• Порос паутиной твой рай в шалаше
  • Такой сюжет. Октябрь и тюрьма.
  • Потом сгущалась

  • Скачать 15.13 Mb.


    страница2/7
    Дата14.01.2018
    Размер15.13 Mb.

    Скачать 15.13 Mb.

    Мир настоящего художника


    1   2   3   4   5   6   7
    Не разлей вода

    Художник и дождик –– два друга из детства,

    гуляют по лужам, по улочкам летним.

    Их дружба зеркальна, проверена временем.


    Глаза в серебре, ресницы до неба…
    Душа голуба. Два голубя белые.

    Улыбка светла. К ним гнутся деревья,

    к ним люди несут сердца свои в трещинах,
    глаза свои зрелые, разбитые вдребезги.
    Мой дождик из детства, непризнанный гений,

    гонимый ветрами рисует по–прежнему.

    Другие бегут его, морщатся, сердятся,

    под крышами прячут свою безнадежность...

    * * *
    Делать тебе нечего, дуралей,

    целыми днями дрессируешь мышей,

    разучился даже приготовить обед

    Порос паутиной твой рай в шалаше

    * * *
    Свершила осень круг,

    ещё свежи её причуды.

    На голых сучьях запеклася

    кровь рябины жгучей.
    И в сером небе слышен крик,

    чёрная птица в одиночестве кочует.

    А кто–то расшибся на лету. Притих,

    пристыженный, в берестяные губы дует…


    На венах–ветках сочится кровь.

    Свисают капли –– гроздь рябины.

    В ягоде горькой затаилась боль

    уже не молодой Марины.


    Гордая женщина оглушена самой собой.

    Над ней деревья скоморохи–колобродят,

    Тополь одежды скинул, топчется нагой.

    Укрыли землю листья–самородки.


    Осень каноны рушит, водит хоровод,

    хоронит прошлое под жёлтым кленом,


    Под листопадом

    чувств ты ошибёшься,

    ну и пусть –– птенцы клюют

    с твоих ладоней зёрна.


    Ещё способен ты наивным быть,

    над глупостью своею пошутить,

    смеяться искренне, сердцем открыться?
    Но как связать оборванную нить,

    как через пропасть перемахнуть,

    чтоб не разбиться?
    * * *
    Повстречались на краешке света

    тропкой лунной, еле заметной.

    Между нами не втиснулась б мышь.
    На губах её таял кишмиш.
    Целовал её небо и звёзды,

    её море –– и солёные слёзы…

    Нам хотелось страстно любить

    и мы жгли за собою мосты!


    Нас нельзя уже было спасти.
    Наша лодка разбилась о быт.

    Дождь замаливал наши грехи.

    По щетине стекла скреб камыш.
    Странный ангел явился в ночи.

    Нашептал он мне эти стихи.

    На заре обратился он в зверя.

    Они вместе исчезли за дверью.


    Мне хотелось за ними, за ней:
    хоть на каплю мгновенья поверить.

    Дождь шуршал по осенней листве,

    грыз траву–мураву рыжим зверем.
    Вот и всё! Словно в стойле мычу

    одиноким бычком из подполья.

    Слов солому добровольно жую.

    С ресниц трав пью росу удивлённо.


    Оглушённый потерянным Раем,

    эту память, рудокопом, копаю.

    На могиле, как волк завываю...

    У поэта работа такая.


    Осень плачет навзрыд листопадом.

    Солнце тонет в листве виновато.

    В лужах глаз бессловесная даль.

    Прокурлыкал в небе журавль.


    Не суди, если можешь, прости.
    Не ищи смысла в кознях природы.

    Перед хитростью собственных лиц

    ходят куры кучеряво и гордо.
    Кровоточат деревья листвой.

    Треплет ветер хмурую проседь,

    Меня тащит за шею любовь,

    как русалка на дно за собою.


    Ты прости мне в постели росу.
    Я хотел подарить тебе солнце,

    да вот осень накрыла волной

    и уносит в открытое море...

    * * *
    Горит свеча, то кроткая печаль

    сжигает в сердце пойманного вора.
    Так горячится кровь,

    то плавится слеза,

    то каплют с языка слова

    на вкус солёные, как море...


    Волны морочат огнь,

    но пламя не сдаётся.

    Должно быть знает,

    можно превозмочь.


    И море молится, клянётся:
    накатывает волнами:

    то плачет, то смеётся,

    само с собою говорит,

    о скалы головою бьётся…


    Но к высшей мере клонит ночь.
    Свеча в ночи горит.

    Каплют на лист горячьи слёзы.

    Застигнутый врасплох, не спишь:

    и пишешь, пишешь! –– пьёшь

    и проливаешь море…
    * * *
    Любовь прошла.

    Вокруг следы от битвы.

    Гамлет всем отомстил.

    Офелия ушла топиться.


    Явился Миру новоявленный

    Шекспир. –– и в пыль.


    Теперь лежит под плинтусом

    затасканной, развёрнутою книгой.

    Зачитан тараканами до дыр,

    мышиною вознёй затискан.


    Поэта метафоричный Мир

    необозрим –– как моря синее.

    Чистосердечный всплеск волны.
    Листают чайки белые страницы.
    Его поэзии высокий стиль.

    отточен, неуловим, возвышен.

    Золотогривый Сфинкс зари

    хранит его покой непогрешимый…

    Снегопад посреди осени

    Со мной случилось это

    в прошлом Веке в Петергофе,

    Осенним вечером заваривался

    воздух крепким кофе.
    Я по аллее жёлтой брёл,

    передо мною великодушно

    и величественно расступались клёны.

    Я по колени утопал в багряном,

    кучерявом море.
    Как наважденье с неба снег пошёл

    сплошной, бесшумною стеною.

    Он густо застилал землю, траву

    и пламенные кроны клёнов.

    Так мамы пеленают нежно

    своих детей новорождённых.


    Всё низкое, убогое, земное

    Всевышний видимо хотел облагородить,

    укутывая провинциальный городок

    в пушистый мех мелодий.

    Под снегопадом ярко багровели

    широкие ладони клёнов.


    Я шёл нехоженой тропой порошей

    и зарифмовывал снежный потоп,

    как заворожённый, навеянные образы

    прилежно упаковывал в сугроб блокнота.


    А по аллее белоснежно–жёлтой

    навстречу мне летела девушка, похожая

    на Белоснежку среди парящих гномов.

