты ещё любишь и веришь,

залечу к тебе в келью с сиренью

на мохнатом шмеле...
* * *
Лето прошло.

В безвестность упорхнул сюжет

изящный, словно женский силуэт

прошелестел шелками платья по аллее.


И глаз не оторвать, всё хочется смотреть,

и даже может быть сорваться вслед за нею.


Такой балет под листопадом лет.

Листок–билет просроченный парит по ветру,

меж узловатых веток, ярлыков и схем,

лист падает истерзанный на землю.


Время летит стрелой, как Северный олень!
Лови момент –– ваяй, твори,

увековечивай мгновение.

В процессе тренья вырабатывается ген...

Ум гения направлен в цель, как луч рентгена.


Художник спятил

не на шутку, а насовсем,

он трудится душою не за деньги.

Он кормит с кисточек своих детей,

словно молясь пред ними стоя на коленях.
Его шедевры грудою пылятся на чердаке.
К художнику на выставку ползут сквозь щели

улитки, мухи, пауки… Но этот путь, увы,

заказан далеко не всем.

Накрыло наше племя звонкой медью.


Под прессом повседневной

дребедени не остервенеть б?


На головешках времени коптится

пепел прошлых дней –– где

в Мавзолее мумией лежит

наш «добрый Ленин…».


А здесь на воздухе куда свежей!

В осеннем платьице парит

предмет обожествленья,

вот–вот рассыплется, исчезнет

насовсем. И где теперь?
В смятении трава колышется над бездной.
От скуки серых,

повседневных дней,

шмели ушли в подполье

замуровались в щели.


А мы их, насекомых, значительно умней,

нас, Человечество, накрыло сетью интернета.


Но где–то там, в дикой, глухой тайге,

на выступе скалы, над бездной

застыл торжественно

перед прыжком олень.

И журавли ему курлычут с неба.

* * *
Честно сказать, сумятица

жизни меня не смущает

пишу то, что думаю,

как ребёнок дурачась
Мысль моя пятится

тропочкой рачьей

Для тебя это – тьфу…

А для меня это – счастье…


* * *
Чудеса мои небеса!

Раскалилась земля добела.

Ослепляет белая даль.
Мы у синего неба в гостях.
Вешний воздух

в счастливых слезах.

Это снова явилась весна…
Чайка рвётся

из рук моих в небеса.

Я кричу: “Подожди,

без тебя мне никак!”

* * *
Всё вымысел, всё сон.

В солонке спят блоха и слон.

За окнами листвой скребётся осень.
В высоких кронах царь Соломон

клянётся. Клён держит солнце

в жилистых ладонях.
Любовь растаяла, как сон.

На землю сброшены оковы.

Вся жизнь поставлена на кон.

С места в карьер. С порога в осень:


по бронзовому морю в брод,

под жёлтый листопад

осеннего раздолья.
Знакомой женщины холодный взор,

будто её лицо в стекло упёрлось болью…


И воздух плавится, густеет янтарём,

в котором насекомое молчит и смотрит,

застыло в невесомости –– оно мертво,

но кажется, будто шевелится живое.


И пахнет гнилью и мочёной требухой.

И совесть ёжится в пелёнках мокрых.

Дождь моросит иголками в лицо.
Жухлой листвой

в ногах ворочается

замороченное море.

* * *
Поэзия –– близнец моей судьбы.

Её метафоричный мир необозрим.

Она –– как океан: то шторм, то штиль...

По глади зеркала её души я плыл,
оттачивал свой самобытный стиль.
Словно двуликий сын стихий:

сквозь строки волн дельфином рыл,

а то выпрыгивал из глубины

крылатой птицей!


Клянусь, пред Богом, душою не кривил.
Излишне может быть искрил.

Строчил стихи –– и не скулил.

Зрил в корень –– и не брился

до пришествия зари.


Поэзия –– полёт моей души…
В её пустыне каменел, как Сфинкс,

сыпучие пески времён руками рыл.

Я наплевал на приговор,

что так несправедлив.

И был судьбе покорен.
Память

Та память давняя

занозой деревянною во мне сидит.

