Скачать 15.13 Mb.


страница3/7
Дата14.01.2018
Размер15.13 Mb.

Скачать 15.13 Mb.

Мир настоящего художника


1   2   3   4   5   6   7

Миражи в грозу


Над Петербургом

траурно сгущались тучи.

Будто в Аду, в котле чугунном

варились грешники и мученики люди.
А черти, раздувая щёки, на угли дули…
Проникшись о человечестве заботой,

гроза над городом работала, как робот.

Стальные поршни загоняла в горла

труб водосточных и качала воду.


В котле чугунной, прокопчёной тучи

мясистой гущею заваривались будни.

Над крышами дымились заводские трубы.

Гроза горячий борщ готовила на ужин.


В верхах раздался гром –– как хищный рык!

Уже на крышах щи хлебали голуби и Боги.

Объедки пищи сыпались с карнизов вниз.

Со всей России нищие, разинув рты,

повылезли из норок.
Философам обидно,

их умные трактаты потекли.

Бритоголовая урла ходила мимо юзом.

Из луж выпрыгивали круглые нули.


В карманах душ, дымясь, коптили угли…
Гроза вгрызалась, как безумная, в гранит!

Лишь к избранным творцам она благоволила.

Асфальт бурлил слезищами навзрыд.

Под гром и молнию здесь люди

познавали униженье и величие.
Гроза утюжила детей босые души,

Юнцы в корытах переплывали океаны-лужи.

Неравнодушные, они от жизни ожидали чудо.

Ещё не думали, как уберечься от простуды.


А ты достиг всего –– тебе уже не нужно

из кожи лезть, вершить безумные поступки.

Лежишь бревном под рыжим абажуром.

По телевизору футбол.

Горячий борщ в кастрюле.
А там гроза Санкт–Петербург прессует.

Окно блестит дроблёным перламутром.

Капли скользят, узоры на стекле рисуют.
Вот так на нитке жизнь дрожит. Вдруг

оборвётся и… Другой такой больше не будет.


Но кто–то сытый этой скукою по горло,

на воду спустит надувную шлюпку

и по волнам, по морю в одиночку

отправится искать Миры –– свободу…


А мы на это всё посмотрим из–за шторки.
Всё ближе приближаем Страшный суд ––

потоп... Всё яростней и злее шторм на море.

Однако, берегись! –– нос к носу с «другом»

оказаться в одной лодке.


Кто нас разнимет демагогов–драчунов?

Трясёмся, словно зомби под зонтами копий:

рычим через забрало –– рвёмся в бой.

До самых горизонтов нас легионы!


Кичливый, гордый ум перед стихией

чувств беспомощен –– как шлюпка в океане.

Но что ещё творится там: взбухает, пенится,

как на дрожжах в глубинах подсознанья?


«Умом Россию не понять…»

Русский дурак любому пасть порвёт!

Зубами ветку молнии перегрызёт.

Дрогнет Земля раскатом грома.

Под хор хлопочущих знамен,

под лязг и вой в тучах сойдутся

русские, хохлы и крестоносцы...
А ливень всё сильнее хлещет, лупит,

втыкает в зубы луж серебряные пули!

«Эх, люди-люди – люли-люли!?» ––

Свистит в гильзу поэт пред ними

и кружит, как шиш на блюде.
Пишу я эту драму –– рву на себе рубаху.

Уже поскрипывает подо мною плаха.

Толпятся горожане в предвкушении

казни. Палач, мой брат по крови,

лицо под капюшоном прячет.
Под яростные аплодисменты

осеннего дождя я снова зажигаю!

Из–за кулис на сцену жизни выпадаю.

Куда забросит, занесёт кривая?


Шатаясь, этой жизнью пьяный, я шагаю

по этим строчкам–шпалам, не по правилам.

Под перекрёстными огнями, гремя забралом,

несётся навстречу мне «Трамвай желаний».


В реальности, однако,

суровая Гроза грызёт забот узду:

нужду на целом Земном Шаре

и в Санкт-Петербурге под дворцами

слышен хруст. Худо… –– Рублёва должники,

рубли стригут, капусту маринуют.