    Она мне показалась такой родной,

    такой знакомой.
    Хотелось к девушке приблизиться,

    и поделиться с ней своим восторгом,

    признаться ей во всём.
    Но по природе я был застенчив очень.
    И всё же, как хорошо,

    себя вдруг легкокрылым вспомнить:

    точно в том детстве светлом, невесомом,

    будто в распахнутом, просторном Доме,

    где всякая фитюлька–пустячок

    огромности синхронны.


    Где за окном

    растут, как на дрожжах, сугробы.

    Где листьями ладоней машут

    доброжелательные клёны.

    А высоко на жёлтых кронах

    восседают в капюшонах

    чёрные вороны.
    И снег идёт молочным

    нескончаемым потопом...

    * * *
    Январские вьюги, морозные зори.

    Скорые проводы на скользком пороге.

    Обнимемся наспех и не встретимся более.

    Поцелуй на морозе крепче и звонче...


    Звёзды на небе –– обморок ночи...

    Медведица жмурится ковшом из берлоги.

    Здесь звери живут в тесных сугробах.

    Крепчают характеры на мёрзлых дорогах.


    Я сам в этот образ влез с головою:

    работничек гордый, роющий воздух,

    ищущий выход. Медведь мне в подмогу.

    Заткнуть рот снежком и не пикнуть от боли.


    Сопли–сосульки –– как бивни под носом.

    Терпеть, стиснув зубы, копиться без пользы,

    всегда где–то возле, с краешка, сбоку.

    Из преисподней сочиться любовью...


    Что остаётся –– поверить и только.

    Словцо взять наощупь, как птицу за горло.

    Строчить день и ночь без выгоды повесть,

    закончив, порвать и в печь бросить клочья.


    Так может сорваться с резьбы предрассудков,

    чем розги мочить, чинить суд беспробудно?

    И чтоб не толочь пустоту в тесной ступе,

    без лишних прелюдий открыть сердце другу…

    * * *
    Обсели голуби мне голову и плечи.

    Я в этом птичьем городке всегда навеселе.

    Что я скажу, когда Его случайно встречу?

    Птенцу хохлатому преподнесу поесть.


    Мне подарили жизнь, чем мне ответить?
    Поговори со мной на птичьем языке.

    Я, как и ты, по–человечьи не умею,

    мне по теченью легче течь.

    Полей меня из лейки, если ты предтеча.


    Я библию читал, когда на свете не был.

    Теперь сами собой листаются страницы лет.


    В мой городок затёк вишнёвый вечер.

    Фонарики, как виноград пылают в темноте.

    Что я скажу, когда Его случайно встречу?

    Птенцу хохлатому преподнесу поесть.


    Мне подарили жизнь, чем мне ответить…

    Воркуют важно голуби на голове.

    Весенний плач

    Ни дать, ни взять.

    Солнце висит на воздусях,

    сжигая на корню сомненье и печаль.

    Весенний ветерок пьёт ожерелья

    слёз с лица.


    Уже гнездятся журавли в словах!

    В глазах мольба...


    Пылают на щеках два чёрных сургуча.

    По швам трещит лицо –– суровая печать.

    Текут чернила из дырявых глаз

    на снег –– на белую тетрадь.


    Пришла весна. Молись, палач,
    встань на колени

    в снег, как чёрный грач!

    Довольно врать, рубить с плеча,

    сорви маску с лица –– и плачь.


    Мир тронулся!

    Густеет чёрная вода.

    Рванула вдоль берегов река,

    пошла крушить плотины льда.

    Весна пришла! Резвится детвора.
    Капель звенит!

    Весь Мир смеётся в солнечных слезах.

    И ты клянёшься, как дурак –– что никогда

    любимую Снегурку не предашь.

    Но быстро тает юная красавица

    в твоих руках…


    Весна причастна ко всему:

    к любви несчастной,

    к бегущим по щекам ручьям,

    к зарплате нищенской врача,

    к горланящим грачам,
    к Саврасову, что пьян ненастьем.

    Весна пристрастна! ––

    ей даже жалко палача, который плачет.

    Его горючая слеза расплавит сталь

    и буйны головы летят на плаху.
    Гиена со слюнявой пастью

    лежит в сторонке в ожидании

    куска –– и лижет лапу.
    Богач на стрёме. Ждёт расплаты.

    Не прочь поплакать за компанию

    с тобой в канаве, увяз в весенней

    слякоти с огромным чемоданом баксов.


    Дело табак!

    Роет себе могилу старый крот.

    Он от роду слепой болван

    или учёный полиглот?

    Не знаю толком.
    Писать ли дальше, есть ли к тому спрос?

    Пожалуй, нет –– тогда порву и брошу...


    * * *
    Уснёшь, забудешься,

    очнёшься светлой ранью.

    Мёртвой воды глотнёшь,
    живое тронешь пламя...
    Аккорд задет.

    Неведомое стало явным.

    Та правда легче утренней

    росы и твёрже камня.


    Встаёт восход видений

    живой воздушной тканью.

    Блуждает облачко по небу,
    словно одинокий ангел.
    За далью даль

    и дальше без конца и края...

    Пульсирует под сердцем дар,

    как клад сакраментальный.


    Ещё один порыв в безвестность канет.

    Дожил до сорока –– рекорд поставлен.

    Песнь

    Пенится весенняя песнь



    в брызгах душистой сирени!

    Сносит её по течению снежинками

    цветов –– пузырьками мгновений,

    минуя зелёные берега, мимо

    витиеватых растений.
    Быстро бежит река времени

    под рулады и трели соловья,

    под трескотню цикад и кузнечиков.

    Цепляется весенняя песнь за корни

    коряг, царапается об иглы репейников.
    От такого красноречия узников трав

    камни ворочаются в земле неуверенно.

    Катятся слёзы из их безресничных глаз.

    Камни обречены на вечное бдение.


    А соловьи заливаются до щекотки

    в ушах в солнечных брызгах сирени.

    И речка –– как девочка, бежит по камням,

    Отражаются облака в её душе–зеркале.


    И вибрируют на воде пружинки трав,

    точно витиеватые строчки этой песенки…


    Язык у лесных глухарей без костей.

    Тараторят они между собою куплеты.

    И соловей им вдогонку выстреливает

    пулемётную трель. В весеннем лесу

    не перечесть певчих поэтов.
    Места на ветках здесь хватит всем.

    Только держись за свирельку крепче.

    И не корчи из себя гения, птенец,

    не смеши Бога на небе!


    Эта песня! –– птица Феникс,

    вырвется из уст и летит от меня

    к тебе, верещит весело.

    Я знаю, ты с большим интересом

    ожидаешь меня с того берега.
    Смотри-ка! ––

    как над нашей песенкой

    потешается старый трухлявый пень.

