Скачать 15.13 Mb.


страница4/7
Дата14.01.2018
Размер15.13 Mb.

Скачать 15.13 Mb.

Мир настоящего художника


1   2   3   4   5   6   7

Мы будем гастролировать по свету

с лебединой тростью.


Свободу будем пить,

зубами прокусив ей горло.

В росинке космоса нам будет радостно

и просто. Наши года пух тополиный

нарядит, закружит.
Мы отгадаем, кто мы есть ––

вширь растопырим души!


Мы будем с бабочками

личиками чокаться и дни и ночи.

В зелёных храмиках покоиться оставим

гусениц святые мощи.


Мы будем зори пить из сребролунных лилий,

придерживая пальчиками ангелов за крылья...

* * *
Ржавеет время на задворках октября.

Осень метёт листву по циферблату.

На стрелки острых тел

слетает листопад.


Бери лопату и копай, клад где–то рядом.
Свежо и благостно пахнет земля.

Где проходила твоя младость –– там

хлам лишних вещей. Забор покошен.

Деградирует сарай.


По дворику гуляют рыжие тигрята.
Октябрь едет на тигрице к Богу в рай...

Поодаль неприступною стеной стоят

ребята–демократы, вооружённые

до зубов сермяжной правдой.


Когда они тебя лохматой

шваброй заметут под шкаф,

Ты будешь даже рад!
Слезами обливаться и скучать

ты не привык –– тебе и там

под плинтусом будет шикарно!..

* * *
Меня стегнула лжа!

Я не сдержался –– наклал на всех

и вышел в дождь без ласт и маски.

Ну и дела! В подводном царстве

пузыриками ландышей кипел асфальт.


Пожарные накрыли весь квартал!

Кликуши квакали, моргалки лопались у лягушат.

Дождь шёл стеной –– хлестал из шлангов.

Осколками в лицо врезалась ртуть зеркал

и затекала в рот, глаза, за шиворот и дальше...
И я месил ногами фарш асфальта,

грёб напролом –– Гренландию искал.

В одежде–панцире свинцово гладкой,

в боку дымилась рана. Я жабрами дышал,

пищал за пазухой утёнок гадкий…
Шоссе гирляндой фонарей летело вдаль.

У телеграфного столба галантный Чарли Чаплин

пингвином в лужице чечётку отбивал,

цилиндр плавал рядом.


Я бросил мелочь в шляпу и тоже заплясал

Глядя на нас и дождь пошел вприсядку,

потом под Штрауса воздушный вальс

летал, швырял последнее и плакал.

Понравиться старался нам.
Дробился и звенел от серебра монет асфальт.

Нам на халяву эта жизнь досталась.

Отмерено нам столько, что не взять,

не унести с собой, не спрятать,

поэтому не жмись –– давай плясать.
* * *
По венам ночи

струил янтарный кипяток.

В стакане с чаем плавала

луна кислым лимоном.


Трясло вагончик. Стук колёс.

Дымилось сердце

взорванной воронкой…

Наш поезд вынесло за горизонт.

А следом мчалась Тройка Гоголя.
А по–над пропастью во ржи

хрипел Высоцкого Троянский конь...

Сгорел, как Фаэтон! Так пала Троя.

С тех самых, может быть времён,

любовь ушла в глубокое подполье.
Идёт большой толпой народ.

Ведут творца–Икара под конвоем.

Взбираются на колокольню высоко.

А с колокола чёрный ворон

кричит: «Икар, Икар, вперёд!»
И человек поднял картонное крыло

и сделал шаг навстречу Богу…


* * *
Кто знает? ––

как жалобу огня,

как клятву камня,

как понять,

когда по горло

в землю ушла память...
Камнем придавленная,

губами шевелит трава

глухонемая. Она всегда

права –– хоть и горька,

но не отрава.
А может, трава знает?

Спроси её –– быть может,

не обманет.

* * *
Плакал под ливнем

обезумевший Врубель.

Слепые глаза прожигали огни.

В зрячие лужи падал подрубленный.

Вышел пройтись до Великой Зари…

* * *
по рисковой по оси

осы ходят в небеси

*

жизнь так стремительно течёт



с лицом задумчивым как осень

с душой сверкающей до звёзд

с рогатым и коротким мозгом

*

от слёз звенит лицо



как тонкое стекло

в осколках солнц

*

чайка двинулась на голос



влетела в горло прокричала

и там скоропостижно скончалась

*

если нечего сказать



если некого любить

приготовь себе кровать

и умри
* * *
Хочешь лаской, хочешь лай

хочешь ласточкой летай.

Вечер выплакал глаза...

Шелестящий запах ветра.

Волчьей челюсти оскал.
В кружевах,

как свет–овечка

круглая плыла луна.

* * *
Под фонарём теряя мелочь

на четвереньках получеловек мычал

удерживал на пальцах равновесье

планету под собой качал
Февраль. Купить коньяк

и лить себе на шляпу

Фонарь всю эту драму освещал

Дома пещерились. Чернела слякоть

Хотелось помычать –– но кляп мешал

Стихи–картины

Не дай нам Бог,

бездарно сгинуть!

Пока мы живы, будем

пустыни пылесосить с вихрем.


Будем моря переплывать в корытах,

в поисках великой Атлантиды.


И я в аквариуме квартиры

кормлю с палитры стайки

разноцветных рыбок...

Мистерию творю ––

живопишу в стихах картины.
Казни меня! Я не предам

своих любимых.


Откликнись,

отзовись, читатель милый!

Открой свои сердечные глубины.

Впусти в свой Мир мои

необозримые стихи–картины...
Продли им жизнь и воспари

над скрипом половицы.


* * *

Маме и папе
Прости меня, мой друг, прости…

Виски в тисках –– не вынести тоски.

Струна оборвалась, вонзилась в горло.

Я снова запил –– хоть кол на голове теши

Саднит мне грудь когтями сокол.
Боль –– это хорошо,

в ней что–то есть от Бога.

На кладбище покой.

Извилистой тропой ко гробу...

Погода шепчет, моросит

о невозвратном каждым вздохом.


Сюжетов у дождя разнообразных

выше крыш –– и ниже луж,

в которых видятся всё те же крыши.

Как пьяный крот себе могилу рыл:

пил десять дней, зубами грыз булыжник.

Теперь так тошно! –– хоть с карниза вниз.

Я прислонился к вечности затылком...
В тумане плыли белые кресты.

Над озером разлился звон заупокойный.


Мой ум шёл от меня немного впереди,

покачиваясь на оленьих ломких ножках.

Над самым озером я мать с отцом похоронил

под деревом, под старенькой осиной.

Прибил к осине синий крест –– и понял:

покоиться мне рядом с ними.


Неумолимо время дождиком сечёт,

на ремешки кромсает наши души.

Покуда он штаны себе удобные сошьёт,

мы истончимся и непригодны ему будем.


"Ты Бог иль кто?" ––

Я спрашивал, зубами скрежетал.

Летели с неба ангелы–снежинки.

В ногах рыдала падшая листва.

Мой Бог, похоже, как и я, промок до нитки…

* * *
Что же то было,

силюсь припомнить?

Всё об одном голосом босым…

То солнце врастёт в розовый образ.

То дождь расплетёт длинные косы.


Февраль–Рафаэль

с подружкой по лужам,

под ручку бредут улочкой лунной.

Тихо, безлюдно. Фонарик флиртует.

В луже сребрится потерянный рублик.

* * *
Разговор этот о добре,

не влезающем в гроб ума,

вечно одалживающего у гробовщика

гвоздей или идей, что одно и то же,

на починку черепной крыши.


Разговор этот ––

долбёжка в одни ворота,

смердящие бессмертием.

Но смерти нет до мертвецов дела.

Ходит меж живых с чулком на голове,

на карачках, как огромная гиена.


Помани –– и она

преувеличенно чувственная подбежит,

поцелует в рот губами, не знающими диеты.

И всё! –– весь изгневляешься червями…

Что делать?
Пойти, отдаться прачке

с набухшими, красными руками.