Я проецирую её ростки стихами…


Изрыта правда жизни

вдоль и поперёк, как черновик

Заноза эта задним умыслом чревата.
Меж небом

и Землёй порез кровоточит.

Эта стрела–строка летать стремится.

Под воронья охрипший лай и бунт Зари,

охваченная пламенем, та память озарится!
Она являла в Мир высокий смысл:

дышала на лицо, цвела и пахла.

Она корысти давала себя грызть.
И даже грубой плотью память обрастала.
Она была причастна ко всему:

и к этому неудержимому стиху,

и к выпавшему из гнезда птенцу,

и к участи червя не безразлична даже,


и за жемчужный говорок ручья

готова всему Миру в слезах ручаться!

Память –– эта река

с зеркальными глазами, которая

всё отражала: деревья, травы, облака,

и Еву–вербочку, и красного рачка–Адама…


Река бежала по цветным камням.

Сверкали брызги радугой хрустальной.


Река как будто умоляла,

взывала к Отцу на небесах,

простить своих детей невинных,

изгнанных из Рая.


Просили все:

и мыслящий тростник,

осока и камыш, и водяная мышь.

и лягушата выпрыгивали из травы,

и рыбы удивлённо раскрывали рты,
и фанфароны–петухи

орали так, аж глохла мошкара!


Простите и вы меня, ребята,

я, кажется, заврался как всегда?

Пойду–ка остужу крапиву языка

в речной прохладе.


* * *
Рискую ли я чем

сплетая эти строчки

Сереет сон в руке

как след в сыром песке


Блуждает в сердце свет

на мне дымит сорочка

Рисую сорок лет

глазами по воде


* * *

Дочери
Пушистая, предновогодняя ночь.

Бенгальскими огоньками искрит воздух.

Потрескивает под ногами снежок.
Идём на взлёт лунной, скользкой тропою.
Держит меня за руку юная дочь.

Её глаза весело светится. Реснички

дрожат серебром. Горят на морозе.

её румяные щёчки.


Надо успеть, через несколько

минут наступит Новый Год!

У моей дочери ещё всё впереди.

Мимо летят заснеженные прохожие.


* * *
И пусть летят цветные капельки души:

маленькие вселенные, населённые

блаженной музыкой!

У нас одна наука –– любить и быть любимыми…

У нас одна религия –– оставаться людьми…

* * *
Ты гуляешь по городам

Я лежу на проводах

а над нами небо качается

Рядышком птицы венчаются
Ты врачуешь себя небылицами

Птицы мыслят острыми лицами

Ты ищешь меня по городам

Я мечтаю на проводах


Носятся люди вокруг тебя

У каждого своё мнение, свои дела

Ты любовь свою несёшь

на вытянутых руках

Я люблю тебя на проводах

Летняя гроза

В июльскую жару гроза желанна:

искрит и пенится шампанским,

прохладой освежает раны,

и по губам течёт и в рот не попадает,

и струями скользит за шиворот рубашки,

по животу –– и ниже, что–то там ласкает…


Гроза –– как женщина

с гибкой фигурой контрабаса,

играет джаз на раскалённом добела асфальте.

Идёт по лезвию ножа с себя срывая платье,

наперекор всем тугодумам несогласным.
Однако, берегись –– гроза небезопасна!
Под гром раскатный хлещет через край

неудержимой страстью… И вот тебя раба

несут к её ногам, как агнца на закланье.

Пинком под зад выталкивают

на арену Амфитеатра.
Здесь каждый за себя –– как гладиатор в латах

забралом клацает и ссыт по ляжкам.

Над головами молнии разят, сверкают.

Под свист и лязг собрат собрата

на куски кромсает…
Я лично пас, участие не принимаю в этой сваре!

Плыву по океану на диване без гроша и званий.

Ныряю с места на глубину за нужным знанием.

ищу себя в пространстве аномальном.


Брожу по дну, придуманной мной сказке

прикольным водолазом в ластах.

Вот так меня гроза венчала на русалке.