    Пенится поганками, хохочет и чешется.

    Крошится на землю трухою сплетен.
    «Кхе–кхе–кхе…»

    Сносит хилый смех вниз по реке:

    в ладье аборигена, по изгибу женской

    ноги –– к истоку священной ненависти,

    тащит в волосатую брешь сатаны,

    в пещеру к Кощею Бессмертному.


    «Кхе–кхе–кхе!» –– давится смехом

    завистливый и фальшивый лицемер.

    Ап–чхи! –– и мордой в трухлявый пень,

    с пеной черёмухи на губах и с песней…


    Глядишь –– уже примеряет

    на себя твой мозг муравей.

    И кости твои пошли в дело,

    на строительство муравейника.


    А душа твоя где?

    Вон она плывёт вниз по реке,

    зайцем у деда Мазая в ладье.

    А под днищем скребутся лещи ––

    неисполненные мечты и надежды...
    Сносит терпение по течению:

    огибая водовороты бережно,

    бусинками брусники

    в сон сиреневой нежности,

    по изгибу крыла ангела грусти,

    к берегу успокоения,


    в немоту высшего предназначения…
    Без страха и сожаления

    поднимается душа в небо

    над искристой речкой–девочкой,

    над сиренью, над макушками леса,

    над куполом Шуваловской церкви.

    Всё выше и выше –– оставляя

    дорогих и близких…
    Что же это такое –– «Настоящее?»

    Заставляющее истуканов–идолов

    выражать себя, хоть криком неистовым!
    Хоть лягушкой

    глупышкой –– но квакать.

    Царицами болот –– но властвовать.

    А по ночам такие рулады закатывать,

    что звёзды на небе зардятся

    и от зависти в болота попадают.


    Но что это над лесом дымится?
    Лягушачья шкура что–ли в печи горит,

    сброшенная с плеч Василисой Вселенной,

    или это песня зари осветила

    макушки деревьев?..

    * * *
    Лохматый жёлтый клён

    на перепутье четырёх дорог,

    окрестного оркестра дирижёр,

    рисует виртуозно музыку смычком


    и сыплет солнечной листвою в лужи.
    В багряном золоте, по пояс в облаках,

    осень кроит шатры густых дубрав,

    творит реальность –– просто ах!

    Что дай нам Бог понять

    её высокую натуру.
    Сам Бог её целует в мокрые глаза.
    Горит лицо в рябиновых слезах

    у Музы–цапельки моей, которая

    на шатких каблуках бежит

    по рыхлым лужам.


    Я с нею прожигаю жизнь

    перед толпой зевак, напялив

    с бубенцами шутовской колпак.

    Под дрязги нищего дождя

    Муза моя танцует.
    Потом несу малышку на руках

    по лестнице пожарной на чердак.

    Её я водружу на сломанный верстак,

    подняв клубами пыль до потолка,


    и мотыльками золотыми заискрит

    чердак. И тут свершится чудо!..

    Слеза

    Такой сюжет. Октябрь и тюрьма.

    Я был там гость –– точней кусок дерьма.

    Меня начальники из лейки поливали.

    Я рос, как овощ октября,
    на розовом лице резвилась слякоть…
    Маячил за решёткой надзиратель без лица.

    Буравил осуждённых оловянными глазами.

    Ключами бряцал молчальник–истукан.

    В соседней камере ехидно крякал Каин.


    Такой сюжет. Тюремная стена

    непроницаема тверда. И я ей враг.

    И некуда бежать. И тут спасительница,

    моя слеза, рванула –– прыснула из глаза.


    Стена не выдержала натиска ея –– и пала.
    Зиял разодранной дырой провал,

    откуда улыбался голубою далью океан.

    В лицо ударило свежей прохладой.
    Шли волны изумрудными полками на меня.

    И ветер волосы трепал и завивал кустами.

    На берегу разобранный рояль играл.

    Кружили чайки, а те по клавишам шагали.


    Вот так, слеза не по годам росла.

    На перекрёстках ноября крепчала.

    Скользила в январе по ледяным щекам.

    Била из синих глаз весенними ручьями.


    А в мае месяце –– моя слеза

    душистым ландышем цвела и пахла!

    В её глубинах укрывался грозный океан.

    Из детских глаз божьей росой она сверкала.


    И вот октябрь. И стена

    грудой камней у ног лежала.

    Со мной прощалась навсегда слеза,

    мигая каплей–ландышем из океана.


    Такой сюжет. По небу плыли облака.

    И чайки восклицая отрывались с клавиш!

    И ангел белыми крылами трепетал,

    слезами счастья умываясь…


    * * *
    Ветреному мерину, сколько мне отмеряно?

    Где ты моё времечко –– на опушке

    леса ли –– или в речке–девочке?


    Детство моё летнее… По сосне за белкою.

    Завивает­­­ времечко волоски на темечке.

    Ветер нежно сердится, треплет воду, сетует...

    Отвернулась, верная, –– и пошла–поехала

    сечь сердечко стрелочкой. Разгонялась

    в колесе –– беды бы не наделала.

    * * *
    Сестре Леночке
    Осенняя пора. Такая драма!

    По тропке лиственной и вязкой,

    под похоронный марш дождя,

    шагают стройными рядами

    по вертикали дерева.
    О неизбежном

    шелестят, предупреждают:

    красноречиво жестикулируя ветвями,

    исполнены признанием перед нами,

    швыряют в небо на прощанье

    свои горящие сердца!


    Под вихрем золотого листопада

    моя сестрёнка младшая срывает маску.

    Её лицо горит в рябиновых слезах.

    В глазах упрёк: «Куда ушла

    от нас родная мама?»
    Куда?..

    Один лишь Бог про это знает.

    Сестрёнке было десять лет,

    когда мамы не стало.


    Года промчались виновато.

    Осталась затушёванная память,

    где наша мамка вечно молодая.

    нам улыбается под листопадом

    в рябиновых слезах…

    * * *
    Гора рождает небо голубое

    легко, непринуждённо...

    Когда бы можно, так же вольно,

    отдаться творческому росту! ––

    плыть по реке на брёвнышке, как ёжик,


    А из тумана тебе кивает мама–лошадь.
    Из зеркала реки глядят берёзы.

    На ветках в жёлтых кронах, рядком

    сидят вороны в чёрных капюшонах,

    блюстители закона, прокуроры.


    Склонились ивы осуждённые

    и плачут серебром на воду.

    Река берёт в залог

    их трепет нежной кожи

    и сохранит до скорого тепла,

    под зыбким водным флёром.


