• Дочери Наташе
  • Александру Смиру
  • С тобою горе скоротает каждый

  • Скачать 15.13 Mb.


    страница6/7
    Дата14.01.2018
    Размер15.13 Mb.

    Скачать 15.13 Mb.

    Мир настоящего художника


    1   2   3   4   5   6   7
    Пробуждение

    Очнулся строптивый,

    на сломанных крыльях,

    на белых страницах ––

    на строчках–стропилах.
    Такой я статичный строитель пустыни.

    Скрипят на зубах истин песчинки…


    Образы–мысли, как всегда, ненасытны.

    Косноязычный я –– как объясниться?

    Вечности Сфинксы, как те очевидцы,

    плывут по пустыне в мою

    неподвижность...
    Жизнь убегает ––

    меж пальцев струится.

    В каждой песчинке имя таится.

    Плесни на меня, ангел, водицей?


    Красноречивей всех знаний и истин

    младенца слеза –– божья росинка…




    * * *

    «Покуда травка подрастёт,

    лошадка с голоду помрёт...»

    Прощай моя костлявая скакунья.

    Разворошу угли –– сердечный костерок.

    Зеркальною душою встречу утро.


    Прощай, гнилой покошенный порог.

    Я сам с собою хлобыстну на посошок.

    Хлеб разломлю и покрошу голубкам.

    На узел завяжу, заброшу на плечо мешок.

    И с посохом пешком отправлюсь в путь дорогу...
    Над головою голубой и чистый небосвод.

    С сосулек –– как с писулек, каплет ток,

    журчат горячими жгутами струи. Вешней

    водой умоет ноги Бог. И шут разбуженный

    ударит в солнце–бубен!
    В час судный воспылаю силой чувств:

    презрев деньги, и славу, и унылую тоску,

    юродивым прикинусь дурачком и все сугробы

    посеревших догм я утоплю в глазах дорог,

    в слепящих лужах...
    Весна все чувства–мысли вытянет в засос,

    всех нищих духом выгонит на тонкий лёд,

    а нам, способным, расцелует золотые руки!

    Друг в друга влюбит нас –– и оттолкнёт,

    и снова стянет в узел на излуке.
    И брошенное в землю прорастёт зерно.

    Зазеленеют почки, тычась в изумлённое лицо.

    Ты кожей будешь чувствовать их сокровенное

    тепло. Весенний воздух вешних вод

    освободит от груза твою душу.

    * * *

    Там за окном бессмысленно, бесцельно

    апрельский дождик по стеклу струится.

    Серебряные капельки приплясывают цепко.

    Страницею белеет в океане жизни моя пристань.
    Чувства и мысли сильно истончились,

    от ненависти до любви не шаг один, а миллиметр.

    Скрежещет илистая зыбь под сердцем–днищем.

    Толчками кровь бежит по строчкам–нервам…

    * * *
    Слякотью туманной липнет земля к пяткам.

    Травы –– как султаны, рвут мою тетрадку.

    Голова булатная кочешком курчавым

    в ореоле славы скатится в канаву…


    Обливаясь росами, я зарю встречаю.

    Чайки ко мне в яму на чаёк слетают.

    Так живу упрямо с крапивными крылами,

    Тает моя память слякотью туманной.

    * * *
    Завершается день,

    как всегда, безответно.

    Ляжет тень на плетень

    с головою оленя.


    Дыхнёт воля в лицо... Незаметно стемнеет,

    бесполезные думы по ветру развеет.


    Здравствуй, ночь –– старомодная доченька неба.

    Очень хочется петь! Не мешай, я посмею,

    на пути мне не стой, злое гордое племя.
    Я пролью между строк своё жгучее семя!
    Разобью о «ничто» интеллект–статуэтку.

    Я –– дубок с головой многовьющихся веток.

    Отлюбил, отмечтал мой олень с сердцем ветра,

    лёг на корни ко мне ясноглазым калекой.


    Ходит в кронах дерев сердобольное эхо.

    Мнётся в листьях лицо изумрудной невесты.


    Юбкой –– шёлковый пруд.

    Груди –– спелые всплески.

    В бёдрах дремлющий бред...

    Рву всей страстью завесу!

    * * *

    Дочери Наташе

    Воздух вспахан листвою.

    Пахнет тиной речной.

    Ветер гонит амуров над остывшей землёй.

    Уток клином уносит от родных берегов.
    Дерева–трубадуры в дыму облаков.
    В пышном золоте клёна,

    ворон в кроне –– король,

    восседает на троне, среди птиц он герой.

    Ворон немногословен, даже слишком суров.

    Листья падают густо, как лягушки в сугроб.
    Скороспелые слёзы. По щекам течёт дождь.

    Золотые косички вьются с тонких берёз.

    Мыслезём заболочен, слитки истин в горсти.

    Призрак прошлого бродит

    в лисьей шкуре листвы.
    Мы самими собой заслонили полёт…

    Стали строгие очень. Подросла моя дочь.

    Её умные ручки меня ловко стригут,

    они знают, как нужно.

    К ним губами прижмусь.
    Будто лишнее что–то отсекается прочь.

    Круглолицее солнышко моя юная дочь.


    Так знакомо –– так ново...

    Не найти нужных слов.

    Сердце к сердцу стремится.

    Нас согреет любовь.


    * * *
    я посохом стучу о горб

    но человек тот глух

    он головою в землю врос

    * * *
    Листик жёлтый

    в прожилках опустился и стих.

    По воде камышинкой

    сам рисуется стих.

    Воздух полон любовью и надеждой зари.

    Моя вера над озером синей птицей летит.
    Я сполна получил.

    Вдыхал нежность цветов.

    Проглядел все глаза,

    изменился лицом.

    Эту жизнь от рожденья по капле цедил.

    Изумлённого сокола на локте носил…


    За палитрой природы

    Рембрандт смотрит –– как Бог.

    Его живопись –– мудрость,

    никогда не умрёт.

    Краски густо ложатся на грунтованный холст.

    Замурованный в форму дух Амуром поёт.


    * * *
    По весне певчих птах на ветках не счесть

    что ни птица –– то сильная личность

    Хорошо у поэтов в гостях посидеть

    чиркать спички, прикуривать с лиц их

    * * *
    Убей меня, Гора!

    Сложи в мешок, засыпь песком глаза,

    но только не шерсти. В моей душе сквозняк.
    О, гордая Гора

    твой волос несгибаем –– как сосна!

    Чем выше на тебя, тем тяжелей дышать.
    Побереги себя, Гора,

    рухнуть успеешь, сгинуть в прах.

    Обвал не страшен так –– как тот обман…
    О, обними меня, Гора!

    Прижмусь к твоим стопам. Свежа

    и ласкова трава. Пропой мне путь тропа.

    * * *
    О, боже, упаси от слепоглазых дыр.

    Чтоб не вскипеть всем людом в стыдном

    супе –– чтоб бабоньки ножами ноженек

    не стригли головы, уйду в монахи

    или сразу в Будды.


    От примитива быта скроюсь в скит.

    Ум на талант помножив –– выжму чудо.

    Жуки, ежи, гадюки выйдут из травы

    и рыбы высказаться не забудут.


    Откроет глазки новорождённый кит.

    Луч солнца паучка разбудит.

    Поэт ещё один испишет черновик,

    ещё одну историю завьюжит...