Россия –– это Мы.

Каждый в свою дуду свистит.

Высоковольтный ток любви

убьёт –– лишь прикоснись…

Вон оголённый провод на асфальт искрит.
Моя Страна на грани,

переплавляет гайки на рубли.

Грядёт новый “мессия” прозорливый.

Российскими дорогами гребёт, ногами

грязь месит. Ух, братцы, берегитесь.
Весь мир перевернулся кверху дном.

Спаси нас, Господи, от злобы лютой!

Гроза стучит и хлюпает –– кайлом

толчёт, как в ступе, наши души.


Дан каждому здесь шанс. За право

воздухом дышать будем сражаться.

Скорей всего, пощады нам не ждать.

Когда–нибудь мы по счетам заплатим.


Такой спектакль разыграла

сумасшедшая гроза –– взрыхляя

оспами гранит бесчувственного мяса:
кусая осами в ослепшие глаза

влюблённого мальчишку–плаксу,

который в кулаках держал штурвал,

зубами стиснув время и пространство,

направил самолёт свой на эскадру на таран.
Кто вспомнит имя юного героя–камикадзе?
Финита ля комедия!

Солист разбился об оскал рояля...

Концертный зал, как огорошенный, взорвался!

Народ рыданье сдерживая, рукоплескал.


А дальше, как всегда –– толпа

в буфет рванула, двигая локтями.

А по стеклу окна скользили капли,

в которых отражался грозный океан…

* * *
Не превратиться

чтобы в немощную кость,

чтоб в землю не уйти по брови,

не расползтись в ничто,

я вызреваю в слово.
Благослови, Господь,

мой маленький росток!

Прости за этот возглас.
* * *
Не спит карась,

не дремлет рак

и наш дурак с печи не слазит.

Зевнёт, аж за версту его слыхать

и вторит ему эхом Мирозданье.
В разбитых вдребезги его глазах

сверкают грозы –– слёзы счастья.

Презрение, обиду, страх…

Как псов цепных, их держит

в клетях подсознания.
Безвременно ушедший в никуда,

пропавший без вести в пространстве:

так он бежал от самого себя,

пришибленный бесцельностью

существования.
Мой друг молчальник, как бы не дурак.

Он смотрит на мою картину и не знает

чего ему сказать... Признание из него

не вытащишь даже клещами.


* * *
Откуда взялась ты на белой странице

крови капелька –– божья коровка:

спина в чёрных крапинках,

под панцирем крылья.


Куда путь держишь, странница,

зачем переползаешь строчек моих границы?


Может, хочешь докопаться до смысла

или одиночество моё хочешь

скрасить красненьким, а может,

весточку какую принесла от Бога?


О, одиночество ––

всесильные ночи... Свершенья его

различимы только с птичьего полёта.

Омываемый океаном скалистый остров.

Горла пещер. Говорливые рощи.
Что остаётся? Только творчество:
переливы сокровищ,

на зубах скрип крамолы,

плач молитвы, слова кровоточат...

Потому что боль любви не проходит.


Остаётся пролетающим бакланам

вослед кивать тюленьей мордой.


Остаётся горечь побед.

Гроздь рябины разбойной.

На груди горизонтом рубец.

Куда катишься, божья коровка?


Зима
Посвящаю всем сторожам

Земли русской
Оплывало солнце алым

в тайном вечере заката.

Электричка прошуршала

по моей груди лохматой.

Я лежал под покрывалом,

полем снежным занесённый.

Мне хотелось лета, сада,

с тонким свистом насекомых.


Но, зима! –– куда здесь деться?

Печка с хрустом ест дровишки.

Я такой же, как и в детстве,

в узелках дрожат нервишки.

Сторожу я небо, звёзды

и поля –– белее нету...

На ресницах иней мёрзлый,

а в теплушке, как и прежде,


мыши ходят на разведку,

нервы трогают зубами.