    В низинах гор горюют гномы

    задрав заплаканные морды.

    Над ними вещают великаны–горы.
    А над вершинами в зенит восходит солнце.
    Потратив вхолостую много сил

    с горы спускается Сизиф разбитый.

    В клубах злорадной пыли, как метеорит

    со свистом его камень бороздит долину.


    О, совершенство, совершись! ––

    приди на помощь бедному Сизифу:

    открой пред ним бескрайние Миры,

    всели в него надежду, веру ум и силу.


    Осенний воздух поэтичен и речист,

    наполнен глубиной и высшим смыслом.

    Осень ландшафты озарила, сыплет серпантин.

    Гуляет в кронах окрылённый небожитель…


    И пахнет сладостно и остро

    оливковой листвой и пряной волей.

    Клин журавлей курлычет над погостом.

    Посеребрённая трава звенит

    росою колокольцев...
    И вот уже весна. И ты как ёж

    плывёшь на брёвнышке по вешним водам

    мимо цветущих берегов, щебечущих птенцов,

    На ветках рук деревья над водою

    держат гнёзда.
    Гармонией наполнен лес цветов.

    Земля набухла хлебом свежеиспечённым:

    Горячая буханка обожжёт ладонь.

    И ты её разломишь и посыплешь солью.


    В капле росы мелькнёт

    небесный лик пречистый.


    Загнали тройку–Русь,

    восставшие сыны Отчизны!

    Уже горит над Миром пророчество зарницы.

    По небу мчится Фаэтон в горящей колеснице…


    * * *
    На пустяки

    потраченное время зря,

    решило удавиться в ванной.

    Каждый горазд кольцо его разжать.


    По всей земле оргазм...

    Кап–кап –– каплет из крана.


    От разговоров–лобызаний

    трещит слюда лица.

    Слова, слова, слова! –– и

    мордою в салат…


    Оса корысти скользит

    на пузе по лезвию ножа.


    Безногий инвалид –– кастрат

    войны в угол загнал себя.

    Его бы пожалеть. А ты, как сфинкс,

    глядишь –– во все концы Земли.


    Терзают беспощадно нас контрасты.

    Нашла коса на камень! –– брат на брата…


    Подкошенные, падают сердца.

    Звенит вдогонку дребедень,

    стреляет из берданки.

    Успеешь крикнуть:

    “Мать твою!” И в яму…

    * * *
    Веками тонул в траве

    от скорби почерневший камень:

    в землю лицо зарыв, стонал и выл

    подло убивший брата Каин…
    Над ним кровь Авеля

    набухла почкой бузины.



    Потом сгущалась
    ночь томительно и властно.
    Застыло время в бездонной пустоте.

    Погашенный костёр чадил витиевато.

    Дым синим призраком ворочался в золе.


    Хотелось вырваться из плена предрассудков.
    Взять под уздцы ретивого Пегаса–жеребца.

    Открыться до конца единственному другу,

    ища в его глазах поддержки и дождя...
    Нас разбудили птицы ранним утром.

    Под натиском нахлынувшей стихии чувств

    друг разжигал костёр и дул на угли,

    обезоруженный, разутый,

    весь в саже и дыму.
    Потом светилась радуга над лугом.

    В лучах зари сутулился Иисус,

    будто мыл ноги послушнику Иуде.

    Из глаз струилась ясная лазурь.

    Ландышевый сон

    В тени каштана, в душистой гуще трав,

    под изумрудною листвою водопада

    он спал с колодцами открытых глаз,


    и слышал странный и нездешний запах.
    Его души необитаемый ландшафт

    плыл, как мираж из млечного тумана.

    Воздух, сминаясь, плавился и ландышами

    пах, переливаясь радужным сиянием.


    На сердце теплилась свеча

    на волоске от вечного начала…

    Счастливые катились слёзы по щекам.
    Душа ждала Великого причастия.
    Пред ним природа открывала закрома,

    где всё дышало жизнью первозданной.

    Цветами полевыми полыхал пейзаж.

    Повсюду копошились божьи твари.


    Вокруг чела зудела мудрая пчела,

    делилась с ним секретным знанием.

    Он соглашался с ней –– но тайный

    смысл её признания не понимал.


    И ландыши так сладко пахли.
    Могучей кроной прикрывал его каштан.

    Земля всей мощью первобытною дышала.

    Он впитывал, как губка, этот щедрый Дар.

    Невыразимое пытаясь выразить словами.


    Неведомая сила каждый миг

    в нас пробуждалась из далекой правды.

    И очень жаль того, кто сник,

    кто не поверил свету,

    как признанью...

    * * *
    Сужденья наши, сказал философ,

    “Ничего не стоят.” Все “за” и “против”

    гуськом по кругу друг за другом ходят.


    Другой раз из ладоней ангела попьёшь такое…
    А то насекомое боднёт –– и ты уже такой же...

    Из века в век –– и день и ночь,


    бессмертие куём из радости и боли.
    То в жар кидает, то под лёд –– но
    никакая смерть не разуверит в этой доле.

    И вот конные насекомые с копьями


    наперевес идут строем по потолку,
    по стенам крохотной каморки, где я лежу
    на третьей полке –– и меня немного трясёт
    под стук колёс в плацкартном вагоне.

    Это случилось со мной не понарошку.

    Родина призвала меня служить
    на Северный Флот. А я напился
    с одногодками и под стук колёс
    упал вниз головой с третьей полки.
    После чего товарищи матросы
    меня стали называть Пилот.

    * * *
    Ещё я помню тот волшебный сон:


    весенний запах опьяняющий сирени,
    сквозь листья солнце лилось в водоём.
    По солнечной реке нас уносило по теченью.
    Она невинно, нежно улыбалась мне.

    Её лицо светилось целомудрием нездешним.

    На зеркале воды дрожала её тень,

    из глубины манили косяки созвездий.


    Кувшинки белые качались на воде.

    Река снежинками цвела и шелестела.

    Нас с головой накрыла снежная сирень.
    В лёгкой ладье нас уносило по теченью
    В тумане проступали бледные огни.

    Приподнимался занавес над бездной.

    Так дни за днями таяли, текли.

    Нас разделяли стены, города и веси.


    Скрёб по стеклу веткой сирени снег.

    Струился свет сквозь занавески.

    Зелёное растение цвело в горшке.
    И время замерло и пахло детством...
    Тихонько в келье сердца копошился шмель,

    великодушный маленький отшельник:

    берёг надежду до весенних дней,

    и верил в чудо Воскресенья.