    Святой Руси пространства не объять.

    Осины сыплют медными рублями.

    Глядишь –– ещё один бунтарь из букваря

    восстал, ум потеряв в тумане.


    Клеймят копытами быки невинные цветы,

    в упор не видя колдовства природы.

    Под солнцем лягушачья шкура плавится, дымит.

    Выходит Василиса Мудрая из мутного болота.


    А он всё дрессирует пауков и скользких рыб,

    старательно клонирует себе подобных кукол.

    Поэтому поэту извиняйте люди этот стыд,

    стряхните швабрами уснувших мух

    с его помятой шкуры.
    На суше с ним не жить и воблу не сушить,

    в дупло к нему не влезешь просветлённым

    Буддой. Когда забрезжит первый луч зари,

    он выйдет из-за туч и орошит людские души…



    Луна и мы

    Ночь протекала через край,

    дула на раны сквозь забрала.

    Я на базаре жизни,

    как и встарь, тетрадь терзал,

    копьём карандаша казнил тиранов…


    Ночь под уздцы мне подвела коня,

    конь встрепенулся –– я упал с дивана.


    И тут Луна возникла в небесах,

    в вечернем платье в кружевах

    тонула, путалась в чёрных шелках,

    была так одинока и прекрасна.


    Красой своей ослеплена,

    во мраке неба бесполезно прозябала.

    Высокомерная –– скреблась сквозь времена.

    Несчастная –– гибель империй наблюдала.


    Луна блистала над Землёй во все века:

    перед юродивыми и царями танцевала,

    глядела Саломее в ненасытные глаза,

    отрубленную голову пророка целовала…


    К поэтам снисходительна, бледна,

    спускалась к каждому индивидуально.


    Ей–богу, я б пустился с ней в бега

    без паспорта, в чём мама родила,

    позвякивая колокольцами шута,

    в балетных тапочках по проводам,

    с таблеткой от дурного сна в кармане.
    Но к счастью или нет,

    я рухнул головою вниз с дивана!

    Мой разум покачнулся –– раз и два,

    как маятник мечты, меч палача.

    плач млечной мамы...

    Звенела бубенцами тройка–Русь–зима.


    Я выглянул в окно –– и рассмеялся.
    Меня упаковал

    в скафандр космонавт,

    как Диогена в бочке спрессовал,

    Луне на Новый Год презентовал.

    Летел я над планетой

    и глядел в иллюминатор...


    * * *
    Кружит майская ночь в очертаниях Рая.

    Задержу на мгновение этот кадр–мираж.

    У бомжа одолжу подглазный фонарик,

    посвечу в темноту и расступится мрак.
    Я такой, какой есть –– уже не стесняюсь

    ахиллесовой пяткой рассветы встречать.

    Облака–гулливеры заплывут ко мне в спальню,

    на заре, словно Лазаря, разбинтуют меня…

    * * *
    Рыхлой листвою шебуршит

    осенний лес. Осипли соловьи.

    Трава грустит навзрыд.
    Осенний день –– как рыжий

    крокодил плашмя на животе

    распоротый лежит.
    Амур любви поник, притих,

    забронзовел. Сорвался с ветки

    рваный лист и закружил над миром

    * * *
    Душа поёт,

    когда её умеют слушать.

    Послушным быть хочу,

    так научи меня чему-нибудь.

    Аууу!..


    * * *
    Какие праздные старанья,

    какие бледные мечты.


    Забудь и всем прости заранее,

    а не простишь –– то будешь бит.

    На грудь мне давит лунный камень.

    Дождусь ли ангела любви?


    Душа дождит на лист тетрадный,

    улиток кукольных плодит…


    Дымится память –– как на Марсе кратер.

    Звёздная пыль крадётся по пятам моим.

    В тумане памяти, упрямый мастер

    корплю под лысой лампочкой тоски.


    Куда бежать, кому пролиться,

    с кем выпить за великий сдвиг?


    Азбука дождя
    "На службу вышел томный жук–олень

    и сел на мель трамвайного инстинкта."

    Иван Жданов
    В цветах черёмухи

    стрекочешь на заре,

    на радость людям расточая душу.

    Но время скоротечно.

    Очнёшься на самом дне,
    под колкими струями ледяного душа.
    Бредёшь по океанам–лужам,

    по улице безлюдной,

    дождём до нитки суженный.

    Из глубины всплывают

    прообразы средневековых рыб…
    И вдруг ты обнаружишь, что приплыл.
    И некуда идти,

    ты никому не нужен.

    По лужам скачут пузыри.

    Ртутью асфальт изрыт.

    И с козырька свисают

    серебряные струны.


    На всю округу музыка дождя звучит!
    Меж этажами Неба и Земли

    висит вниз головой летучая мышь.

    Мохнатыми ушами шевелит.

    В зрачках огни –– как будто

    за тобой следит.
    В ночи по лабиринтам улиц

    мимо людей, огней, витрин,

    расправив перепончатые крылья,

    в чёрном плаще на ультразвук

    летит вампир.
    А ты от тёмных сил бежишь,

    как в том кошмарном сне,

    ты выпил яду и теперь тебе

    осталось жить какие–то мгновения.


    И некому тебя спасти, нет никакой надежды.
    Другое дело –– умереть красиво.

    К примеру, подвиг совершить,

    разбиться вдребезги перед любимой,

    или под аплодисменты ливня

    сплясать на бис.
    Но здесь по чьей–то воле злой

    ты в дождевые сети пойман,

    сребришься рыбьей чешуёй.

    Кривыми зеркалами окружён,

    за жизнь цепляешься, как можешь.
    Хлопочешь ртом –– ещё глоток, ещё...
    И вдруг! –– проснёшься с облегчением.

    В груди стучится оживлённо сердце.

    И ты спасён –– ты жив! И слёзы

    на лице блестят, как звёзды.


    И в этот миг, ты всем готов

    простить –– и сам просить прощение.

    Всё с чистого листа начать сначала.

    Не побояться –– всего себя

    раздать до капли…
    И тут встаёт над горизонтом алая заря.

    Так поднимают занавес над Мирозданием!


    И на тебя в упор

    направлены прожектора.

    Вся жизнь твоя решается сейчас,

    на этой сцене, на самом её крае.

    И некуда бежать.
    Стряхнув с себя остатки сна.

    Бросив на ветер океаны глаз…


    Стоишь один

    перед огромным залом:

    над алчной бездною зеркал

    стоишь растерян и подавлен.

    С лица стекает алая заря.
    Стыдясь себя –– ты позабыл задание

    и от волнения даже дар речи потерял.

    Спёрло дыхание. Непостижимой тайной

    мерцает Дар из глубины тебя…


    Но разумом его понять нельзя.
    А там из зала люди жаждут правды,

    ждут от тебя Великого признанья.

    И нет молчанью оправдания.

    Мертва немая пустота.


    И вот свершилось!

    Большой концертный зал

    весенним дождиком обласканный,

    как майский сад, весь заблистал:

    зелёными ладошками–листами

    захлопал робко,


    потом упрямей тонкими ветвями

    взмывали руки под крики браво,

    обрушились овации под свист и плач!
    Уже созревшие плоды срывались наземь.

    Многоголосьем колосился спелый урожай.

    А дальше, как по законам жанра,

    посыпались зелёные бумажки.

    Одни –– их стали жадно собирать

    и набивать карманы.


