Скачать 15.13 Mb.


страница5/7
Дата14.01.2018
Размер15.13 Mb.

Скачать 15.13 Mb.

Мир настоящего художника


1   2   3   4   5   6   7

Он спит на сене рядом с ней


на веточках свихнувшихся идей.
Она под ним, раскинув ноги,

громко стонет...


Он в ней, как семечко на дне,

зреет под тонкой виноградной кожей.

Струится пот по сабелькам стеблей.

У берега заря плетёт узоры.


Поэзия –– святая роженица

ступает по воде, идёт,

тяжёлая, не тонет.
Поэзия везде! –– как воздух зоркий,

под сенью лиственных дождей,

прищурившись кусает

стрелки солнца.

* * *
Сгустились сумерки.

Выплыли звёзды.

Окна вспотели, насупились свёклой.

Алмазные капли царапали стёкла.


Море подступило к самому горлу…
Корабль любви скрипел на приколе.

В каюте укрылись двое влюблённых.

Лель и Снегурочка светились, как свечи.

Плавились воском её бледные плечи.


Ночка струилась хрупкой свирелью.

Лель целовал её руки и плечи.

Лампа глотала кружево дыма.
Снегурочка отдавалась легко и невинно...
Вода прибывала сквозь окна и щели…

В зеркале неба, в плену наводнения

цепенело мгновенье

над бездной блаженства…


Стыла постель, как безмолвный свидетель.
В маленькой келье в утреннем свете

Снегурочка таяла легко безмятежно.

Лель прижимал её бледное тело.

Вода прибывала всё быстрей и быстрее.


Шёл по воде Ангел нездешний,

нёс на руках их хрупкую нежность…


* * *
я гений хренов –– нервы никуда

течёт слепое вещество из–под сорочки

зрачок разбит –– звериная нора

у входа вырос зрячий мухомоpчик

* * *
Скудеет скупердяй в ноябрьском снегу,

кусает кулачок застенчивый кликуша,

монетку прячет твёрдую, чтоб подкупить судьбу.


Библейской мудростью свернулись его уши.
В ажурной синеве рыб выпуклый укор,

приставленный к зрачку глухонемого Бога.

Он нас задумал, видно, на рекорд,

но очерствел в серьёзности.

Мы получились плохо
Прозрел позор себя под тысячею розг.

Ван–Гогу выпала великая простуда.

Расколотый дымится его белый мозг.

Звенит по–прежнему морозец пересудом.

Новогоднее
Посвящаю друзьям художникам,

Игорю, Николаю и Валере, которых

уже с нами нет.
Из протоплазмы Новогодней ночи,

в судный час, возник весь в чёрном

ластокрылый водолаз!

Под круглой маскою светился глаз,

то жёлтая луна блистала.
Я в это время свечи зажигал.

Я был пастух –– я пас ягнят огня.

А за окном декабрь–дикобраз

по стёклам острой шерстью шкрябал.


Ночь наступала прямо на глаза,

в ресницах путалась и дальше заползала.

Шёл по стене ногами стрелок циферблат.
Время цитатой с языка его стекало.
Друзья галдели вкруг стола.

Бокалы звонко целовались.

Нас было, мужественных декабрят,

чуть больше трёх, меня включая.


Художники–орлы, мои друзья

светились лицами без масок.

Швыряли не скупясь крамольные слова.

За спинами крыла орлиные шуршали.


Работнички холста и стакана,

романтики с большой дороги,

творили в жизни чудеса.

Дворовых псов лобзали в ноздри.


Ночь продолжалась Вечность!

А сейчас –– в сердцах

куранты отбивали счастье.

Горчила водочка по горлу, горяча.

На сковородке жарилась колбаска.
На сквозняке курили, как всегда,

обласканные полуночным водолазом.

Нам не хватало женщин –– но луна

над нами обнажённо распласталась.


* * *
О да, друзья–художники, крепкой закваски!

Но вот, товарищи–поэты, горделиво

точат лясы –– стоят на страже слова,

как бойцовские собаки…
Хотя, конечно, есть исключения из правил.
Поэт с моей палитры жадно слижет краску.

Художник завернёт мой стих промасленный

в тетрадку.
Слова –– как мандаринки на зубах сочатся.

На вкус оранжевое мясо безопасно…

* * *
Горят золотом на солнце доспехи.

Некоторые ржавчиной преют

из низкопробной жести.
Пахнет сырою землёю –– будто

жаждут мести чёрные вдовы...


Осень –– пожелтевшая

женщина просится в гости.

В её голосе слышится горечь:

заунывная, тоскливая песня.


С веток срываются сырые листья.

Уже не удержать эти образы–мысли.