    * * *
    Деньки–денёчки пролетают.

    Случается, мы умираем,

    жить даже не начав.

    Но прежде, чем с концами

    в Лету кануть –– хотелось бы

    в последний раз на осень глянуть.


    По тропке лиственной и вязкой,

    пройтись под ручку с милой дамой.

    Под листопадом кучерявым,

    укрыться от посторонних глаз.


    Обняв её за талию,

    признаться –– как она прекрасна!

    Зарыться в её рыжих волосах,

    близко почувствовать её дыхание

    и, встретившись глаза в глаза,

    испить из уст –– из родника

    её души духмяной.
    Потом так нежно и приятно

    из красного и бархатистого футляра

    достать шедевр –– скрипку Страдивари.

    Изящный инструмент взять боязно руками.

    Непостижим великий замысел Творца!
    Казалось бы –– как просто,

    води себе смычком туда сюда.

    Как тот "Скрипач зелёный" с полотна

    Шагала –– который и не знает даже,

    как скрипку правильно держать.
    Но он под листопадом, со всею страстью,

    смычком витиеватым протыкает порхающие

    листья и даже разгоняет облака.

    И надо же, нечаянно заденет

    за живое классика–аристократа,

    который в чёрном фраке выпрыгивает

    возмущённо из оркестровой ямы,

    так бурно реагируя на фальшь.

    Когда такая осень, как здесь промолчать!
    Кто остановит безудержное

    первородное стихийное начало,

    художника Марка Шагала? ––

    который радостно и как попало

    из тюбиков выдавливает масляные краски.
    Перед холстом фехтуя,

    словно дуэлянт со шпагой

    Шагал кистью наносит точные удары

    и растянувшись на шпагате, разит врага!

    Вся классика пред ним дрожит от страха.

    Скрипки скривились, загундосил контрабас.


    А там, по улицам, под пулемётный град

    и грязный мат, идёт народ свергать монарха.

    Великая Россия унижена,

    и изнасилована грубым хамом.

    Лежит в канаве барыней с безумным

    взглядом, вся в ссадинах и синяках...


    Такая драма! Все храмы в шрамах,

    набок купола... Война у нас в сердцах!

    Нас страсти с потрохами пожирают.


    А у творца–Шагала

    набор кистей и ящик с красками.

    В сияющих его глазах ребячество и радость.
    Эх, нам бы так! –– поверить в это счастье,

    творить добро, всего себя до капли,

    без остатка на белый холст отжать.
    Но суррогат –– чужой диктат

    и тяжесть бремени, и догмы

    косных знаний природе нашей

    раскрыться не дают, мешают.


    И как здесь устоять,

    когда осенней светлой ранью

    сквозь золотые листья

    солнце прямо в сердце ранит.


    Будь ты хоть в храме в черной рясе

    или рубаха–парень с барыней в канаве,

    будь ты хоть классик с веником из бани,

    судьба тебя, проказника,

    из под земли достанет.
    Так что мальчишки и девчата,

    мораль сей басни, как рояль на шпалах.


    На клавиши ложатся

    золотые листья, словно пальцы

    прекрасной дамы в роскошном платье.

    Слетает музыка печали с белых клавиш,

    как чайки с плеч и рук её изящных.
    Навстречу со свистом

    мчится электричка, зубы скаля.

    Деньки–денёчки пролетают.

    Едва успев взять ноту "Ля,"

    случается, мы умираем,

    жить даже не начав...


    * * *
    Реален Мир,

    и этот миг, и этот летний вечер.

    Реален свет мерцающий во тьме,

    и шелест листиков–монет,

    и выплывший из зелени,

    как водолазик, слепень.


    Под изумрудным лунным светом

    в стеклянном склепе вечера

    берёзы теплятся, как свечи.
    В окне просвечивает сквозь занавеску

    изящный женский силуэт.


    А вон мужчина, стоящий на крыльце,

    прикуривающий нервно сигарету.

    Дым синей ниткой вьётся к небу

    и пепел крошится в тишине.


    Реален этот человек,

    похожий на обугленную

    головешку, тихонько тлеющую

    под звёздным, летним небом…

    * * *
    Меня кентавр будет по утру,

    потом таскает на себе по океану,

    копытом разбивая изумрудную волну.

    Брызги летят, как грозди виноградин!


    Из глубины выныривает с рыбою во рту

    моя любовь –– зеленоглазая русалка.

    Другого не дано, я с головою

    ухожу в кишмиш стихов,

    как ненасытный Ихтиандр.
    Над градом Питером

    штормит, вздымается пучина.

    Волны захлёстывают брег Невы.

    Под градом брызг на лапах мускулистых

    могучий Сфинкс величественно возлежит.
    Его лицо озарено пронзительною мыслью.

    Он ясновидецем сквозь времена глядит.

    Волны идут на штурм ––

    как та толпа безликая на Зимний.

    Революционные блистают яростно штыки.
    Так целые цивилизации гибнут.

    А волны движутся, вздымая новые полки.

    За ширмою мечут кровавую икру налимы.
    Их чёрный бизнес простым людям до пи...
    Улитки растащили паруса на нитки.

    Малина зреет в душах молодых.

    Поскрипывают музы в мыльных операх,

    как мухи в паутине. Под изумрудный

    плеск волны старухи воют у корыт.
    Кораллами порос, лежит на дне “Титаник.”

    Скольжу по палубе его затопленной мечты.

    Дельфиний писк мне ближе и понятней.

    Икринки рыб я собираю на язык.


    Пишу стихи –– гну буковки губами.

    Оборванные нити мыслей стягиваю в узелки.

    Брожу по дну –– рою моря и океаны,

    жемчуг ищу на самом дне души.


    Я потрясён наличьем бессердечных истин.

    Величием назойливых личинок удивлён.

    Там на пиру абсурда рыщут золотые львицы.

    Накрыл монетами стальными Землю шторм.


    Осень–актриса поджигает листья.

    Волны захлёстывают каменистый мыс.

    Под градом брызг кричат Марина, Дина,

    Агриппина: «Ауу, жених, откликнись, отзовись!»


    Так плачет Ярославна

    под хлёсткой плетью ливня.

    Ждёт князя Игоря, за горизонт глядит.

    Колышет грудь волна, меж ног лоснится тина.


    Сквозь мутный мозг обид не видится ни зги.
    В морской пучине тонут отважные мужчины.

    Волны швыряют судно на её скалистый мыс.

    Привязан к мачте отчаянный герой отчизны

    безумец Одиссей, пытается спастись.


    Свирепые Сирены взасос его целуют.