Мне бы взять себя, калеку,

да засунуть в печь дровами

и смотреть, как будет шибко

дарованье соком прыскать.

Огонёчки–электрички...

Стук да стук –– сердечный приступ.


И закат в окне маняще

по устам плывет томатно.

И мелькают в сне горящем

херувимы в чёрных латах.

Кони–ночи, жуть, игривы,

синевой морозной дышат.

В звёздах шёлковые гривы,

крупных бёдер мускул литый.


Свежее блестит железо

в кулаках костисто–круглых.

Грудь полей моих, как тесто.

Горизонт кроваво–грустен.

И дорога ртутью рыхла,

хриплой песней одинока.

Где–то друг мой нежный дрыхнет.

Смежены два снежных ока.

* * *
Посвящаю моей подруге

классической гитаре

С луной обручённый в ночи светозарной

в объятиях с любимой тону в океане:

в руках моих стонет и плачет гитара,

лежит аморально у меня меж ногами,
моя ненаглядная певунья Yamaha,

её я украл у шторма–цунами…

Не сплю лунной ночью, овеян печалью.

Характер мой рачий, всё пячусь и пячусь.

Метель

Метёт по улице Есенина метель,



обрушивая в снег кусты сирени.

Искрят, дрожат гирлянды фонарей.

В кромешной мгле виолончель

поёт над бездной.


А может, это воет одинокий человек?

В груди его звенит расколотое сердце.

Вон женщина сквозь лютую метель

бежит и падает в его объятья

бессловесно.
И он, ломая куст сирени –– к ней

навстречу, припадёт к её лебяжьей шее,

будто в припадке, пьёт с её лица рассвет...

Она поёт в его руках виолончелью...


Над ними вьюга с фонарём в руке

метёт по улицам, свистит по трубам!

Фонарь искрит, подрагивая на струне.

Заснеженные души их слились

в едином звуке.

* * *
Однажды зимним утром

проснусь под дико воющую вьюгу,

разбуженный фантазией безумной.

Задумаюсь –– откуда эта музыка

поэзии из зазеркалья?


Лежит в гробу хрустальном

спящая красавица горизонтально,

смирно лежит под ледяной вуалью

с открытыми стеклянными глазами.


Чтоб разбудить Снегурку,

здесь очень потрудиться надо!

И я крошу зубилом гроб хрустальный:

выдавливаю на палитру масляные краски,

стихи затискиваю, как цыплят, в тетрадку.
В руки беру

Кримону, среброструнную гитару

и для неё играю Таррега «Серенаду»,

«Пьесу» Джулиане, «Сарабанду» Баха…

У одиночества вся полнота переживаний.
Однако, правит Миром господин Никто,

ему до лампочки мои признания.


Но почему-то мне спокойно и светло

в тюрьме моих иллюзий и фантазий.

Я знаю на все сто! –– Снегурка слушает

меня внимательно под ледяной вуалью.


И может, это только бред и сон,

но слышу я в ответ её горячее дыхание.


* * *
И снова вдруг

проснусь под музыку

гитары среброструнной,

Увижу –– как моя любовь

на берегу танцует.
И личико её,

как солнышко смеётся.

И море волнами шумит,

и волосы ей ветер теребит,

и голос её птичий льётся.
Туфли разбросаны в песке.
Ажурная сорочка

с плеч её стекает нежно,

искрит качается на голубой

волне волнуясь кружевами пены.


* * *
Проснусь, разбуженный

утробным звуком. У ног лежит

мой друг –– и жалобно скулит.

Я разделю с ним горячий ужин.

Чар вылакает из кастрюли

всю мою тоску, оближет

мне лицо и ляжет в угол.

* * *
Человек вышел в ночь, никем не замечен:

чиркнул, спичку зажёг, закурил сигарету,

обронил уголёк на влажную землю.


Кашлянул в кулачок.

Жизнь прошла, не заметил.


Друг стоял в стороне, расстояния мерил:

не прочёл между строк, оскорбил недоверием.