    Другие –– оборванцы,

    сели наземь и стали сочинять...


    И вот спектакль закончился.

    Все молча расходились по домам,

    бурча под нос, в платки сморкаясь.

    Каждый был занят пропажею лица.

    Но обнаружив –– тут же лицо

    под маску прятал,


    боясь своих огромных чувств,

    струящихся из глаз...

    * * *
    Ты –– соло на скрипке осеннего шторма

    Я –– жёваный голос голодного космоса

    * * *
    Призрак дождя гуляет за окном,

    сребро волос плескает на стекло.

    Как будто наводнение, кругом потоп.
    Как будто по реке несёт

    соломенный мой дом.


    И может быть, всего лишь это сон.

    Со дна кто–то зовёт на помощь,

    позывные подаёт. Дождь–стеклодув

    пускает пузыри, вдыхает жизнь в стекло:

    кап–кап –– клепает клипы дней,

    строчит кино.


    А я сижу внутри

    прозрачной капли, хлопочу лицом.

    Мой дом –– стеклянный склеп дрожит

    под проливным дождём.


    Я человек! –– не клоп. Не пью чужую кровь.

    Дождинок серебро я соберу в ладонь.

    * * *
    Из кратера луны

    несло коварным газом.

    Неправда измывалась.

    Лил дождик виновато.

    На стёклах ландыши цвели ––

    как будто ангел плакал.


    Его брильянты слёз лакал

    с асфальта дьявол... Я у окна

    стоял солдатом оловянным.

    Стихи во мне росли

    замысловато…

    * * *
    Во времени затерянный

    я узник серых дней,

    с добром и злом в союзе

    живу на свой манер.

    Птенец робко щебечет

    в секретной клетке лет,

    на сердце моём греется.

    Пленителен сей плен.

    * * *
    Зеленогорск.

    Здесь я учился в интернате.

    Финский залив топорщится волнами складок.

    Пустынный пляж следами птичьими заляпан.

    Скамейка старая в сырых песках увязла.


    За облаками солнце прячется.

    Тучи в припадке. Пикируя, кричат,

    как раненые чайки.

    Волна шлифует твердолобый камень.

    Баркас –– как память давняя,

    поскрипывает у причала.


    Чего ещё добавить,

    повторить, смолчать? –– уже не знаю.

    Полоской алой горизонт натянут.

    Куда воздушные исчезли замки?

    Пришла осенняя пора –– зелень

    кровавой стала


    Сентябрьский день себялюбив,

    от этого несчастен –– как Себастьян,

    к позорному столбу привязан.

    Мимо бежит прохожий,

    глаза отводит виновато.
    Нож одиночества за пазухой припрятав.

    О, боже! –– пришло время расплаты…


    * * *
    В водовороте обморочной стаи

    стою –– и таю, таю, таю...

    Страстным признанием раздет,

    в сердце мечту таю.


    Шлю небесам привет.

    Стою, как пыль перед порогом

    и сквозь меня бежит дорога.

    Дверь скрипнула в несмазанной

    петле. А дома нет за ней нигде.

    Издревле так стою в траве


    и жду, когда меня починят:

    вину отымут, и заклятье снимут,

    и проведут в те двери –– где?..

    * * *
    Не быть, не мыслить,

    сгинуть в пыль…
    Кому такой сюжет приснится?
    Пока ты жив, пустыни будешь

    пылесосить –– океаны рыть.


    Под листопадом рыбок золотых
    будешь творить! –– но не предашь

    своих любимых.


    * * *
    Александру Смиру

    Такие будни –– круглые нули снуют.

    Тузы от скуки куксятся и нами понукают.

    Здесь на пиру абсурда есть что ущипнуть.


    На блюдах возвышаются

    нафаршированные гуси.


    И мы тут с другом примостились на краю.

    Какой уж день подряд ликёром глушим скуку.

    Мой друг–поэт подносит рюмочку ко рту:

    журчит стихами Ихтиандр умный.


    Мимо и вскользь рыб косяки снуют:

    рабы, цари, политики, сардины в маринаде...

    Гирлянды пузырей стремятся вверх из губ.

    «Буль–буль…» –– поэт жонглирует словами.


    Мой друг дарами щедро устилает путь.

    Указы раздаёт –– шинкуя пустоту губами.

    Его торжественно русалки на плечах несут

    на блюде, нафаршированного овощами.


    Всё ниже опускаемся –– идём ко дну

    от суеты–сует, от смуты окаянной.

    Русалки нас целуют в губы,

    души наши пьют…


    С подводных люстр свисают

    люди вниз головами.


    
    Внучке Яне
    Простоволосая,

    в платье из синих васильков

    из рощи золотой, как лодочка плывёт

    навстречу дочка

    На ручках золотых её мурлычет существо

    Целую внучку в розовые щёчки


    * * *
    Необъяснимой

    радостью смущается душа,

    увенчанная ореолом сказки.

    Ещё не знает, как применить себя,

    тогда усердно примеряет маски.
    Спешит не упустить свой шанс.

    А то валяется беспечная на травке.

    За нею ходит по пятам влюблённый

    минотавр –– рогами землю

    бороздит, как трактор.

    * * *
    Я пленник летних песнопений

    и невиданных причуд, разинув рот,

    любуюсь прелестью природы,

    стою по грудь в пруду,

    русалочий рассольчик пью.


    Утопленниц целую в голубые губы.
    Как ружья, камыши торчат на берегу.

    Мурлычат утки в дуло глупо,

    но самозабвенно. Стрекозы, словно

    выстрелы, застыли на лету.

    Как жаль, что всё пройдёт,

    забудется и это.


    Затасканное лето

    отползает в травяную топь.

    Позаросли полынь–травой пути–дорожки.

    Тащу багром я прошлое за волосы,

    за бровь: поставлю на ноги,

    сошью ему одёжку.


    Седеют божьи твари дружно на ветру.
    Жабы жуют стрекоз,

    прищурившись от удовольствия,

    из чаш–кувшинок чёрный кофе пьют.

    Наврут в три короба жеманные толстушки.


    Время –– химера, как завистливый

    вампир, по капле жизнь сосёт.

    На достижениях чужих паразитируют позёры,

    от сильных сего мира спрятавшись под стол,

    ехидно шепчутся, подсматривая из–за шторок.
    За тем столом извечно чинят суд.

    Разбросаны врагов обглоданные кости.

    Залётный бомж щегол пописает нам в суп.

    С корзиною грибов заходит осень в гости.


    Наш сад заметно обветшал, поник, потух,

    но мы ещё способны на красивые поступки.

    Седобородый дух Эль Греко тут как тут!

    Над крышею с серпом луны

    висит старуха в ступе.
    Я ростом с подберёзовик, меня зовут Геко,

    на белый свет я появился грешным делом.


    Теперь вот лезу сдуру к вам в открытое окно,

    простите ради Бога! –– откройте своё сердце.

    А если верится с трудом, простой совет,

    заколотите наглухо проём окна фанерой.