    Русалки–музы тянут руки из глубин.

    Какие там ещё чудо–миры сокрыты втуне?

    Возможно ли постичь или осмыслить их?


    Не заблудиться бы в изгибах этих мыслей.
    Воображение несёт,

    как тот корабль на мыс.

    Море штормит, ломает мачты истин.

    Сокрыта от посторонних глаз

    подводная жизнь скалы.

    * * *
    Быть может, ты ещё не жил:

    лишь рефликсировал, табак курил,

    на клавиши компьютера давил…


    Ты слышал –– как за окном дождь

    моросил по оголённым проводам,

    по нервам, напряжённым струнам жил.
    И ты, как дождь, всю жизнь пилил,

    под острою иглой кружил

    запиленной пластинкой.
    И что теперь? Ты с головы до ног

    насквозь промок. Капля зависла

    с козырька и в лужу –– шпок…
    Под каждой остановкой кроется подвох.

    Что не случилось, не произошло,

    восполнит кто?

    Признание ворону

    По осени Слова

    горят соломой –– а то

    как жёлуди крепки и долги,

    висят бесхозно на ветках–строчках.


    Берут их птицы в клюв и высоко возносят.
    И я хочу рвануть в полёт,

    но держат корни. Вон гордый ворон

    под жёлтой кроной самоотверженно

    удерживает круговую оборону.


    Открой мне правду, чёрный ворон:

    кто я? –– поэт, художник или клоун,

    с разорванным лицом, с улыбкой идиота,

    с какого рухнул дуба жёлудем?


    Проходит всё! И эта золотая осень

    в земле перегниёт. Зима придёт.

    И это Слово –– как яблоко хрустит, в рот

    не вмещается, краснеет на морозе.


    Сребрятся в снежном вихре

    образы–фантомы…


    И вот Весна

    звонкой капелью огорошит!

    Слезами радости растопит лёд.

    Родник её поэзии горячею струёй

    сердца живых прошьёт.
    А в мае Слово набухает липкой почкой.

    Бывало, выпрыгнешь в окно

    и босиком по солнечным осколкам

    бежишь весёлый, озорной.


    И на тебя со всех сторон

    в бинокли смотрят.


    И зрячий и слепой все за одно.

    И даже шизокрылый насекомый

    присядет осторожно на твоё чело.

    И ты его любя ладошкою прихлопнешь.


    И даже тот, кто корчит из себя героя:
    кто очень озабочен эффектной позой,

    штампуя день и ночь одно и тоже,

    штанов сносив на сотни лет вперёд,

    уже не верит никому и ни во что.


    И даже он готов пойти на всё:

    лишь бы она весенним, тёплым днём

    ему навстречу выбежала

    в голубой сорочке, светясь,

    как солнышко, веснушчатым лицом.
    И волосы её растрепанны, как строчки

    этих беспечных, непричёсанных стихов...


    Сын озера

    Заснул мальчишкою.

    Проснулся –– с бородой старик,

    в сугроб тоски тесно затиснут…

    Зима мела во все концы Земли.

    Скулила вьюга –– белая волчица.


    Со мной случилось это вопреки.

    В стихи –– как в прорубь

    с головою провалился.

    Сквозь лёд просвечивала азбука зари.


    И я в бугристый потолок башкою колотился.
    Закованный в студёный кокон ледяной воды,

    в зернистом твороге утопленником рылся.

    О лезвия страниц я резал кулаки.

    Тисками голову сжимали ледяные мысли.


    Смотрели рыбы на меня из глубины,

    глазища выпучив, во рты набрав

    густой водицы… Потом не помню.

    Меня спасли бухие рыбаки,

    из проруби баграми выловили.
    Воздух искрил в алмазных гвоздиках зари.

    Над горизонтом на морозе багровело солнце.

    По берегу сребрились струнки–камыши.
    В моей крови взрывоопасно закипало слово!
    Вот так меня спасали от тоски стихи.

    Заснул мальчишкою. Проснулся

    на снегу озёрной рыбой…
    Совет –– не берегись неведомых глубин.

    Бывает, нужно с треском провалиться!

    Себя, хорошего,

    из кожи вытряхнуть на белый лист.

    Глядишь –– отлипнет мёртвое,

    живое возродится.


    * * *
    Если это любовь ––

    хоть с камнем на шее в омут

    её брось! Она из воды выпрыгнет

    как мячик в солнечных брызгах,

    с неотразимой улыбкой

    и с рыбой во рту…
    А если нет.

    Будет озираться из-под ресниц

    тростника блудницей–нимфеткой,

    стреляя угольками глаз.

    Чиркнет спичкой по сердцу,

    прикурит сигаретку –– и резко

    выпустит тебе в лицо дым едкий...
    * * *
    Мои поцелуи,

    хрупкие снежинки

    осыпают тебя всю,

    от прикосновений их

    ты раскачиваешься

    балеринкой,


    как на стебельке кувшинка.
    От твоей улыбки

    во мне просыпается композитор,

    играющий на тебе, как на скрипке.

    Ты искришь и щебечешь

    весенней птичкой:
    и при этом

    на твоей головке

    встают дыбом косички,

    и при этом крылышки–банты

    дрожат энергично.
    От твоей любви

    у меня сносит крышу!

    От твоих бурных признаний

    я могу умереть –– а могу

    провалиться в трёхлитровую

    стеклянную банку.


    И там замариноваться

    вместе с грибами!


    У меня ничего нет, кроме тебя,

    кроме этой радости сочинять

    весёлую, весеннюю сказку.

    И пусть тебя не огорчает,

    что ты не со мною рядом.
    Эти слова преодолеют

    времена и пространство.

    Любовь нашу не разлучат

    расстояния.


    P.S.
    Ты такая красивая и смешная, в моей маленькой сказке: льёшься музыкой слов – разноцветных фантазий! Волны строк быстро катятся. Над горизонтом солнце сияет. Синяя даль и ветер желаний нам сердца освежают. Наш кораблик качает. Я стою у штурвала. Ты поёшь и танцуешь на палубе под парусами, голоногая, как мальчишка в тельняшке. В этом Миpе нас мало, ты да я...

    * * *
    Родись во мне весенним днём?

    Твори свой Дар, дари с любовью.

    Нагнись ко мне –– узнаешь боль.

    Очнись во мне святой водою…

    Самая обыкновенная история


    1
    Я расскажу историю одну:

    герой её свалившийся

    с луны поэт–мечтатель.

    Он был забавой дураку,

    а умников загадкою дурачил.
    Он жил на то, что Бог подаст,

    в квартирке небольшой,

    заставленной холстами.