Льстивые лисьи мордочки,

морщатся в рыжих листьях.


.

* * *
В моих подвалах –– благодать да тишь.

Посредственность ласкает лапой мышь.

Титаны спят под толстым слоем пыли.

Один мой кот не спит –– всё слышит,
лижет себя чистюля рыжий:

красавец, паразит –– зверь в чистом виде,

он послан мне, чтоб я узнал себя поближе.

Дождавшись ночи, выползаем погулять

на крышу…
* * *
Одиночество –– это мина

замедленного действия...


Мастер ИО вечно наедине

со своим именем и отчеством,

фамилии у него нет –– есть псевдоним.

Те, кто его породили, давно в могиле,

а он до сих пор жив.
Людей много,

встречаются и друзья–недотроги

на узких тропах –– так, что не разойтись.

Для каждого нужен персональный музей

или погреб, в крайнем случае,

в кирпичной стене ниша.


Нарцисс–Ницше уступит им место,

попроси его лишь.


Редкий человек способен

открыться другому. Его индивид

выше всякой художественной мазни.

Человек переполнен собою настолько,

что комар в него не просунет и носа.
Поэтому не смей его поэзией казнить,

поэт–паразит.


Стеклянное сердце

И течёт река,

не обольщаясь на свой счёт,

не останавливаясь ни на мгновение,

отражает облака, берега, деревья.

И несёт мою лодку без вёсел,

как в детстве по течению.
Шлёпаю ладонями по воде,

поддаю по попкам хвостатым феям.

Хохочу вместе с ними, вконец ошалев,

с хрустом ломая ветки, зароюсь

в сугроб сирени.
И бегут деньки,

как пузырьки по течению.

Хлещут по лицу листики лестью.
Тычутся утята носами

в ладошку –– мамку ищут.

А с тебя чего взять, нищего?

И смотрю я в отражение зыбкой воды.

Вижу себя мальчишкой, но уже седым,

и лицо лучится морщинами.


И тогда понимаю я, что жив!

Слышу запахи персидской сирени.

Слышу –– как скребётся под днищем лещ.

И русалка раскачивает мою лодку весело.


Ночи июньские тают лунным воском,

как свечи: голые, голубые, липкие,

текут по волосам, по лицу, на плечи.

Высвечивают такие тайники, что мама

не горюй –– присядь рядышком и грейся.
Пенится из меня, извиняюсь за сравнение,

как из пивной бутылки, сиреневая песня!


Сестрёнки мои, русалки, мне верные!

головки шёлковыми лилиями венчаны.

Братишки мои всё те же –– рачки драчливые,

вращают глазищами, торчат усами из речки.

Уважаю их, дурачков, терпеливо слушаю

их горделивые речи.


Майская ночка –– царевна–лебедь!
Штормит сиренью на шторы,

на постель, на вещи. Плещет,

порхает по комнатам хлопьями пены.

В пушистых перьях её,

в лунном свечении нежится

и блестит чьё-то стеклянное сердце...


* * *
Согласен я хоть на углях

плясать, хоть по реке пешком,

только б услышать шёпот Бога.
Подмять весь свет –– как стог

соломы под живот и, мучаясь,

мычать, покуда не родится Слово!

Что было, то смыло

Я в Русском музее маляром–штукатуром

расписывал стены из шлюпки фактурно.

Я в шторм Айвазовского нырял с головою.

Обломовым рос на мачте–обломке.

Наматывал волю стихии на волос.

Что было, то смыло, потеряно в прошлом…


Теперь я большой, мне море по пояс.

Сушу в листьях вёсла, шучу поневоле,

осеннее солнце держу на ладони.

Рисую. Леплю из воздуха слово.

Сочувствую тем, кто не видел такое,

как осень трубила в медь саксофонов!


Сгибались от ветра осины и клёны.

Берёзы кружились в лиственном шторме.

Летучий Голландец плыл под мачтами сосен

по лиственным волнам, по жухлому морю.

Всё золото Мира лежало бесхозно.

На кронах сидели хранители–вороны.


Особенно осенью востребован голос.

С утра и до ночи строчу эти строки.

Слова, как послы –– ноздреватые лоси,

разнюхают тропы, придут ко мне в гости.

Слова–самородки закатятся в норы...

Прозреют кроты, их дети и жены…


* * *
Я –– это я…

А ты –– это тайна…

Чем я ближе к тебе,

тем всё дальше и дальше.
Как светло просыпаться

на сене в сарае, рядом ты ––

дуновенье, случайность.