Пусть отстирает дурные мысли

от шевелящейся мерзости.

Спрячет голову в шарообразной

мыльной радости.


Себя любя, упрячу

злой умысел на дно котла,

а с добрым побегу по свету:

розовыми пятками не сомневаясь

никогда ни в уважительном отношении

к ним земляной грядки, ни в щекотливом

плаче наивного ручейка –– ни в скудоумии разгорячённого добела асфальта.
Присяду на грядку с огурцами в один ряд.

Между прочим, их зелёные пупырчатые

попки хорошо покрошить в салатик,

а сверху залить сметаной.


Вес моей любви измеряется грехом,

что сидит во мне репой.


И все Боги, которые

дружны со мной, не могут помочь,

а только толкают взашей на землю.

Откуда взялась эта мышка маленькая,

серенькая, хвостиком зацепила –– и

треснули орехами глаза, и выпорхнули

из них орлы прозрений!
Теперь я знаю грех. Грех –– это река,

в которой плещутся земные дети...

* * *
Нет в Кремлёвских часах кукушки моей

На пружинке ей жить не пристало

Как завидишь её, не захлопывай дверь

Опустись перед ней с пьедестала

На кладбище
Евгению
Высоких елей кафедральный лес

заснеженный, медвежий.

На кладбище из глубины времён

доносится оркестр.


Какая ослепительная свежесть!..
И тишина такая –– аж в ушах звенит.

Напиться в доску, чтоб её не слышать.

В гробу–сугробе божий сын лежит.

Его не спрашивай, он не ответит.


Он сделал выбор сам и вышел ––
и стал всех выше в свои 24 неполных лет.

Под рождество Христово подгадал

себе поминки.

Снежинки кружатся, а Жени больше нет,

с ним белый свет прощается,

пухом стелится.


На ветках шапками лежит тяжёлый снег.

С похмелья запах елей слышится острее.

Воздух хрустально искренен.

Кто-то от слёз ослеп.


Невыносимая вина над всеми…
Как струнный инструмент в натяжку лес.

Ворона каркнула, срываясь с ветки.

Могильщик загоняет в землю крест,

справляется с задачею усердно.


Воронья свадьба

Над Шуваловским кладбищем

звон, каркотня –– это справляют

свадьбу вороны на небесах.

Шатаются пьяные кроны.
Горлопаны на ветках сидят.
Птицы, в чёрные груды сминаясь,

порхают –– оглушительно тосты кричат!

Это что–то. Это в разгаре весна!

Ничего нету проще,

чем её ослепительный воздух глотать.
Это леший в сучковатой короне

подаяние просит –– приподнимет

за шкирку, если не дашь.
Словно струны на контрабасе,

сосны бронзой гудят.

Высоко в вышине рвут аккорды вороны,

и берёзы, обнявшись, в сарафанах кружат.


Я гляжу –– и о, ужас!

Пространства всего не объять.

И чужого не надо добра, и родного вранья.

Я гляжу –– и глаза, как в чешуйках,

чуть–чуть шелестят.
Горячо из под век вытекает на щёки

золотая смола...

Крот
( Сказка–притча)
На одной из планет, проживающей много–много лет, а если спуститься пониже и оказаться в одном захламлённом, но величественном Городе. Посреди пустынной улицы, на мостовой, под покосившемся семафором, в заплёванной окурками луже, валялась, тускло мерцая, упавшая с неба звезда. Над Городом палило яркое солнце – а бывало шёл хлопьями снег, случалось лил дождь, при этом дул ветер и облака убыстряли свой ход. День и Ночь взявшись за руки, кружили над Землёй хоровод – век от века службу несли, соблюдая строгий свой пост.
Когда Город засыпал крепким сном, из пучины ночной выплывала царица–луна в нарядных шелках облаков. В холодном космосе неба одиноко мерцали далёкие звёзды. И только, не многие из них – только самые яркие звёзды, падали с неба на город, звонко ударяясь о крыши, шлёпались о мостовые, залетали в помойные баки – и даже к поэтам в тетради... Но чаще они закатывались бог весть куда, во тьму тараканью. Так звёзды пропадали бесславно.
В такую ночь всему поверишь! Воображение кишит, как дикий муравейник... Лишь прикоснись, и ты уже паришь в поэзии безумных сновидений – горишь, как одержимый в звёздном небе. И ты уже готов пред Миром душу расчехлить! Но город спит – тебя не слышит. Все двери окна наглухо закрыты. Кирпичная стена молчит.

Случилось это летней, звёздной ночью. В одном из двориков на детской площадке из песочницы высунулся чей-то шустрый остренький нос – а потом вылез весь, слегка запылившись жёлтым песком, маленький крот. Этот смешной коротышка был с малолетства ослеплён божественной красотою звезды. Хоть, и был он невелик ростом, и к тому же с рождения слеп – но настоящую звезду всегда он отличал. Крот по ночам не спал – он ждал, когда звезда с неба сорвётся. И тогда он на слух, со всех своих коротеньких ног, по тёмным дворам, переулкам бежал к звезде на свидание...


Однажды, ночью посреди улицы в луже под покосившимся семафором наш восторженный крот наивно радовался своей драгоценной находке. О чудо! Вдруг с неба плавно спустилась огромная белая птица. В её длинном клюве, гордой осанке, в изящных движениях выражалось большое достоинство и изысканность чувств. Важная птица изумлённо сверху вниз на всё посмотрела. Грациозно взмахнула крылами взяв в клюв крота, который с перепугу чуть чувств не лишился. Птица оттолкнулась лапами от асфальта и полетела над улицей, над крышами города – всё выше и выше... С крыльев её опадали снежинки и роем кружились в ночи.
Вопреки всем колючим занозам, научным прогнозам, практичным законам – сам не желая того, наш славный герой, замирев от восторга, летел высоко в ночном небе, в клюве у божественной птицы... А планета на которой крот вырос и жил, где-то внизу растворялась во тьме, быстро исчезая из виду – таяла в сердце его, словно снег. То, что переживал крошка–крот, конечно же, не каждому дано испытать. Да и сам он вряд ли был способен на такой безрассудный поступок. Просто, это случилось с ним, по чьей-то воли чужой.

Выставка на Литейном

Стирался день расстрелянной мишенью.

Темнело небо дырявой круглой целью.

В галере плыли по Литейному до галереи.

В ней выставка моих детей–картин

шуваловской деревни.
Друзей собрал и двинул карусель я.

Цветная музыка картин –– танец растений…

И я и пел, и танцевал с серебряной форелью.

Чешуйки сыпались на пол, вились метелью.


Хозяин разливал коктейль из глиняной бутыли.

В желудках оседали бутерброды, словно рыбки.

Я коготками струны теребил. Стёкла синели.

Вечерний воздух музыкой звенел…

Троллейбусы ревели.
Февраль в экранах окон

ковылял фартовым кавалером.

Мой нежный друг Апрель со мною не был.

Мне льстил мартышка-Март грызя стакан.

В карманах шарил между делом.
* * *
не разумная ты –– не разумная я

не разумная он –– не разумный она

не сожги нас огонь –– не разлей нас вода
* * *
Снимал с неё белое платье,

слышал дыхание в такт.

На груди моей она плакала,

а я лежал, как дурак.


Было бы что промолчать,

всё равно бы сквозь зубы цедил

неотступно –– люблю.

А потому–что за окном океан.

Ветер дует в жестяную трубу.
А потому–что дождь

наши души в ступе толчёт.

Любовь хлюпает в нас,

но мы нипричём.


Ты удаляешься в ночь. Но почему?

Зверь зари на пороге задумчиво

травку жуёт. Ветерок по лицу,

он нисколько не лжёт.


Я из следа твоего сорвал колосок.

Он погрел мне ладонь, даже обжёг.

Когда к сердцу прижал, золотое зерно

полетело по ветру: далеко, далеко...


* * *
Прогнили путы февраля.

Лёд рухнул. Со мной случилась проза.