Ночь по небу текла, звёзды сыпала веером.
Вечность сон стерегла

в капле света–мгновения.


А чужой человек стал вдруг ближе, роднее,

задержал за плечо, окатил откровением...

Оглянёшься вокруг –– жизнь цветёт, зеленеет.

Первый утренний луч всех светлей и милее.


Тут ты всё и поймёшь,

распахнёшь своё сердце.


Под окном у тебя спеет яблоня в белом.

Рядом друг на крыльце осколочки клеит.

С ним обнимешься вдруг, станет легче, светлее.
Верба Евой цветёт. Ландыш в латы одетый.

Опадает сирень на влажную землю.

Соловей щебетал над зелёной планетой.
Я стерпеть не сумел,

рассказал вам об этом.


* * *
Аккорд задет,

сейчас навяжутся слова.

Неразрешим кроссворд,

пришпиленный ветвями к солнцу.

Из-под коры, как канифоль, кадит смола,

Нарыв фосфоресцирует зелёной почкой.
Язык мой пухнет в собственном соку.

С трудом ворочаю слова. О чём я, впрочем?


Должно быть о Весне, которая,

как Амазонка, роняет наземь ледяные латы.

А из–под шлема высыпала прошлогодняя

листва –– то волосы обрушились

волнистым водопадом.
Полураздетая, она смущаясь улыбалась,

насквозь меня пронзив огнями глаз.


Я растерялся.

Из-под сорочки, как из-подо льда,

просвечивали груди –– красноносые утята.

И тут меня накрыла с головой волна!

Весна в моих объятиях стонала…
Кружились кроны в небе голубом.

Черёмуха цветами устилала ложе.

В шатре её душистом и цветном

укрылись мы от посторонних.


Она шептала: «Милый, не грусти,

не раздувай на сердце штормы.

Смотри –– кипят черёмухой шатры,

и как чахоточные, стонут!»


Она, как будто бредила:

кричала мне в лицо: «Пока не поздно,

давай скорей признаемся в любви,

под тоннами заснеженного солнца.

О, как медовы губы томные твои!..»
И я захлёбывался с нею от восторга.
Но всё проходит. И с горечью

озёрною замешан сладкий сон.

Щит Амазонки покатился под гору

и в воду. И озеро манило глубиной.


Меч из земли торчал,

как фаллос напряжённый.

А годы, как песок, бегут меж

пальцами корней скрипучих сосен,

до кончиков ногтей их оголив.

Ещё немного, деревья выдернутся

из песчаных дней –– и вознесутся

в гости к Богу...

* * *
Живее жизни ничего нет.

Это знают все: бомжи, старые

девственницы и дяденьки в рясах.

И даже годовалые генералы

отчаянно улыбаясь делают первый шаг

и падают лицом в грязь.


Никакие учения не научат жить

правильно! Правила –– это провал...


Каждый день

сначала, с весенней слякоти.

Намываем свои лица, усмиряем оскал,

а дальше –– как пописанному,

чернилами по глянцу!

Старательно выталкиваем из чуланов

свои Летучие Голландцы –– и по волнам...
По весне нечего терять,

всё получается само собой, без оглядки.

Претензия решительно шагает впереди

тебя, рассекая ходулями пространство.


Апрель,

как тот щедрый оборванец–босяк,

отдаёт последнее, весь нараспашку.

Его блажь –– высшая благодать,

сыплется из глаз на снег жемчугами!

* * *
Есть чёрный хлеб

есть храбрый запах воли

Я –– пахарь, и я –– вспаханное поле

Зёрна, как звёзды из глубины меня горят

слышу их рост –– грудь колосится

Поднимается заря
* * *

Саше
Каплет и каплет по листьям.

Блестят деревьев косички

у осени, моей малышки,

что смотрит на меня лисичкой


и ничего не просит,

кружится балеринкой

в платьице золотом из ситца,

с прожилками синего неба,

с косящими глазками веток.
И тогда бесшабашный мой гений

утопающий в жухлых листьях

поймает её за колени,

а потом делает с ней что хочет.