Подари мне соломы пучок

на прощанье.
* * *
Было времечко

стало семечко

На зубок его –– щёлк да щёлк
Я любовь

свою проворонил

вот

Убежал во двор



ёжкин кот

* * *
Я бы с Достоевским поспорил:

не красота спасёт Мир,

а добрые дела –– хотя

они и являют в Мир красоту.
Поэтому я, как всегда, проспорил.

Буду дружить с теми –– кто считает,

что люди лучше, чем они есть.

* * *
Прости меня и отпусти!

Злою слезой мне сердце не сверли.

Слепая боль затмила разум –– но терпи,

не опустись до униженья.
Честнее честного, всерьёз,

высокомерней всех высот на свете,

любовь сквозь стены предрассудков

прорастёт –– и смерть поправ,

в живых сердцах воскреснет…
* * *
И то не так –– и так не этак.

Какая странная игра:

худеть художником,

потеть поэтом,


кроить портным ночные небеса...
Глазеть в окно,

в квадрат Малевича, где вечность

мельчает –– или до безумья глубока.

В ночи её нет ничего. Есть нечто,

что держит в жёлтом кулаке луна.
Просыплется сквозь пальцы время,

под кожу просочится чернота,

звезда залётная вонзится в темя,

прохрюкает в сияние луны свинья.


Из воска живота свеча воскреснет.
Очнусь и я в горячечных струях,

в соломе звёзд на чердаке бессмертья,

где Вечность будет мною сочинять…

* * *
В несовершенстве

мысли метафизическая боль.

Поскрипывают на зубах метаморфозы.

Свободой моросит от незаконченных стихов.
Так раковина хранит в себе шум моря.
Мир ускользающий сочится между строк.

Поэзия –– рефлексия суровой жизни–прозы.

По венам строк пульсирует соль слов,

полёт неограниченных возможностей.


Нетронутых сокровищ полон грот.

Из моря чувств выцеживаешь образ.

Отмеришь десять раз –– отрежешь

с кожей. Брызнет кровь.


С поэзией накоротке, какая кротость.

* * *
дождливой шкурой тёрся вечер

по стёклам чиркала слеза

себялюбивая с умом овечки

глядела с неба пьяная звезда
Зуд мудрости

Зимы зуб мудрости

терзает маленький уют.

Корёжит стёкла злая вьюга.

Из градусников вытекла вся ртуть.
Душа вместилась в гильзу пулей…
Я с широко раскрытыми глазами сплю,

нанизанный на невидимки–струны,

как будто Сивку–бурку стерегу,

беременный огромностью

искусства.
Как зёрнышко у времени в горсти

сужен величием пространства до безумья.

Расту сквозь грунт густопопсовой лжи.
Под сердцем на замке Везувий...
Она улыбкой целомудренною озарит,

разбудит умным светом душу,

прожжёт лицо слезой зари.

Целую Сивку в перламутровые зубы.

* * *
Мы встретимся

после дождичка в четверг,

когда тучки рассеются и выглянет

ясное солнышко.


Золотые конопушки

засветятся на твоём лице.

Соловей из сирени запоёт звонко.
На ромашку присядет мохнатый шмель.

Загадаешь ты –– полетят по ветру

шёлковые лепесточки.
Выйдет из чащи к тебе навстречу

золотой олень –– это буду я,

молодой и стройный.
* * *
В тюрьме иллюзий узник,

копошусь –– ищу свой путь.

Под спудом чувств и дум,

всё об одном строчу.


Вкруг стен толпятся мумии

картин, стихов –– мой труд…

Откликнись, отзовись, –– аууу!

Кому поверить свою душу?


Май

Блестит на солнце зелени стеклярус

Монахи шелестят в воздушных рясах

деревья воздвигают в небе храмы


В траве спит

сбросив латы

юный гладиатор

* * *
Вначале было Слово.

Что было до него не помню.

Звезда сверкнула и бесшумно

упала с небосвода. Стелилась

по Земле египетская ночь…

Потом не помню.

По следу ливня

Я клоун слов, мим пантомимы,

в стеклянном отражении витрин

огнями фонарей жонглирую –– и мимо

на ощупь двигаюсь по улочке один.


Дождь лил и лил.

В лужах огни змеились.

Стена без имени и лика,

промокшая насквозь, в личинках

шевелилась –– словно мстила.
Я понял многое, когда пошёл на дно.
Кирпич стены

гвоздём царапал кропотливо.

О грифельную ночь карандаши крошил.

Так проецировал я мысль и прозревал картины.

И был вознаграждён любовью высших сил.
Мартышкин труд

мне по плечу, я–“гений” некапризный,

Предвосхищу я эту ночь и возвеличу миг.

Куда мысль приведёт под этим

ливнем щепетильным?
Не знаю. С лица стираю склизкий грим.
Невинный доброволец,

приговорённый к жизни,

спешу успеть, познанием казним.