    * * *
    Бьётся бабочка в стекле

    видно, ей не по себе

    Бьётся крылышками лет

    шлёт пощёчины тебе
    И смеётся, как во сне:

    “Я бессмертна, а ты нет”

    * * *
    устарели сонеты поэтов

    по листве майский дождь моросил

    с неба падали капли–монеты

    то орешки то звонко –– орлы


    птенец жадно глотал из пипетки

    высоко привстав на носки

    пошатнулся и выпал из клетки

    материнской дотошной любви


    в теле пело глупое сердце

    натянулись нервов узлы

    набухали почки на ветках

    как у девочки юной соски


    день за днём душа зеленела

    багровела скрипела костьми

    на ходулях стояла калекой

    у безглазой тоски на пути


    опустели купели –– младенцы

    затерялись в вечерней тени

    разменяли мечты на монеты

    отрастили усы до земли


    * * *
    Пришёл октябрь,

    как тот орденоносец–ветеран.

    А был когда–то мальчик–май

    голубоглазый –– ещё вчера

    по дворику скакал меж кур

    и петухов лихим гусаром.
    Геройски саблей деревянною махал,

    гордыню отсекал серьёзным дядькам.

    Огромный Мир у ног его лежал.
    Пред ним склонялись Патриархи в рясах.
    Мальчишка–май всем доверял,

    смешной, наивный, синеглазый.

    в кипящей зелени сирени утопал.

    Плескал стихами на тетрадку.

    Изящную словесность подрывал

    ретивой, необузданною страстью.


    Литературу литрами глотал, сливал

    за воротник всех несогласных.


    Струилось время –– как в реке вода.

    Уже седая борода ему на грудь стекала.

    Кто только с ним не пил на брудершафт,

    не пенился в его объятьях водопадом...


    Пришла осенняя пора.

    Бывалый ветеран достал из шкафа

    мундир весь в орденах и золотую саблю.

    А на дворе уже трава желта –– парад

    соломенных солдат. И дерева, купаясь

    в облаках, салютовали листопадом.

    * * *
    Уже у августа в гостях

    сидел на краешке сентябрь,

    себя нахваливал, как полагается таланту.

    У входа в Рай блестела в капельках трава.


    Простите, ради бога, не утверждаю

    что это правда.


    Я констатирую,

    корабль мой уж обветшал,

    но всё–равно плывёт, в траве парада.

    Я хоронюсь, барахтаюсь в сарае сентября,

    скорблю и радуюсь и никого не граблю.

    * * *
    Утром проснусь,

    просунусь в эту тишь,

    в меха смешных стихов.

    Дымится опиум души

    над омутом мышиных битв,

    над миллиграммами молитв.

    В клубящийся нектар любви

    уткну свой хоботок.

    Поэт


    Он жизнь не жил –– он сочинял стихи,

    потом их жёг и прах пушил

    над синею пустыней…
    Его духовный Мир,

    как океан необозрим! ––

    задвинут был родной Отчизною

    под плинтус,


    где был зачитан тараканами до дыр.

    Он был мышиным королевством

    признан.
    Кто смог постичь

    его метафоричный мир,

    тому являлись Сфинксы–ясновидцы:

    золотогривые боги зари над плинтусом

    приподнимались невозмутимо...

    * * *
    Дрожала под пером душа –– журчала

    родником по косточкам зеркальным…

    И я узкой тропой–строкой, едва держась,

    через ущелье пробирался скалолазом.

    * * *

    С тобою горе скоротает каждый,
    но кто с тобой разделит радость?


    * * *
    В огненных косах зари

    высятся грозные клёны

    взрывчаткой начинены

    словно троянские кони
    Осень рушит мосты

    рвёт на себе узлы–корни

    Солнце пылает в груди

    словно в клетке затворник


    Огненный клён, словно взрыв

    застыл –– листопадом крошится

    Под рыхлыми кронами крыл

    последние тратит пожитки


    Клочьями с окисленных лиц

    сползает багряная бронза

    Солнце сквозь листья горит

    словно в окладе икона


    * * *
    Дождь скрёб по крыше сиротливо.

    Искрились на стекле икринки рыб.

    Я грыз карандаши и прозревал картины…

    Крошился грифель на белоснежный лист.


    Любовь, как молния

    убийственна –– и без извилин,

    осенним вихрем в сердце прошумит,

    оставив жилистый кленовый листик

    засушенной закладкой меж страниц.

    * * *


    Когда меня раскусят

    будет поздно

    я растворюсь

    от счастья и тоски

    спасибо, Господи Иисусе

    прости
    Весна–пацанка

    В пелёнках памяти незабываемый хранится запах.

    На теле времени топорщатся стихов заплаты.

    Не получаю за любимую работу я зарплату.

    Перед людьми, словно в долгу,

    снимаю шляпу.
    Пятидесятая весна в меня влюбляется. риятно

    ощущать в себе её горячее дыхание.

    Мальчишкой шести лет с ней кувыркаюсь на матрасе.

    Пелёнки белые исписаны насквозь стихами...


    Слова, как акробаты, с языка слетают:

    из грязи в князи –– вязнут в черновике–салате.

    Метафоры, как фотовспышки, моё сознанье озаряют!

    Весна пришла –– мины форсирует

    на надувном матрасе.
    Она веслом в меня швыряет снежной грязью.

    Я притворяюсь паинькой –– тону, как кот в сметане.

    Играю в жизнь по настоящему, другой такой не надо.

    Я понимаю, что не прав –– простите мне, ребята.

    * * *
    Поэт –– ловец снов,

    ювелир тайных мгновений

    живёт легко без ограничений.

    Он ищет жадно впечатленья:

    терзается –– ломает

    копья вдохновенья…

    * * *
    Был светел день! Я встретил человека.

    Он был особенный, он улыбался мне.

    Хрустальные гирлянды рассыпались

    в снеге. Мы шли ногами по воде,

    что в неподвижном состоянии

    пребывала в дремотной

    белой мерзлоте.
    Мы озеро пересекли

    и стали подниматься в гору.

    Навстречу нам неслись на санках дети.

    И если бы не наша крепость –– мы

    были б смехом сметены с горы!
    Там наверху мы видели берёзу,

    она седые волосы роняла в снег.

    А рядом балерины–сосны, привстав

    на кончики корней, высоко громоздили

    кроны для коронованных

    горластых нелюдей.

    * * *
    Давно уже у моря

    погоды не жду, никуда не спешу,

    ворошу карандашом прошлое...

    Словно на донце испитой жизни живу.

    Отдираю бинты памяти вместе с кожей.
    Вижу на теле времени

    кровоточащие рубцы.

    Перевожу их на язык стихотворный.

    Видно, через моё сознание

    пропустили бикфордов шнур.

    Вот и искрю, пишу –– хорохорюсь!


    Молодость уже позади,

    потерялась в дорожной пыли.

    Море молится, клонится волнами,

    омывает порог моего одиночества.

    И всё по кругу. Новое утро

    воскрешает новых Лазарей зари,

    которые каждый день поднимаются

    над унылым горизонтом.


    Они, словно облачные миражи:

    приговорённые добровольцы,

    рыцари иррациональной любви,

    призраки иллюзорной свободы

    молча движутся, перешагивая

    наш прогрессивный Мир.

    И только звёздная пыль

    блестит на их подошвах…

    * * *
    Исповедь кроткой слезы ––

    топкая тропочка в осень...


    Дождик чуть–чуть моросит,

    рыжей крадётся лисою

    по жухлой курчавой листве

    вброд через мёртвое море.


    Вишни горят в полутьме ––

    стопочки с божьей слезою.


    В тёмной горючей крови

    вскипает, клокочет под кожей

    горькое море любви,

    свалка избытой породы.