Я разлюбил наперстком пить моря…

Эзоп советчик забодал. Я вышел вон,

на свежий воздух.
Весенняя слезилась благодать.
И я пошёл себя искать –– из грязи в князи.

Ворочалась во мне душа, как водолаз,

пускала пузыри среди зеркал гримас,

сдирала с лиц резиновые маски...


Закат тянулся, как тонкая кишка.

Кровь брызнула в глаза. Я растерялся.

Я шёл и кровь зари с лица стирал.

Шёл не по правилам по шпалам.


Апрельским вечером неслась навстречу даль.

Шумели ливни электричек над Шувалово.

Чернильная сгущалась синева.

На небе звёзды зажигались.


Я думал так:

отремонтирую моря,

поставлю флот на воду,

задвигаются поpшни в дизелях,

польётся зелья сладкий яд на кожу…
Но формы не выдерживали натиска ея:

трещали, лопались –– любовь шла горлом!

Как и тогда, две тыщи лет назад

она тащила на себе Иисуса на Голгофу.


Катился с кровью пот из–под тернового венца.

Капель стучала молоточками, дробила кости.

Любовь шла до конца по снегу талому,

в одной сорочке...


Меж небом и Землёй стиралась грань.

До волоска реальность истончилась.

Слились в одно горизонталь и вертикаль.

Волосяную пряжу ночка распустила…


Я шёл по шпалам не по правилам

в космическую даль, подхваченный

пространством необъятным.
В снегу весеннем закалялась сталь.

Из темноты мигала мне родная

станция Шувалово.

* * *
Нам, ребята, сильно мешает

интеллектуальный снобизм

и звериная сущность. Ущербность

нашего духовного и светлого начала

заключается в том, что оно не поверило

Богу любви и смирения –– и встала

под знамёна демона ненависти и войны…

Декабрь 2015

Над городскими крышами,

привстав на стремена, на алом

жеребце зари трубит Архангел…

Гудят сто тысяч вольт по проводам.
Меж нами свищет ветер расставаний.
Реальность такова ––

грядёт цивилизация иная.

С Востока движется Алькайда.

Бегут в Европу беженцы стадами.

На Фукусиму обрушилось цунами.
У США против России санкции.
Пришла Зима.

Землю накрыло аномальными снегами.

В эмалевых сугробах окопались мусульмане.

Копают все! –– бомжи, монахи,

коммунисты, демократы, олигархи...

В мозгах у горожан маразм крепчает.


Когда–то “наша Мораль”

была прекрасною, галантной дамой:

манерами, образованием блистала,

Шопена вальс играла на рояле,

“Анну Каренину” читала.
Теперь “наша Мораль” лежит на шпалах.
Реальность такова –– все маски сняты.

Бездушная машина гремит и лязгает

железными клешнями –– рвёт на куски,

как тряпку, изнеженное тело Анны.


Штампует Дьявол дьяволят,

приплясывая на костях

“нашей Морали”.

Вот так явилась к нам цивилизация иная!

Дует с Атлантики цунами –– дышит нам

в спины глобальный хаос.


А русский Ванька, как и встарь,

валяет дурака, с печи не слазит,

подошвы деревянными рублями подбивает.

На санкции плевал –– он уповает на Атлантов,

которые тысячелетья небо держат на плечах.
Уже декабрь на дворе.

С неба спускается снежный десант.

Снежинки прилипают к каменным глазам

Атлантов и увлажняют их суровый взгляд.

И кажется –– Титаны плачут...
А я сижу в засаде –– в дирижабле:

гляжу в обледенелый иллюминатор,

лечу сквозь миражи своих неистовых

фантазий –– галлюцинирую стихами.


Уже трубит над крышами Архангел,

на алом жеребце зари привстав на стремена.

Меж нами свищет ветер расставаний.

Гудят сто тысяч вольт по проводам.


Мораль проста –– не надо врать, ребята.
Халява слов стекает лавой с языка.

А я чем лучше! –– выхаркиваю

на лист тетрадный кляп.
* * *
Цапля, ты не тычь мне в вину.

Моя жизнь –– как хочу, так живу.

Ветер дует в орган тростника,

гнёт траву–мураву.


Грива льва, клешни рака,

хвост петуха –– это я...


Шёлк рубахи–реки засучу рукава

и тружусь до утра –– а потом побираюсь

у рыб, у птенцов, у гадюк, у ежат.

Желчным жабам чешу животы,

ублажаю их страх.
Им баюкаю сказки,

в костёр подсыпаю дрова.

На заре просыпаюсь весь в саже

на тёплых углях. Лягушата лягают в глаза.

По воде мягко стелет туман, берег гладит волна.

Из тумана мелькнёт огонёк –– одинокая

чья–то душа.
В чашке лилии чай,

это цапля старалась, во рту принесла.

И танцует на мне разлюбезная краля

всегда и сейчас.

Клювом в грудь мне стучит,

пожирает моих лягушат…


* * *
Престранный

друг меня блюдёт.

Лицо приплюснуто

под тонкой паутиной.

Бескостный язычок его метёт.

Зрачки как горлышки бутылок.


Он мнение имеет тайное своё.

Его не выскажет. Достанет

из кармана веник: обнюхает

меня всего, пылинки отряхнёт,

а мне бы провалиться от него

хоть в муравейник....

* * *
то место которым я люблю

прострелено в шестнадцати местах

теперь я корабли топлю

теперь я –– шторм в штанах

Зеркало памяти
1
Это воспоминание:

неприкаянная птица в облаках,

бегущая по камням хрустальная река,

некошеная осока, солёная на губах слеза.

Это воспоминание –– пламя внутри меня!

Капля в океане…


У меня с детства с речью была беда.

Я родился под знаком «рака».

Вот и живу в реке памяти

под камнем –– скрежещу клешнями.


Внизу реки люди поставили дамбу.
Эта память ещё была до меня.

Она ворочала хрустальными руками

эти подводные камни. И я ей помогал,

поднимал со дна эти слова,

скрежетал клешнями.
С годами, как на горниле, плавились

эти невысказанные слова, закаливались сталью.

Уйдя в подполье, я подолгу учился ими фехтовать,

вот так я начал самовыражаться.


Но странно –– у меня на глазах

слова–сабли стали превращаться в аистов.


Одна сильная птица подняла меня к облакам.

И я, чтоб не сорваться, изо всех сил

держался за её костлявые лапы.

Глядя со стороны, наверное, нелепо и смешно

трепыхался. А я, ребята, испытывал

невыразимый восторг и счастье!


Меня проносило над необъятной далью:

над каменистым берегом Финского залива,

над крохотными домами, над вершинами сосен,

над городом Зеленогорском, где я жил

и учился в школе–интернате № 48.
Весь Мир был у меня на ладони.

Я видел с высоты птичьего полёта,

как скользила по белоснежной пустыне залива

крылатая синяя тень, отброшенная мною и птицей.


А вдали зелёной змеёй со свистом,

уносилась домой в Ленинград электричка,

мелькая пернатой стаей окон. Быстро

промчалось моё бесшабашное детство.


Знаю, в это трудно поверить –– но

в облаках я видел светящийся лик

мудрого, великодушного старца…
Не раз я убегал из интерната и шатался

по синей пустыне Финского залива.

Однажды лёд подо мной затрещал,

и я сорвался. Финская ледяная вода

меня сжимала в чугунных тисках,

как любящая мать своего

единственного сына.
Эта память –– как свежая рана:

удар об асфальт упавшего с неба

Башлачёва–Икара –– хруст гранёного

стакана, перекушенного зубами!


Смотрю я сейчас в эту бездонную чашу ––

в зеркало памяти… И вновь удивляюсь,

как же быстро время промчалось.
Сорок лет назад в интернате

наши учителя–воспитатели выключали

в палатах свет и расходились по домам.

А мы оставались у Бога в гостях.

Правда, иногда забирались к чёрту на рога.

Потому что правила –– это провал…


И мы скользили лунатиками по проводам,

в ночном небе чиркая о звёзды крылами.