    Пропахнув краской масляной,

    счастливый засыпал. А просыпался

    под натянутыми туго парусами.


    Он дружбой дорожил.

    Друзей восторженно встречал,

    с порога фонтанировал стихами!

    Из сумок сыпалась на стол еда.

    Стаканов, как обычно, не хватало.
    Осенней слякотью штормило со двора.

    На окнах шторы раздувало парусами.

    На лоджии, словно на палубе большого

    корабля, друзья в тельняшках, чокаясь,

    травили анекдоты, байки.
    Октябрь –– мачтовый фрегат

    скрипел бортами у причала.

    Свинцовая волна хлестала через край.

    Отчаянно крича, метались чайки.


    Захлёбывалась листопадом русская Земля.

    Так, безутешно надрываясь, вдовы плачут.

    Российские дороги все размыло в грязь.

    Из луж всплывали водолазы.


    Но, если шутки ради, штанишки засуча,

    в ту грязь глазастую войдёшь по–крабьи,

    боюсь, по горло ввязнешь –– и небеса

    не вытащат, а только вымочат по–бабьи.


    Себя не пожалев и наш герой

    спешил на помощь по дощечкам шатким,

    теряя равновесие бегом –– опасности

    навстречу открыв забрала.


    2
    Однако, –– у нас, у русских,

    крутая историческая правда!

    Она нас тащит за собою по этапу.

    по бездорожью костлявой клячей.


    И ты в горбатый плуг вперясь

    бредёшь за клячею по рыхлой пашне,

    расслаивая лемехом грунт свежего вранья,

    напичканного жирными червями…


    Ту правду

    найдёшь в прокуренном бараке.

    Она висит под лампой на шнурке, полунагая

    в приспущенных чулках, с гримасой обезьяны.

    Застыли в восклицании стеклянные глаза.
    Куда бежать от этой страшной правды?
    Бежать в дремучий лес? –– царапаясь

    сквозь можжевельник. Вернуться в детство.

    Залезть на дерево поближе к небу –– и там

    в гнезде укрывшись зеленью, естественно

    журчать в свою свирельку...
    Так наш герой хотел вернуть себе дар речи.

    В груди, как в птичьей клетке, билось сердце.

    Он дверцу распахнул и выпорхнула песня!
    Так ясность глаз

    и рук его распахнутые реки

    такое говорили! –– что плавились

    над ним мечи противоречий...


    И те листы осенние, румяные сердечки,

    к нему, как бабочки слетали вдохновенно!

    О чём по–человечьи щебетали с ним?

    Пойми, читатель, сам.


    А если мне не веришь,

    спроси у Музы–марсианки,

    которая расталкивая миллионы жал,

    вошла в душу поэта –– как вулкан.


    Так к горлу подступила лава.

    Очнулась музыка в словах…

    И он не выдержал –– его прорвало.

    Душа, как сумасшедшая, пошла по швам!


    Стихия слов

    обрушилась на белую тетрадь

    без правил и без знаков препинаний.

    Стихи –– как Ниагарский водопад,

    вздымали пену белоснежную бумаги.
    Тут надо сделать паузу.

    Друзей–собратьев дрогнул стройный ряд.

    Волною смыло всех упрямцев несогласных.

    А потому что со стихией бесполезно воевать.


    Жизнь закаляла. Октябрь–театрал

    для каждого кроил характерные маски.

    Кто–то в кленовых листьях утопал.

    Кто–то, чтоб прокормить семью,

    пахал, как каторжанин.
    И наш герой, как мог, так выживал.

    На стареньком диване плыл по океану.

    То размышлял с Паскалем, попивая чай,

    то погружался в томик Мандельштама.


    Натягивал холсты, краски мешал.

    Стирал карандаши о белую бумагу.

    Жестокую реальность в сказку претворял.

    Трудился день и ночь усердною лошадкой.

    3
    Но где тот сокровенный Человек,

    собрат? –– умеющий почувствовать,

    понять, до самой сути докопаться!

    Не могущий молчать –– способный

    искренне признаться?..
    Кто верит, ищет –– тот найдёт!
    Любовь придёт, когда её не ждёшь,

    обрушится, и пикнуть не успеешь.

    Она лавиной снежною накрыла

    с головой и нашего Емелю.


    Смешной, он из сугроба на неё смотрел

    из–под заснеженных, колючих веток ели.


    А если быть серьёзным,

    её он встретил на Новогоднем вечере

    в Русском Музее, куда устроился работать

    маляром –– где у Великих мастеров

    учился рисовать и верить.
    Той Новогодней ночью

    под звёздным небом

    он шёл влюблённый

    по сиреневому снегу.

    Душой тянулся к ней

    единственной на Свете.

    Она ему звёздой мерцала с неба.
    И чудный смех, и свет её очей,

    весь образ её нежный он нёс,

    как драгоценность в своём сердце…

    В 1985 году это письмо без изменений

    было отправлено героине этой поэмы,

    Алисе, сотруднице Русского музея.

    На Новогоднем вечере ёлка светилась гирляндами и игрушечной мишурой. Играла дешёвая музыка – но мы старались изо всех сил. Я пригласил вас на танец и вот тут понял, что между нами стена. Зачем пытаться её преодолеть, если тебя там не ждут. Потом была ночь – пушистая, сиреневая... В студёном воздухе искрился конфетти–снег. Ноги, словно чугунные утюги, разгребали пугливую тьму. И вот мой дом, где всегда тепло и спокойно. Спящую комнату ослепил электрический свет. Я подошёл к зеркалу: "А если зеркало врёт? Значит, видим мы себя совсем не такими, какие мы есть!" Эта мысль выпорхнула из моей головы легко и свободно. Я приставил указательный палец к виску и...


    * * *
    Потухшей памяти зола.

    Одышка копотью.

    Злорадством зорь подожжена!


    В углях чёрт корчится…
    Венок терновый

    пьёт весок клыками острыми.

    Парит над Миром человека–Бог

    с крылами–брёвнами!


    Облитый океаном слёз

    немой пророк зрит озером…

    На землю сыплет спелый дождь:

    колосья жнёт –– колотит зёрнами!


    Родимый голос: “Иисус воскрес!..”

    Под крышею воркуют голуби.


    Крест опустел.

    Звезда глядит с небес.

    Душа порхает над Голгофою…

    Потеря друга


    Чару догу
    Снится мне или снюсь я кому,

    захлебнувшимся эхом

    в небесной лазури?

    Берегами Шувалова плавно кружу

    в бирюзово–осиновых струях…
    Сих порезов не счесть.