    Над пустошью дикой тоски

    приподымает головку


    жёлудь желаний моих ––

    художник–бомж–самородок.

    Выпьет и снова нальёт

    стопочку с божьей слезою,


    выдвинув бронзовый рот,

    задрав босой подбородок.


    Родина моя Шувалово

    Над озером царит, колдует осень,

    штормит без продыху, листвою колобродит.

    С берёз трепещут россыпью златые косы.

    С крутого косогора глазам открыта воля.
    Бездонной глубиною осень душу полнит.

    В такую пору воздух густ и многослоен,

    как яблочный пирог, поджаренной

    похрустывает коркой.


    Взъерошен куст –– как рыжий жеребёнок.
    Такая моя Родина!

    По голубому небу мчатся облачные кони.

    Шумят берёз златые кроны. Звонят

    во все колокола листвою клёны!


    Здесь, на краю Земли, у самого истока,

    Над озером Шуваловским, на косогоре,

    под деревом похоронил я мать с отцом

    без почестей и официоза.


    Мы у Царицы–осени здесь гости.
    Наполненные солнцем,

    в руках у нас блистают стопки.

    Мы поминаем с другом

    отошедших в мир иной.

    Разломим хлеб –– и выпьем водки.
    Чего желать ещё, когда дано так много!

    На листья жёлтые намажем шпроты.

    Стволы берёз натянуты –– как стропы.

    Парим под куполом на на парашюте осени.


    «В начале было Слово…»

    И Слово трепещет голубем в ладони.

    Над головою небо голубое!

    И солнце ореолом.


    Мой друг со мною заодно, ей богу!

    Словно сверчки на жёрдочке,

    о чём мы здесь стрекочем?
    И я опять перекрою этот стишок:

    пришпорю резвые глаголы

    и через строки–горизонты

    беру препятствия галопом.


    Мы дети революций, войн, кровавых оргий.

    Нам ничего не стоит переступить закон.

    Высокие заборы разберём на колья

    и в бой! –– ломая черепа и рёбра.


    Дойдя до самого до края, вдруг опомнимся,

    какое совершили преступление и горе,

    что мы наделали с собою? Одумавшись,

    мы наземь деревянные оглобли бросим

    и повернём с крутой дороги.
    И поразимся –– как здесь вольно,

    и как всё гармонично и разумно

    обустроено в природе.

    Над Родиной моей Шувалово

    гудят высокопробной бронзой сосны.
    А вон роскошный клён в златой короне

    как царь Гвидон, клянётся перед Богом.

    Он скоро всё богатство раздаст народу,

    а сам достойно встретит зиму голый.


    Уже морозец ёрзает нервозно

    и трётся бородой о бересту берёзы.

    Деревья почерневшие от холодов суровых,

    червовой красной мастью землю кроют.


    И мы от этой жизни,

    трезвой и серьёзной,

    примем положенную дозу,

    лекарство от простуд и боли.

    Легонько стопочками чокнемся

    и молча с другом выпьем водки.


    Поэт–паяц

    На выдумки хитра безбашенная голь.

    Не кровь кипит по жилам –– а канифоль.

    Льётся расплавленное олово из горла…
    Язык поэту обжигает рот,

    словно паяльник раскалённый.


    Длинноязыкий пламени паяц,

    паяет оловом он это Слово.

    Скрепляет острым жалом стропила строк,

    но безнадёжно его конструкция

    трещит соломой!

    * * *
    Иуда плачет... Кипит руда.

    Раб божий по откосу гонит тачку.

    Дурак в землю зарыл свой дар,

    теперь рыдает бельмами.

    Душа испачкана.


    Иуда плачет, лицо в ладони пряча.

    Его слеза века подтачивает камень.

    Над ним плывут надменно облака.

    Ему никто не сострадает.


    Иуда плачет...

    Ему не посмотреть в глаза

    тому, кого он предал, оболгал.

    На сердце тяжела могильная плита.

    Душа раздавлена!

    * * *
    Нет никакой гарантии –– что в завтра

    вкатишься на самокате чрезвычайно

    талантливым... Вполне возможно,

    у какой–нибудь домохозяйки,

    будешь в маслице на сковороде

    жариться и чертыхаться.
    * * *
    Снег с неба густо сыплет.

    Кружат в пушистых юбках балеринки.

    Зашитый в мех снежинок кропотливых,

    явился Миру ангел шестикрылый.


    Он призван Землю исцелить

    небесной, высшей силой...


    Под снегопадом таинство вершится.

    За ширмою, как–будто в суматошной

    пантомиме, напудренный парик

    примеривает Коломбина.


    У ног её сидит Пьеро,

    перо макая в синие чернила,

    томим признанием в любви.

    Блестят его глаза раскисшие,

    как чёрные две сливы.
    Поэт–Пьеро всё пишет, пишет:

    сны отворив, скрипит сединами страниц.


    Танцуют балеринки на ресницах.

    И шестикрылый Серафим

    в снежинках кропотливых

    ему нашёптывает стих.


    А кто-то спит... Как жаль,

    он ничего не видит и не слышит.


    Как тихой сапою с крутых вершин

    крадётся снежная лавина,

    уже до звёзд подняв

    клубящуюся пыль!


    Ноябрь

    Жёлтый трамвай увёз

    в сырую даль весёлых октябрят.

    Над городом нависло небо, как болото,

    мнёт крыши блочных зданий, каплет на асфальт,

    на шляпы, плечи, на зонты прохожих.


    Утративший былую славу, в никуда

    по шпалам топал серый кардинал–ноябрь.

    Мундир поношенный. В глазах тоска.

    Листвою ржавой –– орденами бряцал.


    Хмурый денёк

    в шинели серой сыростью серчал,

    бравировал бровями брежневскими дрябло.

    Ранимый, гордый старичок–ноябрь

    слова искал, чтоб как–то объяснить

    невосполнимую утрату.


    Но ничего не получалось, вот беда,

    его природа буксовала, переписать пыталась

    заново историю, всё с чистого листа,

    но выходило как–то плохо и невнятно.


    И вот она меня на помощь призвала.

    Я весь ноябрь перезрелым фруктом выжимался,

    потом всю ночь у куры–рябы роды принимал,

    будто бы сам рожал. Заветное словцо

    из глубины меня стучалось.
    «Моя природа не даёт мне спать…»

    У прозы жизни много разных масок.

    В крамольном мареве бесстыжих,

    равнодушных глаз, меня спасает

    детский лепет –– сказка.
    Я не приемлю,

    господа–гурманы, ваш закон.

    Мне выпало яичко золотое на ладони,

    трещит по швам оно, как косный тот канон.

    Из форм постылых чувство юмора выносит.
    Вот я и хорохорюсь, скоморох,

    когда–то потерявший что–то дорогое.

    Но вижу –– как встаёт над озером восход,
    в скорлупках золотых плескается ребёнок...
    Рябина–мать

    с крутого берега мне знаки подаёт,

    в бинтах дорог кровоточит любовью.

    Из прошлого далёкого –– и как же близко,

    горячо мне каплют на лицо

    мамки малиновые слёзы.


    Отец мой, тополь, крону высоко вознёс,

    стоит в философичной позе, словно Гоголь.

    К нему присел советник–ворон на плечо.