И я перед одноклассниками танцевал,

пантомиму показывал –– взлетал

с железных пружин кровати

самозванцем–Икаром


Потому что нам запрещать было нельзя!
Слаще всех пряников, в том интернате,

был найденный на кухне твёрдый сухарь.

И как же приятно было грызть его

и запивать студёной водой из–под крана.


2
Это воспоминание крошится

грифелем на лист бумаги.

Каждой буковкой гну свою линию.

Про будущее ничего не знаю.

Про настоящее пока промолчу.

С упорством крота воскрешаю

карандашом прошлое.
Душа–путешественница:

то смеётся –– то неутешная, плачет,

каплет слезами на белый лист.

Каждой запятой изгибается, кричит,

памятуя о счастье неспетом...
Если б можно было довериться

своей правде, если б можно было

исписаться так, чтоб ничего от тебя

не осталось –– а на бумаге вырастали,

величиной с телевизионный экран, слова.
А сверху на этих словах–ландышах

сидели дневные красавицы бабочки.


Среди этих удивительных ангелов

была одна белокурая дамочка –– моя мама.

Бабочки, не моргая перламутровыми бусинами

глаз, подтверждали мне, что это она,

моя мама, чтоб я даже не сомневался.
В открытое окно моей спаленки

дышала Вселенная... Тени мерцали

на стенах, словно лунные привидения.

Я отчётливо слышал –– как за изумрудной

листвой ворочалось Балтийское море.
В чаще сада верещал соловей, щёлкал

семечки звёзд –– украшал небо трелью.

Между мной и Вселенной был он переводчик,

посредник. Соловей, видимо, с Вечностью

был на одной короткой ноге.
Я не спал, выдавливал на палитру краски.

Острый запах масла и скипидара вперемешку

с флоксами и другими цветами, что пахли

из сада, меня одурманивали, погружая

в бессознательный Рай –– возбуждая

к чистосердечному признанию.


Однажды, в одну из тех волшебных ночей

я был свидетелем неземных пришельцев,

которые обрушились, как снег среди лета:
Ночные бабочки –– лохматые феи

кружили надо мной в белоснежном балете.

Обжигаясь об лампу, падали на пол, на стол,

ползли по моим рукам, по белой тетради.

Казалось, они жадно читали мои

черновики, эти воспоминания.


А самые храбрые ночные монашки

со мною сближались –– к лицу прилипали:

то ли меня целовали, то ли что-то сказать

мне пытались? Бабочки треща, и ломаясь

падали на пол, и даже убивались насмерть.
И только сейчас, спустя много лет я осознал,

это они так мне в любви признавались.


Среди ночных бабочек

одна была похожа на мою маму

Она шептала что-то мне по секрету,

шуршала под лампой, играла со смертью...


Под полной луной той сказочной ночью

путь мой заранее был судьбой предначертан.


3
Этот рассказ на грани провала,

сделанный первый шаг в никуда.

Это воспоминание –– как полёт

самозванца–Икара на картонных крылах,

А потом неизбежное падение –– и позор

перед толпою зевак…


Этот базар надо скорей прекращать.
Пока толпа не пронюхала, не нашла

на базарной площади, упавшего

с неба Икара. Пока горожане

тесной стеной его окружая

не начали панически ему сострадать.
Вот так, на безликом, сером асфальте

воробьи верещат оперившись орлами.

Пеняют Икару –– как он упал не удачно,

поучают его, как надо летать.


Уже 30 лет карандашом ворошу эту память.

Вот и сейчас полулежу на матрасе,

под натиском воспоминаний, как пацан

воспламеняюсь. Эту страсть, хаос чувств,

вулкан подсознанья уже не унять.
За окном океан. В ночном небе звезда

одиноко мерцает. Меня эти воспоминания

терзают –– и я зажигаю!
Охваченный пламенем скомканный лист

ночь освещает: пальцы мне обжигает,

ярко горит –– быстро чернеет, ёжится,

преломляясь замысловатыми линиями

доселе не виданных перспектив...
На глазах исписанный лист

превращается в дым. Дунешь и пшик.

Всё что было близким и дорогим,

рассыпалось в безликую пыль.


А за окном уже пушит первый снег:

на крылышках ветра летит пепел лет,

засыпая крыши, дороги, могилы

и милую сердцу память о детстве.


Всё исчезнет бесследно.

И как с этим быть? И что теперь

делать с этой лабораторией души?

Что делать, что делать, верить и жить...


* * *
Волосок трепетная береста.

Лицо пушится розоватым светом.

Лежишь на мне, качает нас волна.

Ты вероломный, заблудившийся

ребёнок лета…
А мама где? А мама,

ухает, как белая сова!

Аукая, по лесу реет.
В зелёных рыбках плещется листва.

И стрелки солнца метко целят.

Ты протянула мне травинку,

прошептала: “Нарисуй меня.”


Я тронул лучик тонкой стрелки,

и стал прилежно выводить овал лица,

потом нарисовал глаза –– два озерца.

Утятами вдруг встрепенулись веки.


Из под ресничек тростника

голубоглазая твоя душа

смотрела на меня... И я

всем сердцем тебе верил.


* * *
Блаженны наши дети

на этом Белом Свете!

Они свои сердца доверчивые

зажигают на рассвете.

Их лиственные лица

остужают чародеи–ветры.

А мы немножко сбрендили,

должно быть, перезрели…

* * *
Эта история уже была.

Эта жалоба –– жало пчелы,

которая вчера умерла...


Он был мягкий, как воск,

а она была горяча...

И мерцали огни на свечах.
Мчались тени желаний

за ними всю ночь до утра.

На заре красный конь

хрипел и пеной плевал!..


* * *
Играет музыка в словах,

и я внутри сей радости,

как в детской сказке,

у Бога–Моцарта в гостях,

как царь или дурак? ––

импровизирую стихами.
Вокруг меня войска ––

бутылок стройный ряд.

В стакане плавает летающий

монах в мохнатой рясе


Отшельник–шмель

цедит нектар –– гудит молитву

благостно и беспристрастно.

И я с ним за компанию

какой уж день подряд

себя духовным ощущаю.


Справляю День рождения

на царственном матрасе.

Гоп-ца-ца! –– у Бога–Моцарта

в гостях, как в сказке…


И вот звонок. Ура!

Явились наконец мои друзья:

они не «моцарты», но тоже

музыканты –– Василий, Ярослав,

Алёна и Наденька, её невинное

дитя, свежа и непосредственна,

как божий одуванчик.
Когда поблизости творцы–друзья,

науки лучше нет ума лишаться!

Над озером мы наслаждались

музыкой любви по самое нельзя…

Звучала шестиструнная гитара.
И шмель–монах грехи нам отпускал,

неподражаемо нырял в стакан с ногами.

Шатром над нами высились большие

дерева. Ломилась лакомствами

скатерть–самобранка!
Василий храбро разливал.

Алёна голосила под гитару.

Князь Ярослав мечом кромсал

сочный арбуз на части.


На пиршество летела мошкара.

От насекомых не было отпора.

Но наша Наденька, как дочь вождя,

арбузной коркою сражалась

с конною ордою.
Малышка пританцовывала

тонкой цапелькою в камышах.

Кормила с ручек окуней и уток.

Гадала на ромашке мне судьбу

и шёлковые лепестки сдувала

простодушно.

* * *
Роняет золотые листья клён,

кладёт широкие ладони в водоём.

И кажется, из глубины студёной

кто-то зовёт –– и на тебя

с мольбою смотрит…
Себя в упор не видишь,

но судишь обо всём.

Был одуванчик –– стал чертополох...

Уж под тобой скрипит порог.

Зайдёшь в тот опустевший дом,
где твоё детство беззаботное прошло.

Всё многослойной пылью поросло.

То прошлое спит тихо и легко

под серебристой паутиной.


И сердце вдруг невольно оживёт

и затрепещет под паутиновым дождём

запутавшимся мотыльком безвольным…
* * *
О радость, будь безбрежна

руками плавными, как нежность

ресничек вывих распрями,

а слёзок бусинки примерь

на шею лошадке белоснежной

Чума


Поднялся из сугроба сна, ограблен.