И кружатся они вместе,

долго кружатся хохочут...

* * *
В лесном болоте, в сыроежном лоне,

во мху увязнув, словно в поролоне,

лежу, как бог умалишённый,

чернику кушаю, морошку ––


бруснику захочу, то протяну ладошку.

И та уж скок...


Рождаться рады каждый год дары природы.

Теперь не прочь и погостить в моей утробе.

Я рты развешу по кустам согласным,

пусть лучшие из ягод знают,

что жили не напрасно.
Ты улыбаешься, но где ж лицо?

Оно разъехалось по лягушачьим тропам.

И от потери этой стало так легко.
Хрусталиком росы сияет на травинке слово.
Шевелится волосяная музыка стихов.

Опутал камышовый слух речистый воздух.

Язык крадётся по пятам волшебных слов

и пьёт из первых рук самой природы.


Поэзии болота сладок сок.

На строчках–веточках качаются стрекозы.

По скрипке изнывает ласковый смычок.

Трясина голодна до критиков серьёзных,


его ли там кустится умненький начёс?

По горлу движется упрямо студенистый космос.

Слова в косноязычье злее острожалых ос.

Я приучаю петь их нежным соло.


Здесь на болоте недостаток –– не порок.

Гармония здесь в первозданной плоти.

Трясина, под собой не чуя ног,

сопит и пыжится в брусничном поте.


Здесь совесть

с черепашьей головой

лавирует меж наших и не наших.

Под панцирем её скрываются порой

пророки в усмирительных рубашках...
Моя поэзия работает исправно, как насос:
всю воду выкачав, найдёт на дне болота

живых идей "беспочвенный апофеоз"

и будет по одной выдёргивать на пробу.
Тебя, читатель, не морочу –– я всерьёз

камаринского б мог весёлым скоморохом,

да вот болото чёртово, да марево стрекоз

вкруг головы скафандром

крылышкует звонко.

* * *
в тени деревьев потерянное детство

лежит в траве с лицом открытым небу

глаза –– два одуванчика расцветших

парашютируют ресничками по ветру
* * *
Шатается по Миру нищий Демиург,

стучит по мостовым обшарпанною клюшкой.

Поднимет падшего птенца, откроет ему клюв,

вдохнёт в него высокое искусство…


Над пустошью Отечества гуляет ветер–трубадур.

Там роются бомжи, собаки, крысы и старухи.

Печальна свалка захороненных культур,

где правит балом конъюнктура.


На куче мусорной там малолетки курят дурь:

кукла с безруким плюшевым мишуткой

о сокровенном улюлюкают –– шур–шур...

Им есть, что вспомнить.

Любовь –– незабываемое чувство.
Но время беспощадно на бегу сдирает

с нас одежды бутафорские и маски.

Из медвежонка сыплется труха,

с пластмассовой девчонки

облезает краска.

Снег


Снег, первый и не последний:

кружится в воздухе мультимиллиардным

роем назойливых парашютистов.
Лохматые, словно начёсанные, снежинки

обсыпают тебя всего, застревают в ресницах,

тают на пылающих щеках –– и протекают

по хрупкой шее прямо за шиворот, обжигая

вспотевшее тело ледяными струйками воды.
И как же бывает необходимо

стоя на ногах съехать с горки,

и со всего маху так шмякнуться,

чтобы из грудной клетки что–то выпрыгнуло

и поскакало впереди тебя по скользкому льду.
И ты, расколовшийся –– но живой,

будешь беспомощно барахтаться на спине,

беспрекословно следуя инерции падения,

далеко отделившись от своего ничтожного Я.


Снег, невинный и вечный!

И как хорошо, что тебя не надо делить,

что тебя так много, что хватает всем.

Ты единственный, кто занят своим

бескорыстным делом.
Ты единственный, кто способен выслушать

и понять. Ты единственный можешь

вознаградить сполна, снег…

Шутиха–ночь

Той зимней ночью

над головой моей висел

дамоклов меч –– серп месяца.