    Льётся кровь с молоком

    и снежок шебуршит чешуёю.

    Явь ли это или озера сон?


    И ручьи зубоскалят повсюду.
    Будто снежная щука глазами ревёт,

    вся обглодана, кости наружу.

    Ртом зубастым стучит, крошит лёд.

    Умоляет: «Не губи, отпусти,

    я тебе отплачу по заслугам».
    Боже мой, ё–моё! То весенний потоп

    в хрусталях кровеносных сосудов.

    Так крошится под натиском

    солнца сугроб, охреневший

    от струй –– пересудов.
    По весне этот снег, как гремучая соль.

    Режут пальцы ледышки–чешуйки.

    Я у щуки прошу: «Отыщи мне его!»

    Как я мог отвернуться от друга?


    Боль как боль –– как ножом по стеклу,

    а потом истолкут мелкой крошкой...

    Или я тугодум с деревянным лицом

    разъезжаюсь на ртутных подошвах.


    Словно ослик сутулый,

    мой Чар, верный пёс

    на снегу резвится весёлый.

    Я смотрю на него –– и лицу горячо,

    по щекам льются жгучие слёзы…

    Поэзия


    Опустилась с небес, засмеялась туманно,

    мой чердак засверкал голубым звездопадом.

    Я её распознал среди пыльного хлама ––

    с губ её пил слова графоманом–гурманом.


    Я её рисовал на холсте и бумаге ––

    строки–стебли сплетал, строил звёздные замки!

    Я не ждал за труды ни любви, ни награды,

    я с Поэзией спал на диване компактно…

    * * *
    Честнее и справедливее

    моего муравья никого на свете нет.


    Это знают все: евреи, хохлы, и чеченцы,

    и российский президент –– который

    поставляет во все легионы нашей

    огромной Страны горючее и харчи.


    А мой муравей забаррикадируется

    у меня в зрачке –– и будет смотреть…


    А за бортом уже кипит апрель.

    Даже котам–террористам

    искристая капель обжигает морды.

    И ты в этот солнечный день прыскаешь

    на все четыре стороны, сочишься

    чувством –– как на тёрке овощ.


    Знаешь ли ты? –– что в это время года,

    заливное из языка жаворонка –– деликатес!

    Особенно вкусен салат из птичьих косточек.

    И восторженно голосит соло на всю округу

    соловей. А чёрный ворон, как всегда,

    чем-то недоволен.


    Мой неприметный муравей

    всё видит и слышит за километр.

    У него есть чувство меры и много идей.

    Диапазон его возможностей

    линейкой не измеришь.
    Посему с ним не мерься силушкой,

    дуралей, –– окажешься в муравейнике

    догола раздетым…

    * * *
    Вот лето!

    Полёт шмеля–Шаляпина

    в бобровой шапке Мономаха.

    Над клеверной планетою, шаля,

    гудит из "Годунова" арию махровым басом.


    Кипят поля цветов. Стоит жара.

    Клубятся в воздухе липучие козявки.

    Мир тесен –– вот бы втиснуться

    в зелёный рай. Но ты для них чужак

    с преступным подсознаньем.
    Ты –– человек,

    в клетях амбиций собственного «Я»,

    застенчивый, как Стенька Разин перед казнью.

    Тебя несут на кованых плечах

    легионеры –– комары–атланты.
    У входа в Рай с глазами самурая стрекоза

    воздух стрижёт крылами, словно ангел.

    С ноги снимаешь свой пожёванный сандаль,

    к груди прижав, клянёшься, что не Каин.


    Но в Рай нельзя.

    Трава горька, тебе не рада.

    Наглее ангелов ты не встречал.

    Натягиваешь свой сандаль обратно

    и двигаешь по грани бытия,

    усталый космонавт.


    Тебя не понимают здесь. Зелень стегает,

    к стеклу скафандра прилипает мошкара.

    Красивая планета –– но чужая.
    Твой галактический корабль:

    галлюцинация –– скала

    в земле торчит трагически галантно.

    Корабль –– жизнь твоя,

    обломок счастья, мания, сверхдар,

    призрак несбывшихся желаний...


    О лето глупое, как встарь.

    На паутиновых ногах идут слоны в рубашках,

    идут Антония святого искушать,

    при этом топчут неповинные ромашки.


    Художник –– и ханжа...

    Любовь –– и Дон–Жуан...

    Абсурд дождинки, испарившейся на пальце.

    Кузнечик –– Сальвадор Дали, усами шевеля,

    из тюбика выдавливает на палитру

    жёлтый кадмий.

    * * *
    Выживать не привыкать

    Море мёртвое глотать

    У чванливых грамотеев

    граммов сто не занимать


    * * *
    "Христос воскресе!.."

    Крест опустел.

    Местами облетела краска.

    Могилы холмик шелестел.
    Ещё один из нас ушёл украдкой.
    Горькая правда хлещет

    через край гранёного стакана.

    Редеет друзей–товарищей отряд.

    Закусим эту правду снегом талым.


    Над кладбищем

    кичливых птиц не счесть.

    Апрельский день звенит капелью.

    Разлита в небе благостная весть.


    "Христос воскресе!.."

    Что есть щедрее этого на белом свете!


    Под ослепительною синевой небес

    весенний лес насквозь просвечен.

    Ручьями строк и слякотью словес

    кричит душа на всю окрестность.


    Был человек –– и больше его нет.

    А этот день воскресный есть.


    Поют на ветках–струнах вербы.

    И как не верить в этот свет,

    и в этот талый снег апрельский.

    * * *
    Август месяц густо месит,

    плещет зеленью растений.

    Серой мышью в тесной

    нише спишь и видишь ––

    в сферах высших


    дни Данаи Рембрандт пишет...
    В ночном небе тают вишни.

    По земле крадутся тени.

    Эти яркие мгновенья

    мимолётно безупречны.


    В клетке сердца, в заточенье

    проживает миг свой Вечность.

    Подавившись костью вишни,

    я крадусь к тебе по крыше.

    Ты не спишь, ты это слышишь.
    В лунном свете Рембрандт пишет…
    Ты и я –– мы бесконечны,

    как на гибельных качелях

    рассекаем неизвестность,

    близорукие мишени.


    Мы придумаем проблемы.

    Рассмешим Его на небе.


    Твои плечи, руки, шея.

    Пальцы нервные неверны.

    Твоё тело –– наводненье...

    Бьётся громко рыбкой сердце.



    1   2   3   4   5   6   7

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Мир настоящего художника

    Скачать 15.13 Mb.