Не храбрых хор, а тишина по капле.

Собачьи теплятся глаза –– огарки.

Рогатый чёрт бедняжку измочалил.


Прощай, дружок. Кораблик

серенького сна вот–вот отчалит.

Чума собачкой занялась,

значит занянчит.


Ни чаял не гадал –– и не заплакал.

Не суррогат, снежок кружил порхатый.

Мешок был вовсе не тяжёл.

Лохматая болталась лапа.


Снег бил в лицо. Хруст наста.

"Разжуй мне хлебушка, сынок" ––

старик–мороз беззубо шамкал.

И я зарыл в сугроб товарища–собаку...


* * *
Всю ночь мне дождь о чём–то говорил

Чертил чернилами речей по чёрному стеклу

Искрился в гулком мраке цинком фонарей

Нанизывал на струны горловые лужи

* * *
Кто из дерева вырос,

тот спор не ведёт.

Весь зелёными почками вспорот,

серебрится по ветру ресниц берестой,

по–весеннему ласков и молод.
Вдоль затопленных

вербных густых берегов

по реке он плывёт на пироге

Тёплый майский денёк ему дует

в лицо, освежая снегами черёмух.
Соловьиная трель расстреляет в упор!

Солнце в небе. И воздух духовен.

Кто добро сочинил?

Из каких пирогов столько

вбухал в него сладкой сдобы?
Сквозь него льётся свет голубой.

Он своей глубиной помнит Бога.

Совершенством далёких Миров озарён.

Если ложь! –– его Слово топор…

Если правда! –– его Слово опора...
* * *
Свечка в хлебе.

Чиркну спичкой,

загорится фитилёк.

Это торт мой Новогодний.

Я –– свеча... Ты –– мотылёк
* * *
Пусть порыв мой

ничтожен –– но пылает закат!

Горизонт прожигает багровый гранат.

Говорящая плоть –– капли крови семян.


Мне закат подарил золотые глаза...
Я на солнце гляжу –– а оно на меня.

Между нами Вселенная. Её не объять.

Мчится птица по небу и крылья горят.
Сквозь капрон синих туч ярко светит луна.

Смотришь ты на неё –– а она на тебя.


Все погаснем под ней.

Ты сейчас. Он вчера.

Ночь достанет свой скальпель

и начнёт расчленять…




"В этот день голубых медведей,

Пробежавших по тихим ресницам,

Я провижу за синей водой

В чаше глаз приказанье проснуться."

Велимир Хлебников
Пастух скоротечных дней
1
Пастух беспечно–скоротечных дней:

в лучах зеркальной речки–колыбели,

журчал в тростник свирели, как умел,

ласкал и нежил слух русалочке,

своей невесте.
Поэт и бессребреник, седобородый Лель

монетками зелёных листиков увенчан,

как на качелях он свисал с ветвей,

учился у реки искусству красноречья.


Под шёлком голубым в струящейся фате,

русалка плавала, заслушиваясь его пеньем.

В пене цветов черёмухи, в блаженном забытьи

он был на Век с русалкою обвенчан.


Я слышу до сих пор

его берестяной певучий говорок,

в лучах реки игривые, бесхитростные трели.

Я кожей ощущал ток слов –– уколы пузырьков,

счастливых многоточий краткие мгновения.
По быстрому теченью в берестяной ладье

меня несло над глубиной воображенья.

Я рисовал стихи ладонью по воде

под сенью сыплющей на голову сирени.


Торчало поперёк поваленное дерево в реке.

Меня отбросило, а лодка разлетелась в щепки.


Кружил, засасывал водоворот, я шёл на дно,

запутавшись в корнях коряги –– старой ведьмы.

Она тянула с грязным илом пойманный улов

к себе в могилу, в тёмную постельку.


Я видел смерть свою в упор.

Она шептала: «Я твоя навеки».

Скелеты рыб плевала мне в лицо,

серебряною чешуёй монет

мне сыпала на темя.
Морщинился гнилой, беззубый её рот,

как кошелёк разорванный, костями искалечен.

Старуха шамкала –– меня купить хотела

с потрохами. Но, я ей не подчинился,

выбрался на берег.
2
Весь этот пережитый опыт

чувств и дум –– запутанный клубок

подброшу–ка дворовому коту распутать.

А лучше, отнесу к молочным берегам на холм,

где мельница, простывшая от ветра скрипучим

голосом поёт, и мельник ей нисколечко

не уступает в этом.
Всю мелочь зёрен

перемелет мельница в муку,

а мельник поднесёт к столу

кувшин домашнего вина

и тёплым хлебом даст закушать.

Потом окно на поле распахнёт,

и синий вечер мне глаза умоет.
И миллионы легионов колосков

нахлынут полчищами копий,

и потекут пшеничным шумом волн,

стегая по лицу колосьями наотмашь.


И я пущусь в водоворот непознанных

Миров, в полёт неукротимого раздолья:

по рытвинам дорог жестоких рыцарских

времён, по шелковистым зёрнам слёз

униженных и оскорблённых...
Я помню в детстве том

раскаты грома в небе грозовом.

Поддетый веткой молнии,

бежал по штормовому полю,

глотая ртом свинцовый дождь,

кричал от боли и восторга!


Потом упал ничком и полз

рыданьем раздираемый под гром и молнии,

касаясь дна страданий голым животом.

Зарыл в землю лицо опухшее от слёз

и сладостной свободы.
В том детстве всё уже произошло:

большое, необъятное, как море...

Я помню всё! На щёчках

розовых небесный жемчуг рос.

Горящие брильянты глаз ребёнка.
О, эти детские святые слёзы!

С ресниц –– дрожащих колосков

срывались золотые зёрна

и проникали в почву глубоко,

кроили душу, разжигали совесть...
А время шло. Меня года накрыли с головой.

Тревожил и манил певучий женский голос.

Лицо её скрывал пшеничный дождь волос.

В меня передавалась дрожь и трепет её кожи.


Я полз по шелковистым тропам

её тела напролом, до обморока,

сквозь бурелом к истоку...

Она дышала горячо в упор.


Я слышал –– как под кожей

у неё взбухали зёрна.


Так я познал телесную любовь.

Духовная любовь парила в небе одиноко…

Над нами ночка колосилась золотым дождём

и освещала звездопадом путь–дорогу.

Я почему–то в детстве говорить не мог,

как будто был язык парализован.


И я копал себя –– рубил породу слов,

как крот–шахтёр, выход искал в другое

измерение. А потому что по другому

я не мог. Решал всем существом

извечное земное уравнение.
Мой черновик распахан был и вдоль и поперёк.
Сквозь дёрн времён

росло и восходило к солнцу Слово.

Я образ воскрешал простым карандашом.

На белый лист крошился грифель чёрный.


И вот поспело, зашумело поле слов!

Волнуя ум и кровь, заколосилось

волнами –– многоголосием стихов.

Посыпались с колосьев строк

на землю золотые зёрна...
* * *
Живопись звука…

Мазочки слов…

Крылышки майских листочков.

Учусь у стрекоз, у покладистых волн,


у заката воды, у восхода сосен.
Каплет синее небо из глаз.

Зеленеет душа, греет солнышко.

В каждой почке немножко дождя.

Блеет козочка дурочкой облачной.


Приходи, дорогая, меня пободать

расколдую тебя, станешь Золушкой.


Эх, Шувалово –– птичья душа!

Огородик, мать моя –– Родина!

Эх, сорвусь с вербного куста,

под горку скачусь к озеру.


Тянется кучерявой грядкой горизонт,

деревца торчат, как зелёный укропчик.


И струятся над озером

золотистые косы берёз.

Майский ветерок треплет

жиденькие волоски.

* * *
Горят на солнце доспехи из золота.

Так гордые воины жаждут мести!

А некоторые ржавчиной преют

из низкопробной жести.


Осень, словно женщина в жёлтом,
топчется на пороге, просится в гости.