Над Питером мысли мои –– самоубийцы,

как башенные краны пронизали высь.
Меня любили женщины

и ненавидели мужчины.

Их лакированные лимузины

с фальшивым визгом тормозили.

Фары в упор презрительно слепили.

Люди выскребались из машин

и пахли жареной резиной.
И ливень брил их взмыленные лица.
А мимо проносились

шаровые молнии со свистом.

По лабиринту вымыслов мим нелюдимый

плутал и путался –– искал тепла, любви.


Вот так я двигался по следу ливня.

На ниточках дождя качались фонари.

А у молящихся красиво возгорались лица

и в каждой капле отражался

искренний порыв...

* * *
словно снимок

негативный в химикатах мокнет

ходит сбоку –– носит скарб мой

козлоногий гоблин

* * *
В росе ожерелий цветут орхидеи.

Играют на флейтах шуты–архимеды.

В джунглях пигмеи читают Гомера.


Геймеры рвутся к сети интернета.
Я –– винтик прогресса,

продвинутый бездарь,

поэт–бессребреник,

правнук Эль Греко.


Этому верю –– а этого в шею.

А третий меня зароет в траншею...


Мы –– Человечество, дети прогресса

в каменных клетках стоим у конвейеров

штампуем консервы, спички –– и веру...

Расчеловечиваемся цинично и резво.


Мы –– джентльмены в бронежилетах,

копаем руками могилу–траншею.

Калечим друг–друга своим интеллектом.
В джунгли к пигмеям бежим от прогресса.
В свежие травы распахнуты двери.

Вьются растения, как юные девы

их гибкие руки в росе ожерелий,

притянут к земле, до смерти занежат…


* * *


Дочери
Догони её ангел, задержи за плечо,

улыбнись ей в глаза, поцелуй горячо.
Посвети ей во тьме –– не задуй огонёк,

дорисуй лёгким пёрышком этот стишок…


* * *
Как мало нас осталось,

смешных, противных и прекрасных.

Мы кушаем весенний снег, дымим сигары,

за нами бродят по пятам бездомные кентавры.
Пропахшие насквозь поэзией и краской,

творим из слякоти апрельской сказку...

Со связками бутылок мы кидаемся под танки.

Пожарники нас заливают пеною из шлангов.


Мы равнодушных и глупцов не извиняем.

С фиалками бежим по грязи на свиданье.

Как много нас согнулось пополам, сломалось,

сошло на нет –– на мелочь разменялось.


* * *
Эта скромная осень в царском уборе

ходит с посохом в гости, покрошит

всех под корень.
Тихо падают с клёна

листья дуба на пашню.

Смотрят други ей вслед

в деревянных рубашках.


Поднимаюсь на гору в одинокую башню,

на загривке тащу свою куклу бумажную.

Свиток сей разверну, обнажу, как монашку.

Раскачаю слов колокол... Гоблины спляшут.


Где ты? –– на луне ли, на дне океана,

на чеченской войне, в траншее под танком?

Может, ты в зоопарке, в серебряной клетке

с леопардом–милягой ложе тесное делишь?


Я искал её след,

отмерял расстоянья,

уж не счесть, сколько стёр

деревянных рубашек.


На коре рисовал, семя жгучее сеял,

под корягу смотрел –– но и там её нету…


* * *
Лучше выпасть из формы

и подальше от неё отползти,

чтобы снова не быть в ней

затворником собственной боли.
И в бинокль глядеть издали на её полый стыд.

Попытаться простить, чтобы вновь прилепиться

к любови.
Всё, что было тобой, где–то там арматурой скрипит,

на чужой территории близоруких ягнят и позёров.

Но плывут миражи сквозь небритые стены тюрьмы,

и шевелится совесть –– как змея выползая из кожи.


И несёт, разгоняясь

по кругу, друзей карусель.

Бьются голуби в лица им,

и слышен клёкот вороний.


И стучат метрономы огромных сердец изнутри.

Накалилась обшивка –– как пули, стреляют заклёпки.


С каждым годом сильнее трясёт на крутых виражах.

Но доносится сбоку непосредственный голос ребёнка,

что застряв в твоей памяти вдохновенно рисует мираж,

поднимая вопрос до луны –– что задуматься стоит?


Нам отмерено только от корня

до кроны... Молчи иль кричи.

Не отвяжется плоть от души

до пришествия Оно. Уж слышны

вдалеке командора крутые шаги.

Комары–Дон Жуаны поднимаются

в бой с аэродрома!..


1   2   3   4   5   6   7

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Мир настоящего художника

Скачать 15.13 Mb.