    Ноябрь–кардинал мне смотрит

    в душу строго.
    Старик–ноябрь ключ мне подаёт.

    От сердца, что ли? В чём он признаётся?

    Под кожей у него, как рыба подо льдом,

    пульсирует любовь –– святая невозможность…


    * * *
    В природе всё изменчиво

    сквозит непостоянством.

    Снег сыплет с неба,

    комкает пространство.


    Алмазные иголки

    в лицо втыкаются,

    легонько ранят.

    Втирается в доверие

    мороз–мерзавец.
    Вон мальчик Авель

    закрыл ладонью рану.

    Глядит он вдаль

    хрустальными глазами.


    Слёзы с ресниц

    сосульками свисают.

    Подломленная, изумлённая

    его душа страдает.


    Нет, не дождёшься ты

    от Каина раскаянья.

    Назойливо снежинки

    мельтешат перед глазами.


    Замёрзшая вода

    хранит молчанье.

    Так озеро в оковах льда

    задавленно стенает.



    * * *
    Как хорошо

    у монитора посидеть

    отдаться в сети интернета

    тысячелетье третье просвистеть

    На сайте у Кощея выкрасть

    формулу бессмертья
    * * *
    Он полз на зов по лабиринту снов,

    как мышь тюремная внутри стены бетонной.

    Выход искал –– грыз стену, бился лбом.
    С ресниц крошилась пыль кирпичная

    на простынь.


    Дурное наважденье пытаясь превозмочь,

    он зажигал во тьме кромешной Слово.

    В черновиках его

    бесцеремонно копошилась ночь.

    Он полз на зов, на странный голос…

    Деревенская гроза

    Из бездны ночи грянул гром.

    Над горизонтом ветка молнии

    порвала небо с треском,

    зловеще осветила рощу за бугром.

    Гроза обрушилась на Землю.
    Стёкла дрожали, подоконник тёк.

    Гроза вгрызалась в крышу дома:

    скреблась, мяукала, шипела мертвецом,

    выплёскивала сельдь на землю

    из дубовой бочки.
    И я под бурей чувств,

    как кот чеширский мок

    и бредил, оглушённый, в одиночку.

    В моей ладони трепетал испуганный

    комок –– рыжий взъерошенный котёнок.
    Она вбежала в дом, промокшая насквозь.

    Её горящие глаза пронзили меня в душу.

    С её опухших губ я пил брусничный сок,

    с груди крыжовник хрупкий кушал...


    Свеча горела. Слезами капал воск.

    Гроза раскачивала дом той тёмной ночью.

    Пронзительную свежесть её жгучих слёз,

    её голодную любовь до гроба буду помнить!


    Заря немым свидетелем

    заглядывала через забор.

    Торчало пугало из огорода.

    На волнах клеверного моря

    качался горизонт. Двурогая луна

    в пучине туч тонула.


    Гроза прошла,

    размолотив дорогу в грязь.

    Светилась радуга над косогором.

    С порога ласточка рванула в небеса!

    Пахло сырой землёй и чёрною смородой.
    Промокшая до косточек насквозь,

    берёзка–девочка в струйках волос,

    в коротком платьице и босиком

    листочками голосовала у дороги.


    * * *
    Идиот

    с высоко развитой интуицией

    споткнулся и обронил кусочек мозга,

    но не поднял –– может быть

    просто не заметил.


    Он задрал глаза

    и побрёл по следам птиц,

    но тут ещё раз споткнулся

    и потерял голову –– тогда

    разбежался и полетел...
    * * *
    Правит балом зима, города заметает.

    Облака безучастно плывут в никуда.

    И Земля, как младенец лежит под снегами.

    По Российским дорогам люто воют ветра.


    Олигархи дворцами себя награждают,

    ограждаются стенами, нищих плодят.

    По сугробам гребут муравьи–горожане.

    Бомж, как ангел хрустальный, стоит на бровях.


    А снежок так и валит –– сканирует память...

    Постоишь пол часа и замрёшь навсегда:

    обрастёшь на морозе серебристым скафандром,

    сохранив для потомков своё ДНК.


    Время двинулось вспять,

    как Пьеро в белом платье,

    волоча за собою стальных шпал рукава.

    Время тащит себя из кровавых баталий.

    На лице Пьеро кляксами чернеют глаза.
    Мякиш слов мнёшь губами, поэт одичалый.

    Время вертишь на палец –– не поймёшь ни черта.

    Что–то врезалось в память: не вытравить даже,

    ни топориком вырубить, ни пером описать…

    * * *
    Февральским вечером по улицам огней

    сёк мглистый снег по лицам человечьим:

    стегал по векам скорлупы скупых очей,

    как уязвлённый бес по языкам бескостным

    резал плетью...
    Промозглым вечером у вьюги на хвосте

    неслось навстречу мне младое племя.

    На перекрёстке сосредоточенных огней

    мы встретились.

    Сшиб с ног меня ударом в челюсть ветер.
    Расплёскивая кровь на белый снег,

    с башкой пробитой я брёл, как бредил

    по тёмным переулкам прошлых лет,

    в сугробы утопая по колени.


    Я полз по мёртвой повести своей:

    по гнилостному дну витиеватой речи,

    по буквам–уголькам, по многоточию огней,

    по чёрным строчкам сгинувших столетий...


    Ветер хрипел навстречу как ретивый жеребец,

    швырял железный Век на снег Серебряного Века,

    который вышел весь,

    но не захлопнул за собою дверь.

    Здесь время нового кроило человека.
    Ветер по шхерам заметал химер,

    кормил нас угорелых млечным снегом.

    Меж тем и этим балансировал на острие.

    Стирал с лица Земли минувших дел

    следы бесследно.

    Осени театр

    В глубине осеннего парка,

    всеми забытый старый Театр,

    точно фрегат разбитый о рифы

    соснами мачт уныло скрипит.


    Осенней порой эти образы зримы.
    Сцена прогнила. Треснула лира.

    Шныряют по палубе голодные крысы.

    Зрителей нету, всех зрителей смыло.
    И только лишь

    король Лир под сценой лежит.

    Улыбается небу нищий старик.

    Любовь –– его лира, сдавленный крик…


    И только лишь

    с блаженной улыбкой алой зари

    князь Мышкин над Миром

    миротворцем летит…


    Меж кустиков лысых искрит серпантин.
    Сыплются листья сквозь доски, перила.

    По земле волочится Осень–актриса,

    седая старушка собирает бутылки.

    Облепляют её жёлтые письма.


    Время стирает память бесследно.
    Но извините, сгинуть

    в безвестность ещё мы успеем!

    Лично мне интересно на стропах деревьев

    парить под парашютом рыжего неба!


    Поверь мне, в этом высокомерия нету.

    Ворошу угольки впечатлений на сердце,

    душевный порыв подвергаю сомненью.

    В клочья терзаю стихотворение…


    Листья летят. Плачет рябина.

    Осенней порой эти образы зримы!


    Ёжится совесть в золоте клёна.

    Щёлкает клювом ворона–плутовка.

    Чтоб не разбиться, нужно быть цепкой.

    Срываются с веток листики–целки.


    Мальчик и девочка чиркают спичками.

    Им интересно. Горят фитильками их

    хрупкие личики. Искрит между ними.
    Их чувства красивы, их помыслы чисты.
    Смешливая юность. Прикольные штучки.

    Девочка мальчику шепчет на ушко.