В воздухе слышатся запахи горечи

и птичья, заунывная песня.
Солнце струится

сквозь янтарные листья.

Над озером склонились плакучие ивы.

Сребрятся берёзы струнами лиры.


Плывёт моя хижина

сквозь золото листьев

по зеркалу озера,

по солнечным бликам.


Скребутся под днищем проворные рыбы

А под покосившейся соломенной крышей

свила гнездо вещая птица...

Море


По кромке моря босиком,

целуемый солёной пеной волн,

влачусь под полною луной

сомнамбулой безвольной.

Волны следочки слизывают языком.

В песке щекотно утопают ноги.


Слепая воля волн меня тревожит.

Как им легко колоть и пить чужую боль.


Мой мозг –– изгой, звериный мыс надгробий…

Душа –– как околдованный ребёнок...

Пустыней миражей незыблем горизонт.

Над головой звёздный шатёр

и неземные очи ночи.
Дует из будущего колючий ветерок,

царапает лицо, как будто в чём–то признаётся.


Как просто и легко наедине с самим собой.

Я наизнанку вывернут –– провижу, слышу кожей.

Под градом брызг прозрачных изумрудных волн,

просоленный насквозь, лелею мысли слово.


Что ожидает впереди:

пустыня миражей, незыблемый покой,

и что останется за мной, следы в сыром

песочке –– эти строчки?


И камни отполированные морем,

лежат уткнувшись лицом в песок,

в пучине пенящихся волн.

Лежат тысячелетья отрешёно,

не шелохнутся даже,

и не откликнутся на зов.


И зря старается, ярится море им помочь.
А вон, над горизонтом,

ветров и моря дирижёр

трясёт тучной копной волос Бетховен.

Наперекор разбушевавшейся природе,

творит Великую симфонию ––

могучей силой шторма упоён!


Там в глубине морской холодное раздолье.

Моих друзей отряд ушёл на дно в запой.

Уже их не вернёшь назад и с прошлым

не поспоришь. Но я стихами буду

заклинать разящий шторм…
Я прозой жизни оглушён.

Тащу из моря сеть –– чешуйчатую кожу.

Улов ничтожен, но всё же, одна вещунья

поймана. В моей ладони рыбка ёрзает,

открыла рот –– вот–вот и напророчит.

О чём спросить её?


Обратно в волны отпущу сопливую рыбёшку.

Не надо мне дворцов, ни тронов, ни цариц.

У моря жить хочу, в залатанной рубашке.

Но буду очень рад! –– если всплывёшь,

со мной поговорить.

*

Златой с Серебряным века прошли,

а я живу в проржавленном железе,

серею бренным шлемом в глине лени,

где океан прибоем веки моросит…

* * *


В запруде глаз

безудержная боль.

Прорвись же, наконец,

и хлынь рекой. Застынь на дне

сосудом бездыханным.
Мгновенье стекленеет

призрачной слезой.

И снова меня пинком под зад

спихнули в пропасть. И снова,

расправив перепончатые крылья,

лечу над тёмною водой,

меж скал оскаленного лабиринта,

в каменное горло, в немоту...


Сейчас всё кончится,

сейчас я расшибусь!


Соринкой выкачусь

из жёлтых глаз пустыни,

тогда уж и напьюсь –– и потеку

бурным потоком в беспределы,

круша запруды, питая пни и травы

и копошащуюся тварь.


Укрою всю округу

водной гладью и успокоюсь,

зеркально отражая голубые небеса

и мраморные изваяния Титанов.

Вдыхаю запах не земного существа,

касаясь лунного цветка губами

и засыпаю…
* * *
Пишу опять –– а что осталось.

Пишу, кусая карандаш.

О чём соврать, начать с какого края?

Артачится снегами бесталанный март.


Застрял во льдах Петра корабль.

Блуждает в мачтах грустный акробат.

Выныривает из пучины туч луна,

на чёрных плавниках кита блистая.


Куда, куда тебя несёт волна:

Мария, Рита, Римма, Рая!

Мы не умрём –– мы не умеем умирать.

Мария –– ария в морях Китая.

Трепещет чайкой имя на устах.
И как же сладко обольщаться.

Как мы умеем помнить понимать:

и делать всё –– и жить как все!

В воде огонь, в огне метель,

снежинки в солнце…
Я балансирую перед тобой на волоске,

канатоходец, словом окольцован.


И ты навстречу мне босая,

в осколках солнц

и с лиственным лицом,

руками белыми сирень ломаешь

и дразнишь птичьим голоском.
Мне не забыть, как пахло хлебом,

молоком тепло твоих ладоней и лицо…


* * *
Поэты и художники, меня не беспокойте.

Слова леплю из воздуха, рисую по воде...

Бежит река –– её не гложет совесть.

И берега бегут, но только вспять реке…

* * *
Гусиной кожей морщилось стекло.

Дождь лил всю ночь, переводил чернила.

В лаборатории моей любви светло

и тишь. Я рыб кормил с руки.


Всех остальных куда–то смыло…
За окнами искрил

подводный кропотливый Мир.

Липли к стеклу икринки золотые.

В лужах ночных змеились фонари,


то тут, то там высвечивая рыбок.
В аквариуме квартиры ––

в лаборатории моей любви,

по милости дождя я был

затиснут в эти мысли.


И так я жил, и жил среди

проворных рыб… А может–быть,

все это мне лишь снилось?

* * *
Июль любви

мне скоро сорок,

а я всё мальчиком мечусь.

Сжигаю в солнце самолёты.

Малюя жизнь свою –– молюсь…


У музычки, моей Офелии,

есть разум, только он разутый.

В нём свили окушки гнездо.

Глядит Офелия

из–под воды лазури,

в глазах богемское стекло.


Тебя я не забуду,

но музыку другую сочиню.

Невинные тихони в дудки дуют.

Юдифь снимает голову мою.

Другой дурак её возьмёт

и зафутболит!


А я –– чего уж там,

как Франкенштейн,

пойду искать себе другую,

найду достойную

и ниточкой пришью…

* * *
Герману Волге


Мы прошли разряды насекомых

с наливными рюмочками глаз”

Осип Мандельштам
“В Петербурге речи по воде...”

Понедельники рысцой на Сивках–бурках.

Четверги с причёсками дождей
чертыхаются по серым переулкам.
Рыба в небе –– чешуёю фонарей

сыплется в Неву. Стальной расчёской

чешет себе гриву мудрый чародей,

водит по воде чертей за рожки.


По изгибу брови горизонта, онемев,

с гибельной египетской усмешкой Сфинкса,

Петербург пылает в каменном огне!
И Нева с грудной отдышкой Стикса…
С дружеской губы отпив зелёный месяц–Икс.

Костылями подперев ночное небо–Игрек.

Гера–Игорь неразрывно –– тут же взрыв.

Чиркни лишь по сердцу золотою спичкой.


* * *
в апреле дождь немножечко седой

мотив выводит искренне на скрипке

с мира по Шнитке соберёт портной

а композитор капельки дождинок

* * *
Я вспыльчив, но не злобив.

Я снова отчудил ––

столовым тесаком побрился

Мне умереть не страшно –– страшно жить

в железной усмирительной рубашке.
Я виноват –– мои кишки намотаны на винт.

Признаюсь, жутко в вечность погружаться.

Как будто голоса зовут из под земли,

аж сырость заползает под рубашку.


Высокомерью помогают костыли.

Такое представленье можно видеть в цирке:

зажмурившись, в горящее кольцо летит,

как в поцелуй Иуды, львица…


* * *
Куда ни плюнь –– учителя

толкаются, рачительно нравоучают

Меня левшу переучили под себя

С тех пор я задом наперёд читаю
* * *
Лицо как решето, морщины ширятся.

Я не старик ещё –– но чую близится…

Бес в бороде седины дёргает.

Бог в облаках о чём–то охает.


Я б радость с рожками –– козу безмозглую

носил бы на руках, ронял бы, горбился.