За пазухою у меня сидел птенец

и клювом щёлкал семечки.
Скорлупки чёрные крошились в снег.
Орлик ворочался на сердце не доверчиво.

Испуганно смотрел мой маленький слепец

на смерть свою –– на серпик месяца.
Мы потерялись с ним среди людей,

в этой дыре ловить нам было нечего.

На хрип срывался

и гремел железной цепью зверь.

Мороз скрёб по лицу опасным лезвием.
Кружился над Землёю первый снег,

будто искал себе приют, бессмертие.

Деревья –– как фонтаны в серебре,

застыли кружевами в лунном свете.


Той зимней ночью

работал я поэтом–гробовщиком:

тащил зубами из забора гвозди,

нождачкою дрочил я доски строк,

со щёк берёз рубил зубилом слёзы.
До звёзд клубились образы пургой:
тот возносился царственной особой,

а этот льстец, угодливый позёр,

порошей гордецу лизал подошвы.
Но есть среди людей особый род,

в них дух непобедим и несгибаема их воля,

их страсть возвышенна, живёт в сердцах их Бог!
Вскипает кровь отцов и прадедов под кожей...
Давно ли это было,

когда боярыня Морозова

взошла на плаху –– как на трон!

Над ней в Космическом костре

порхали звёзды:
искры историй гасли, стираясь в порошок,

скрипели под ногами снежной крошкой.


Вот так над Миром

петушилась Шутиха–ночь:

крошила ломом косные законы,

выдёргивала из сугробов мертвецов,

стегала плетью их по рожам.
Шутиха–ночь в двурогом

колпаке звенела бубенцами звёзд:

юродивого целовала в пламенные очи,

смеялась и плевала Грозному в лицо.


Тиран, как раб, пред нею на коленях ползал.
Зиял открытой раной его рот,

Мороз тащил из глаз клещами слёзы.

Испуганный палач

прятал лицо под капюшон,

он тоже пошутил бы, да зашита рожа.
Так логикой железною закован мозг,

лишённый воображения ребёнка.

Перед стихией чувств он ноль,

его гордыня стоит в горле ломом.


Луна иконою светила над Землёй.

Порез зари кровоточил над горизонтом.

То плоть с душой вели особый разговор.

Снега лежали, как Святые мощи.


Кудрявой стружкою летел снежок.

Пронизывал насквозь до косточек

косматый Космос…
Глотал я суть леденящих душу слов.

Из ледяной породы вырубал я этот образ!


Не чуя ног, я шёл млечной тропой.

Кидался страх на грудь подбитой птахой.

Дорога снежной плахою скрипела подо мной.
Звёздная ночь была свежа и многоглаза…
И клювом щёлкал мой птенец,

крошил на снег скорлупки семечек.

Навстречу нам летел звиздец,

из тьмы сверкая серпом месяца.


* * *

Отцу
Так только после катастрофы

могло дорогу разнести!


Денёк весенний

слезами явно пересолен.

Черпаю дряхлыми штиблетами

таблетки льдин.


Сегодня я отца случайно навестил.

Его глаза, как два угля угасших

чернели на щеках…

Я руку сжал отцу,

почувствовал хруст сажи.
Казалось, видел я моржа,

которого насильно вынули из моря

и в четырёх стенах оставили мычать.
Глядеть не можно, когда лютует горе:

когда инсульт –– мозг заторможен

и острые торчат наружу кости.
Седой старик мне в душу смотрит.

У рыбки золотой гостинцев

он уже не просит.
А за окном шумит

апрельским половодьем море,

тому весенний день виновен,

хотя, при чём его вина…

* * *
Вертелось счастье на ребре монетки.

Трещали ветки, ветер выворачивал им кости.

Простить не можешь –– ну тогда запрись

в железной клетке.


Мы будем приходить к тебе

с кусочком мяса в гости.


Мы будем куролесить, босые,

купаясь в земляничной крови.

1   2   3   4   5   6   7

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Мир настоящего художника

Скачать 15.13 Mb.