И отвалила нам в приданое полцарства!


На свадьбе нашей под звуки джаза,

на раскалённой сковородке даже

в подсолнечном кипящем масле,

лещи плашмя на животах плясали,

хватая воздух ртами, раздували жабры.
В ту жаркую июльскую грозу земля

заваривалась геркулесовою кашей!

Воображенье возносило

над пошлой дребеденью штампов.

Но если кто и не способен воспринимать

импровизацию джаза –– то не отчаивайся,


не сомневайся даже –– гроза когда–нибудь

бездарно молотить устанет. Тебе навстречу

солнце из–за тучи глянет. И ты, светясь

счастливой и ошпаренной гримасой,

достанешь из футляра контрабас гудящий.
Застынет миг повисшей солнечною каплей.

Под током молнии в луже станцует цапля.

По струнам дрожь пробежит серебряною влагой.

Забьётся в твоих пальцах музыка

отчаянной отвагой!..

* * *
Штормом мыслей враждебных

на скалистую выброшен сушу.

Очень хочется верить, что ещё не протух я.

Приросла к моей коже акулья кольчуга.
Мастерю я кораблик–кларнет

из сухого бамбука.


Одуванчики пышно цветут в разгаре июня.

Стоит ветру подуть –– и привет,

полетят невесомые души.

Об одном вьются чувства,

как те парашюты.
Слышу музыку сфер...

Мой талант неподкупен.


Одураченный временем лет,

одуванчиками облетевшими вскружен,

всё ищу на воде тот оставленный след

в сребролунных чешуйках певуньи.


Трудно жить одному, ну и пусть,

ничего, что флотилия моя из бамбука.

Высоко в мачтах реет несломленный дух…

Да придут корабли в бухты к людям!

Ошибки сентября

С цветной улыбочкой

под дождиком стоишь.

Скучает по тебе кубический Париж.

На клумбах живописно спят Колумбы.

Весёленькие куртизанки ходят в гости к ним,

их кормят с ложечек и любят в губы.
А здесь от сырости не устоишь,

нет–нет и в рыбу превратишься.


В России сиры мы...

Под ноги сыплются дырявые рубли.

Пришла пора ложиться всем на амбразуры,

которые из луж гнилые кажут зубы

и лыбятся, пуская пузыри.
Но это всё не ты.

И дождь в тебя глядит и не признает.

Сентябрь скряга обсчитает.

Людей заиндевелый сад звенит.


Синеют кости перемытые...

Летит листва, мелькают золотые

рыбки –– невинные премилые ошибки.

В дождинке притаился невидимка–миг,

кривую на стекле изобразив,

скатился –– и исчез.


Ты тот тра-Геко-мический поэт.

В известном смысле, не для всех,

скрипишь пером, бумагу ешь.

И дождь щетинится и брешет:

жить учит правильно и трезво,
но ты другой –– ты океан безбрежный.
Адам–нарцисс...

В ребре твоём она таится,

ещё чуть–чуть и чудо совершится,

пусть грубо, неотёсанно, но это будешь ты.


К тебе присочиню Париж.

Куплю с бантами шляпку в магазине.

Ты будешь улыбаться всем с витрины.
Я выйду в дождь, по улочке пройдусь,

в глубокой синеве парижских луж

забудусь. Назад дорогу не найду.

* * *
как успокоить эту боль

всю ночь сжигала мозг горячими ручьями

к утру она всю вывела из организма соль

я больше не испытывал страданий

это было счастье


* * *
нарисуй меня красивым

мне намедни тридцать девять

льются лиственные крылья


реки рук кривых деревьев
лет сосчитанные перья

мышь летучая на сердце

пульс клокочет в диком нерве
мне бессмертие не светит
рёбра гложет нищий ветер

истребима жизнь на свете

явь рябиновая лечит
фиолетов летний вечер
в жгучей зелени крапивы

отыщу тебя красивой

по лицу по гибкой шее

пятна солнечной палитры

* * *
Греться на ветке

приколотым к небу,

в клетке деревьев

меж жизнью и смертью:


ласточкой–прелестью, ёжиком в кепке,

грешником–семечком жить в яблочном сердце.