Я пил бы молочко из вымя толстого,

кудряшки ей чесал и блеял голосом.


А смерть придёт,

сложу всего себя до косточки,

а ты танцуй на гробике моём

с козлёнком козочка.

* * *
Сверхзрячие зеркальные слова

их сталь на языке –– всегда свежа


* * *
Сердешный

дождик тарахтит.

На стенке лампочка горит.

В тени стоит мой крик…

Я делаю, чтоб он притих,

чтоб он совсем ушёл.


Дождь плещет на стекло.

Ночь пьёт луны зрачок.

Тебя леплю из ничего,

приглажу ласково со всех сторон.


Мне сон нейдёт ни в глаз, ни в бровь.

Спросишь, чего не сплю?

Я пью любовь.

* * *
Срастись с тобой мы не успели

Меж нами била водопадом жизнь

Ты в капельках воды блестела

Я с тела твоего их пил
Проститься мы с тобою не успели

Я равновесье потерял и канул в быль

Твои уста устало стыли

А сердце билось –– силилось забыть

* * *
Неутешное,

неугомонное море

молится денно и нощно,

клонится горбунками

огуречных надежд.
Волны бегут безмятежно и вольно

обтекают заброшенный остров,

вселяют надежду, утоляют

в песке оставленный след.


Море пытается оживить

контур безмолвный –– но след

от ласки солёной растворяется

в прохладной, огуречной воде.


Вон мальчик, сидя на корточках

на пенистой кромке набегающих волн,

кормит с ладони живое, огромное море.

Он ещё верит и строит воздушные

замки, песчаные горы.
И пыль золотая меж пальцев его

сыплется веером в море.


И кажется, в каждой песчинке

таится бесконечное множество

судеб, кратких имён, Великих историй…
А может быть, этот остров ––

клад, обещающий горы сокровищ,

или кладбище захороненных звёзд?
И мальчик тот скромный, что на кромке

синего моря, зачем-то прищурившись,

из под ладони смотрит на солнце.
Что он хочет увидеть, припомнить?
Если даже слепому

с солнцем спорить несносно.

И только лишь холодное море

способно остудить его

огненный взор.

* * *
Ты кончилась –– а я живой.

Воронкой грудь, как после взрыва.

Орёт оравой чёрной вороньё,

клубится смерчем над обрывом.
В одном глазу торчит бревно.

В другом летучая дорога…

Мне б неба лёгкое перо.

Мне б воздуха ещё немного.


Туда, где ледяной покой,

звездит без промаха моя зазноба.

Стучит о лёд ногою костяной.

Меня же бьёт всего ознобом.


* * *
Весь мир в слезах:

и синеглазый мальчуган, и патриарх…

В апреле не припомню какого–то там года

Иисус Христос ходил меж нас.
Его распяли, он воскрес –– и слава богу.
Теперь мы христиане, в облачных парах

на рельсы встали и куда–то катим,

а в окнах нестареющий апрель в слезах

бежит и рваненьким платочком машет.


Под пасху горожане учатся летать,

аэропланы разместив на чердаках, на крышах.

На похвалу друг другу не скупясь,

моторчики рычат и хлопают покрышки.


Пришла пора Неву со льдом глотать.

Стаканы трескались в руках Адама.

Веслом училась Ева мужу помогать,

теченьем льдину их несло на дамбу…


Весенний ветер личики трепал.

Нева густела чёрным потом.

Чайки отчаянно крича, на каблуках

кружились, чокались об воду.


Над Питером, как патриархи, плыли облака.
Похрустывали косточки в худых сугробах.

Поклёвывали птички крошево, резвясь.

Блокада не грозит им, слава Богу.
* * *
Доченька ты плачешь?.. По щеке

ползёт душа солёная, как океан.

Отплыла лодочка от синих глаз,

качнула вёслами ресниц

и скрылось горе навсегда

* * *
Гуляет в звёздных сферах неземная фея,

а я сижу невидимый, кукую в кроне кедра,

из алых горл зарниц черпаю вдохновенье.

Слетают птицы певчие, обсели ветви.
В лесах моих стихов скрипят качели.

Вон стреляный скворец

мчится по строчкам–нервам.
Сквозь листья слов струится свет небесный.

Плывёт по солнечной реке сам Бог.

Открыта дверца в сердце…
Есть у меня мозоль на пятке левой.

Подруга есть, но где–то в звёздных сферах,

есть друг, нос в табаке, глухонемой тетеря.
Чужак внизу скрипит пилой под домом–кедром.

Мне жаль его, не знает что ли,

в жестокой мести –– тесно…

Жить в поднебесье одиноко, но интересно.

Терпи и пой –– спасёт нас красота и песня!

* * *
Пахла сладко земля,

зелень плавилась лавой.

Плакал маленький Май.

Ветер смахивал капли.

На коленях стоял.

Мамы не было рядом.

Липкий лиственный рай

отвечал ему лаской.
Мальчик–Май всё мечтал ––

ландыш в шёлковых латах

сквозь асфальт прорастал,

без трёх дней гладиатор.


Ночка жаркой была,

подливала в стаканы.

Из–под кожи текла

кровь густая и пахла.

Стекленела заря,

обтекала лояльно,

раздевала талант

и бесстыже ласкала...


Жизни не было жаль.

Время шло вертикально.

Как снести этот Дар?..

Не пролиться бездарно!..

* * *
А у меня опять всё кверху дном.

Люблю я жизнь свою пускать по небу…

В весенней комнатке капель –– то потолок

полощется под кистью, пузырится мелом.


Очередная ждёт халтура в проходной.

Я распишу Сикстинскую капеллу.

Ко мне сам Папа римский подойдёт,

протянет плоскую копейку.


* * *
В пещерах памяти спят прожитые дни.

Цепями золотыми бряцают в неволе

золотогривые на сильных лапах львы,

горды как Цезари –– и женственны,

как зори.
Из сердца своего меня не отпускай,

на ключ не запирай...

Ты мне дороже всех дорожек,

которых не вернуть –– и тех, что вдаль

меня зовут, и я иду по девственной пороше.

* * *
Солнце светило... Весы качались... Микеланджело лежал в гробу, а его Давид четырёхметрового роста четвёртый век над миром всё несёт перекинутую через плечо мраморную пращу. Юродивый при виде дива весь сконфузился и потёрся грязной штаниной о толстого гражданина. Болонка в кружевных панталонах сидела у того в корзине вместе с абрикосами, купленными в овощном магазине.

Солнце светило... Весы качались... В том же магазине в длинной очереди стоял художник с длинным носом и длинными волосами, как на карикатуре. На его худую спину тётенька с усами положила мясистые груди так, что его спина прогнулась. За усатой тётей стоял мастер по выщипыванию усов. Он в детстве мечтал стать космонавтом, но вырос и стал заниматься косметическим ремеслом.

Солнце светило... Весы качались... Продавщица отпускала. Художник выпрямился и сказал вслух: "Все мы –– банкроты!" И потом, несколько спокойней, добавил: "Жилконторщики определили цену на один киловатт в час –– две копейки. А астрономы подсчитали, что солнечная энергия нам обходится, если верить их точности, в миллиард рублей каждая секунда."

Все молчали... Солнце светило... Весы качались. Продавщица отпускала. Тётенька с усами тяжело дышала. Микеланджело лежал в гробу и не шевелился. Давид возвышался над миром. Юродивый крестился. Солнце светило. Весы качались, качались.
Импровизация на тему
"И на моём каменеющем крике

Ворон священный и дикий

Совьёт гнездо и вырастут ворона дети,

А на руке, протянутой к звёздам

Проползёт улитка столетий"

Велимир Хлебников


Какая там тайна искрит над нами

звёздной пылью чистого разума?

Вечный поиск гармонии и красоты

в холодном Космосе пустоты

и непостижимого хаоса.
Но есть тайна (мечта), которая внутри

каждого из нас хранится в запасниках

подсознания, сокрыта от посторонних глаз.