    Он трогает грудь её, забравшись

    под куртку. Нежные глупости.

    Всё-то им шуточки.
    Любишь, разлюбишь, нечаянно пукнешь.

    Выйдешь до ветру и всё позабудешь.


    В рыжих лохмотьях осень–старуха

    тащит за стропы мешок парашюта.

    Заденет берёзку –– и слышится музыка...

    Страшнее, чем ненависть,

    лишь равнодушие.


    * * *
    Дождь лил и лил.

    Замысловатые огни

    мерцали сквозь струи.

    Капли скользили, оставляя

    на стекле рубцы.
    Кричал, искрил из глубины

    наш прогрессивный Мир.

    Планктон заглатывали

    тоннами киты. За лидерство

    акулы грызлись.
    В промозглой питерской ночи

    фонарики дрожали, как поплавки

    на лесках –– а ниже, на крючки

    нанизанные, дрыгались


    смешные человечки–червячки,

    вокруг которых кружили рыбы.


    А ты молилась у окна

    под лампочкой луны.

    И ливень брил стекло

    опасной бритвой.


    Звенел и дребезжал наш

    маленький аквариум любви,

    где я с утра до вечера

    писал стихи–картины.


    А ты тихонько умирала от тоски.
    И вот не выдержала:

    в истерике забилась,

    теряя стыд, пустила

    в ход разнузданный язык

    и тут аквариум любви разбила.
    Среди осколков–линз,

    приоткрывая судорожно рты,

    по полу прыгали полуживые рыбы.

    И ты униженной русалкой среди них

    распластанная выла.
    Когда вся выговорилась,

    язык до боли прикусила.

    Куда ещё нас занесёт

    этот безумный эгоизм?


    Гроза прошла. Эмоции утихли.
    Слегка пришибленная,

    на поверхность выкарабкалась

    моя мысль –– и нитью заюлила,

    в игольное ушко протиснулась

    и вдруг в этом стишке

    преобразилась…

    * * *
    Как тут не пой

    колыбельную: «Баю–баю.»

    Как не люби тут, как не воюй…

    Жизни не хватит оправдать

    исключительность свою.
    Белое или чёрное

    В 1987 году я написал маслом на полутораметровом полотне картину “Белое или чёрное”. Сюжет такой – сидят за шахматной доской дьявол и Христос. Рядом с дьяволом недоразвитый, маленький уродец ехидно косится, ковыряясь в носу. Напротив них за шахматной доской задумчивый Христос прижимает к себе светлую девочку. Малышка протягивает в сторону враждебно настроенных партнёров свои зажатые кулачонки, вопрошая – какими будете играть, белыми или чёрными? Эта картина родилась после ограбления моей квартиры, когда несколько отморозков вломились в мой дом, но тут у них на пути возникла маленькая собачонка Бонька – чтобы не тявкала, эти ублюдки её забили насмерть…


    В середине девяностых, в родном Санкт–Петербурге, в кинотеатре “Баррикада” я сделал выставку под названием “Розовый сон изумрудного человека”. Однажды, проходя по просторным залам, я заметил на картине “Белое или чёрное” нечто – оказывается некто затушил о картину сигарету. Из глаза девочки торчал окурок. И тем презрительней ей в лицо усмехался дьявол. Это был символичный жест тех девяностых, того смутного времени.
    Обыватели молчат, невежды плюют, образованные критикуют… С таким отношением, как никому, художникам приходится сталкиваться постоянно. Как–то, выставляясь в 2004 году в галерее Михайлова на Литейном, получаю письмо от незнакомого мне человека Ю.О. На пяти страницах он изливал свою душу, рассказывал о своей непростой судьбе, делился своими мыслями, впечатлениями после посещения моей выставки. С глубоким пониманием отзывался о моём творчестве.
    Мы созвонились. Я пригласил Ю.О. к себе домой – так мы и подружились. Этот уже не молодой, в прошлом офицер, военный, учёный, глубоко одинокий человек растил под окном своего дома садик. С утра до вечера обхаживал его – вычищал грязь, подбирал окурки, полол травку. Так он строил свою маленькую сказку. Особыми талантами этот человек не отличался. Женщин сторонился, друзей не имел, во все тяжкие сломя голову не кидался. Вёл аскетический образ жизни.
    Однако, недолго наша дружба длилась. Ю.О. оказался не готов к постоянному живому, творческому общению. И вот однажды он снял маску. Передо мной стоял железобетонной стеной враждебный, завистливый, чужой человек... Известное дело, когда у тебя беда, друзья–товарищи первые придут на помощь. Но вот в чём большая проблема – нелегко мы переносим лучи чужой славы. Мало кто способен искренне порадоваться за успех своего талантливого товарища.
    Через несколько дней, как гром среди ясного неба, получаю от Ю.О. письмо, правда намного короче первого, где он открытым текстом меня оскорбляет – плюёт мне в лицо эти слова: “Я уже не жду от тебя ни философичности, ни печали мудреца, ни таинств души!..” Не правда ли, очень оригинальное заявление, при том, что он ещё только вчера восхищался моим творчеством.
    Если не забыли, в начале рассказа я вспоминал – как в мою квартиру вломились подонки, брать было собственно нечего, но походя они замочили мою собачонку. Потом рассказал историю, как некто на моей выставке затушил сигарету о картину “Белое или черное”. Эту подлость втихаря совершил не известный мне, чужой человек. И я этот случай быстро забыл, картину отреставрировал, портрет девочки восстановил. Но как понять моего любезного товарища Ю.О?

    * * *
    Хоть на углях плясать

    хоть по реке пешком

    когда бы только слышать

    Бога лошадиный шёпот
    Подмять весь свет

    как стог соломы под живот

    и мучаясь –– мычать

    покуда не родиться снова


    * * *
    В весенним воздухе поверий

    вербный ветерок пушит

    на веки дует заклинанье

    А ты проснуться не спешишь

    Горячим комом к горлу

    подступает ожиданье
    * * *
    Первоклассник–апрель заблудился в тумане,

    потеряв свою мать, шёл с портфелем по шпалам.

    Электрички со свистом сквозь него пролетали.

    Он не знал, как сказать –– обливался слезами.


    У людей в глазах лужи. У детей –– океаны…
    На Солярисе сдвиг. Кто проник к нам в сознанье?

    Зона скрыта в туман от людей бесталанных.

    Сталкер–мальчик–старик шёл,

    как пьяный, по шпалам.


    Этот Мир, этот миг –– на игле наркомана…
    Яд на кончике шпаги. Гамлет местью отравлен.

    Этот сталкер–пацан –– апрель–марсианин.

    Серебрилась капель на щеках его талых.

    * * *
    Нас молола страна жерновами бездарно.

    Сталин, Берия, Жданов –– жрецы–Дон Жуаны.

    Поколенье отцов командором задавлено...

    А я выплюну кляп –– сочиню в своём жанре!

    Полёт июньской ночью

    Во рту сушняк от самодельных слов...

    Мой самолёт в пыли на чердаке пластом

    лежит крылатой, белою акулой.
    Июньской ночкою не сплю. Пью

    музыку стихов из неподъёмного сосуда.


    На чердаке в звёздной пыли по грудь

    искрюсь –– горю, охваченный безумьем.

    Сквозь изумрудную листву провижу путь.