Ползти незамеченным меж мигом и вечностью,

по строчкам поэзии, по рёбрышкам мерзости,

по телу любимой, по родинкам–меткам.

В прихожей на вешалке повеситься вещью.


Свечкой гореть на службе вечерней.

Речи толкать –– трепаться по ветру,

всю жизнь, беспросветно завидуя щедрому.
Но кто–то не стерпит, обломится с ветки,

пустит по вене морфий–надежду,

бритвой Ван Гога ухо отрежет.

Принесёт и положит человек

себя в жертву.
Он и лжив и бесчестен. Он велик и он верит!

Он закинул в моря языки свои –– сети.

И по берегу бегают его умные дети.

Им отмерено время, дети бредят

бессмертием.
Человек одинок –– в нём работает сердце.

Волны носят на чёлках к подножью надежды.

Волки в шкурах овечьих…

Чайки в пенистых кепках...


* * *
После грозы

воздух большой и круглый,

как шар упавший с небосклона.

В нём отражён твой быт никчёмный,

весь перевернутый вверх дном.
После грозы

такая невесомость, что ты почти

новорождённый, беспомощный сморчок.

Соску отплюнешь, гордо пукнешь

и первый сделаешь шажок.
Посмотришь в жизнь свою,

как в непричёсанную повесть.

По лужам чмокая, босой, бессовестный,

пойдёшь. Куда ещё, конечно, в гости к Богу!

Проведать старика –– не нужно ли ему чего.
После грозы тебя так много, что кажется:

вот–вот в груди оконце распахнётся,

и голубь выпорхнет –– один, другой,

а третий голубь обернётся Словом!


И через горло,

раздвигая острым клювом твой рот…


После грозы из алой розы отопьёшь,

пчелу нечаянно проглотишь –– и сразу

всё поймёшь, зачем ты в этот Мир пришёл.

Потом, ширинку расстегнёшь. Предъявишь

доказательства, что можешь.
Забор не выдержит твоих мощей и упадёт.

Сбежится посмотреть на подвиг твой

честной народ. Тот огород, куда ты поливал,

пышно цветёт. Поднялся выше крыш укроп,

чеснок, смородина, крыжовник...
Глядишь! –– уже мужик несёт топор

На грядке баба, плюясь укропом,

точно ошпаренная кипятком, орёт.

А вон мальчишка в рваных шортах

уносит ноги из чужого огорода.
После грозы

осколками блестят глаза дороги.


Топ-топ –– и в Рай по радуге за горизонт…

А вон пророк блеет козлом, трясёт

бородкой. Такая моя Родина!

Её не променяю ни на что.


Свобода!.. Рынок… Ыыыы...

На месте дома вьётся дым.

Коптятся головешки сытно.

Где огород клубился, нынче

пепелище. И вороньё кружит.
Из ржавого корыта каплет рыжая водица.
В пушистом пепле копошится

бомж –– божий сын.

Похож на Пушкина.

Поэт такой жил на Руси.

Он ясным Словом дорожил:
«Перстами легкими как сон
Моих зениц коснулся он.
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы…»
Дождь и Стена

Дождь–альтруист струит по белу свету,

последнюю личинку счастлив напоить.

Дождь соткан весь из капелек–фрагментов,

свисает искренне с детских ресниц.
Кирпичная стена

какой уж Век стоит –– ни с места:

как женщина бесплодная она томится,

Вся в трещинах, увечьем стенает бессловесно.

Жизнь тормозит твердыней безразличия.
Дождь и стена –– меж ними бездна.

Свисают капельки с её ресниц кирпичных.

Её капризное лицо твердеет барельефом.

Не крик её убог –– а Бог её не слышит.


Дождь льёт и льёт. И нету слаще Воли!

И некуда бежать –– упрёшься в горизонт.

Всей мощью первобытной к груди

подступит море –– и моросит

от волн бессмертием в лицо...

  1   2   3   4   5   6   7

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Мир настоящего художника

Скачать 15.13 Mb.