Она тихой сапой –– генетической памятью

сквозь закостенелые законы и правила

прорастает в былинах, пословицах,

в народных сказках.
Но нам всё мало, мы вооружаемся

совковыми лопатами и одержимо копаем.

Однако, эта сакральная тайна взрывоопасна,

уже агонизирует вулканом метафор,

течёт с языка раскалённой лавой…
Слава всем поэтам, ищущим дилетантам,

которые в словах отражают её зеркально!


Всё накопленное Веками знание

похоронено на кладбище памяти.

Целые библиотеки с антикварными

шкафами обыватели вывозят

на городскую свалку –– на радость

крысам, чайкам и бомжам–Патриархам

правящим на этих помойках–Архипелагах.
Вот так исчезают с концами

города, страны и целые Цивилизации.

А над крышами в ночном небе искрит

звёздная пыль испепеленных Галактик.


Куда мы катимся, спотыкаясь

о костыли духовно нищих калек?

Выскальзываем из под скальпелей

высоколобых лекарей.

Продираемся к Великой цели

сквозь ряды занозистых идей.

Отстаиваем до последней нитки

одежды свои убеждения.


Куда мы мчимся? –– глотая дорожную пыль,

мимо телеграфных столбов, ларьков, музеев,

церквей, рекламных щитов –– мимо

умилённых слёз и улыбочек детских...


Рассекая глазами звёздную пыль,

со скоростью мысли проносимся

мимо египетских Пирамид, мимо

гробницы Тутанхамона и мавзолея Ленина,

мимо праха усопших вождей

вмурованных в Кремлёвскую стену.


Я, он, она –– мы! Лично, ты, мельтешишь

серой мышью мимо эпохи Возрождения,

мимо вычурного модерна катишься

на лимузине по накатанной колее.

Всё уже за тебя сделали.
А ты изнываешь от нетерпения и спеси,

неудержимо грешишь, ведёшь себя

некорректно –– трещишь по швам

и сочишься, как переспелый персик.


С визгом тормозишь на мерседесе

перед «Венерой» Боттичелли,

которая голосует на проспекте Просвещения.
И если ты не поскупишься –– она оценит

твою мужественную натуру. Возьмёт тебя,

сильного мужчину, в накрашенные губы

и выжмет из тебя всю образованную дурь.

И будешь ты с нею на вершине безумства…
Проходя мимо Кремлёвской стены,

высморкаешься в платок, сплюнешь в урну,

И вдруг из урной завьётся дымок.

И тут прах усопшего тирана оживёт.

Посыплется кирпичная пыль

с его усищ на мостовую.


“Отец народов”, прищурившись недобро,

набьёт в трубку грузинский табачок.

Вставит “бивень мамонта” себе в зубы

и станет пускать колечками дымок ––

испепеляя звериным взглядом свой народ,

мерно покачиваясь на гробовой доске,

переброшенной через Азию и Европу…
Кто сейчас вспомнит тот лютый мороз?

Как волоклись по этапу русские, латыши,

евреи, монголы... Как от выстрелов

с ёлок сыпались иглы в сугроб.

У палачей от холода хрустели

стеклом заледенелые рожи.


Сколько историй сгорело на звёздном костре

Времён!? Сколько ещё брильянтовых дорог

осталось не проторено? Какой ещё подвиг

должен совершить Русский народ,

вопреки дьявольскому прогнозу?
А высоко в небе до сих пор светят звёзды,

словно ни в чём не повинных святые слёзы...


Уже новое тясячелетие на дворе!

Уже алая заря пламенеет над верхушками

елей. Будто освещает всепрощением

белоснежную, грешную Землю.

Над крышей избушки дым вьётся весело.

Сквозь заледенелое стекло в окне

трепещет свет. В доме кто–то есть.

Снег таинственно скрипит на крылечке.


В клубах пара, словно из бани,

вбежал в избу разгорячённый человек.

Обрушились дрова с его заснеженных плеч.

Берёзовые поленья с хрустом полетели в печь.

Заплясали языки пламени неиссякаемым

красноречием.


Отблески огня

отражались радостью в её глазах.

Она прижалась к нему искренне и по–детски.

Искрила, свистела поленьев живая душа,

выстреливая из печи огненной картечью.
Да простит меня за эти откровения

председатель Земного Шара

русский поэт Велимир Хлебников.

Хочу поклониться ему в пояс,

как его сородич–земляк, сосед

по необъятной голубой Планете:


за мир Космоса осмысленных чисел,

за хлеб земли лебединых песен,

за соль воды серебристых лососей,

за воздух духовных художников чести!..


* * *

Посвящаю одноклассникам
Звучал орган оранжевой зари.

Летели копья огненные с Финского залива.

Мы поднимали лица –– медные щиты,

ещё их не коснулась серая щетина.

* * *
в осенней летописи неба

под листопадом сохлых солнц

трепещет Слово в светлом ветре

но не найти его концов


* * *
Можно остановиться на полпути

усесться на сук –– палкой воду мутить

Можно умное втирать окуню–олуху

а проще сварить из него уху

Зной

Солнце неистово льётся сквозь листья,



изумрудные стёклышки, колбочки с соком.

Струны деревьев –– небесная лира...

В воздухе трудится оркестр насекомых.
Солнце невыносимо, как сплетника слово.

Слепни–слоны кусаются больно.

Воздух гудит горящей соломой.

Хор мошкары голосом стонет.


Молится солнце, поймано в сети.

Стелются синие тени деревьев.

Фонтанчики трав. Запахи детства...

Откуда, куда мы –– кто нам ответит.


* * *
куда ни плюнь –– кругом учителя

толкаются рачительно нравоучают

меня левшу переучили под себя

с тех пор я задом наперёд читаю
* * *
Вода кругами ходит. Дождь в точку бьёт:

так воздух разгребает лопастями вертолёт,


так мчится поезд. Под составом двое

на шпалах механично занимаются любовью

под стук колёс...
В вагоне, третий, трясется и скулит от боли.

Стёкла дрожат –– скребётся ёжкин кот.


Бунтуют муравьи в крови.

Плоть плачет о своём в древесном платье.

Душа, как с молотка, пустилась на торги,

зубами рвёт узлы –– увязла в мясо.


Судьба

собачьими глазами

в глаза хозяину глядит…

Тот десять дней не просыхает.

Расколотый, как колокол в яме лежит.

Дождь тыркает в лицо холодными струями.

* * *
У них есть на всё своё мнение,

как неразменная монета

в зажатом кулаке.

Они –– сиюминутные лекари,

кормят таблетками Апрель.
У них –– за спинами университеты.

У него –– впереди ослепительный свет.

Они в халаты зашнурованы белые

Апрель весело таблетки

выплёвывает на снег.
Ему жаль, что Зима на него обозлилась,

что друзья проскользнули мимо

его истин–вершин.

Люди носят зеркальные лица,

отражаясь друг в друге

без всяких причин.

* * *
Ты останешься

в моей памяти бабочкой Чу!


Не надо от меня прятаться в кокон,

мохнатой гусеницей…

* * *
Так философствует стиральная доска,

железным морем сокрушаясь по погоде,

по парусу, что храбро пал на повороте,

теперь по твердой ряби тряпкой в кулаках


весь сотрясается от горя... Но обрастает

снова плотью, сшивая память по кускам,

плывёт на ощупь Русью к чудесам.

Бог даст, у паруса родится море.

* * *

Детство прошло, отшумели берёзы.



Юность пропала в тополином пуху.

Зрелость –– полосатая зебра

встала на задние ноги и лупит

копытами меня по лицу…

Кобылица небылиц

Поэзия сиреневых ночей.

Он пьёт свинцовый блеск её очей.

Цепью гремит, ведро летит в колодец.


Стремителен её лошажий профиль.
Она гарцует перед ним,

огромная, белей снегов мигрени

под звёздами полощется в сирени.

Наивной мнится милосердным мир.


Она улыбкой мнётся меж листвы,

пожёвывая сладкие коренья.


1   2   3   4   5   6   7

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Мир настоящего художника

Скачать 15.13 Mb.