    Луна фосфоресцирует на крылышках

    цикад скрипучих.
    Такой волшебной ночкой не заснуть,

    лечу в обнимочку с гитарой лунной,

    как юркий соловей, вцепившийся в струну,

    сверхзвуковую музыку исполню Богу в губы…


    И даже если чуда не дождусь,

    я выведу на взлётную строку крылатую акулу.

    И пусть безумная медуза–муза меня лупит по лицу!
    Я в узел завяжусь –– исполню мёртвую петлю

    и будь, что будет…


    Под утро пичуги умные

    мой труд в саду поэзии найдут,

    свисающий на стропах парашюта.

    Его по косточкам, по буквам разберут.

    Залезут птички неприлично ко мне в душу.

    * * *
    Поэзия –– иллюзиум блаженных душ…


    Вот я и петушусь! –– пишу,

    выдёргиваю перья из подушки.

    Читатель, спичку кинь и я воспламенюсь,

    соломой дум по черепушку нахлобучен…


    Явился в голову мне странный ум:

    пленился он моею Музой

    и начал из неё этот тиран–паук

    жилы тянуть –– казнить её и мучить.


    Ум узурпатор –– карикатура чувств:
    паучьей паутиною меня опутал,

    коллекционирует он изумрудных Муз,

    развесив высушенных мух под люстрой.
    Одумайся! –– ему кричу.

    А то я чиркну спичкой и спалю

    изысканный музей твоих усохших мумий.
    Так и живу я узником

    на чердаке иллюзий и безумств,

    вихрем поэзии летучих чувств закружен…
    И ты, мой друг, зайди

    на выставку моих причуд,

    Освободись, от тяжких дум,

    раскрой свою широкую натуру.

    * * *
    Плачет под лампочкой девочка Саша,

    ласково тает в капельках ландышей.

    Свет расточает осеннее небо,

    листьями шепчет, шуршит по секрету.

    Говорит тет–а–тет с поэтом печали,

    его осенит золотыми перстами.
    Берёзки, как свечи тают мерцая,

    ему на лицо каплют слезами.


    Он в творчество верит,

    как раненый в сердце.

    Так бредит свободой

    каторжник беглый.


    Под бархатом свежим осеннего неба

    прошелестит золотая карета.

    В белых перчатках, старый дворецкий

    дверцу откроет, приветливо вежлив.


    Сойдёт по ступеням высокомерно

    в платье роскошном светская львица.

    Нищим подаст медных монеток,

    листьями сыплет осень–царица.


    А за нею служанка с ветки на ветку.

    В жёлтых веснушках личико светлое.

    Рыжие косы вьются по ветру.

    Улыбка её мне дарит надежду.


    Трепещет листок застряв между веток,

    то сердце моё к ней рвётся навстречу.

    Немею пред ней седовласый повеса,

    сыплю трухою на грешную землю.


    О образы–бездны! –– незваные ветры

    свежо расточают запах нездешний,

    снисходят к тому, кто терпит и верит,

    в порыве любви себя не жалеет.

    * * *
    Когда солнце опустится в реку

    наловлю окуньков на уху.

    Наломаю можжевеловых веток,

    в костерке закусить согрешу.


    Жизнь руки не подаст, боже мой,

    положи хоть все зубы на полку.

    Выбираюсь из леса дремучей тропой.
    Расплела ночка лунные косы.
    Огоньки из тьмы хищно блестят,

    провожают знакомые волки.

    Лось сохатый подбросит меня

    до просёлочного перекрёстка.

    * * *
    По улице

    ночных огней –– глубин:

    по океанам негритянских луж,

    в зеркальном отражении витрин,

    под блюз звенящих водосточных труб,
    под непрерывно льющимся свинцом,

    под перекрёстным и косым огнём,

    в коротком платьице и босиком

    она бежала длинноногой

    цапелькой легко...
    Светилось в капельках её красивое лицо.
    Она ловила жадно струи ртом.

    По лужам бусы пузырились серебром.

    Играла музыка дождя. В неоновых

    огнях блистала ночь.


    * * *
    Закружит музыка

    как балеринка стрекоза

    Душа очнётся незабудкой

    и удивится –– и тогда

    тончайший аромат свой

    источит на всю округу

    * * *


    Стенают жадно истины по нам,

    как призраки мерцают из тумана.

    От мыслей низменных

    душа потеет и трещит по швам,


    идёт ко дну под тяжестью обмана.
    Осенняя пора. Летит листва,

    сечёт по лицам ржавыми краями.

    В рыхлой канаве рыжий лис

    вылизывал себя,


    раскосыми ехидно щурился глазами.
    Под листопадом по лесу шнырял,

    искал дурак глупее и бездарнее себя...

    Но вот однажды повстречал талант.

    Язык свой длинный прикусил,

    поник –– и даже,
    башкой качнул туман,

    потом не удержался,

    швырнул в талант

    тяжёлый камень.

    * * *
    Меж рёбер–веток

    под осенним небом

    сердечко–листик пожелтелый,

    истерзанный, оторванный от древа

    прожилками дрожит осиротело.
    Цепляется за жизнь, за каждое мгновенье.

    А то протиснется закладкой меж страниц.

    Сушёный лист уж больше не вернётся

    в лето. Жизнь пролетела, точно миг.


    Сколько ещё пылающих сердец:

    идей, надежд, душевных откровений

    канут в небытие, в безвестность,

    с лица Земли исчезнут насовсем.


    Искрит златистый серпантин листвы.

    И лишь немногих отразит

    голубизной небесной зеркальный

    тихий пруд –– этот осенний стих.


    Берёза белая, точно застенчивая

    дева, дрожит косичками по ветру.

    Чтобы увидеть это –– остановись

    на краткое мгновение.


    Вон в поднебесье птица вещая кружит.

    И лист срывается и над Землёй летит,

    гонимый одиночеством, несомый ветром.
    Сильнее всех идей и истин только вера.

    Остановись, передохни –– присядь

    на корень древа, человек…
    * * *
    Пред смертью жизнь

    смешна, глупа, высокомерна

    Но есть поэзия –– искусство побеждать

    она у времени себя ворует век от века

    как море говорящее себя копирует в волнах
    * * *
    Чего ожидает мой ёжик в тумане?

    Много идей –– но пусто в кармане.

    Сердце горит и ум не подавлен…

    Осень пришла –– пора покаяний.


    Для одних я поэт,

    для других помешанный.


    Зашоренные заняли оборону в траншее.

    Но от жизни не спрячешься –– зацепит

    рикошетом. На ребре вертится монета ––

    орёл или пешка?


    А у нас над озером разыгралась осень!

    Шелестит косточками берёз золотой дождик.

    Если есть рядом друг –– чего желать больше.

    Обнимемся –– и закусим горькую

    рябиновой зорькой…


    * * *
    Пушил над крышами бесшумно,

    безмятежно снег освещённый

    зыбким, лунным светом.


    В зимней ночи на крыльях белоснежных,

    как будто опускался ангел милосердный…


    Кто эту жизнь такою Сотворил?

    Кто умным светом душу озарил,

    кто нас поэзией прекрасной наградил?

    Кто жёг черновики и вдохновенно

    развеивал их над Землёю пеплом?
    Конечно, Пушкин, наше совершенство!
    Как будто с того Света

    нам посылал приветы: снежком пушил,

    стирая душу в белый порошок, смешил

    и по нетронутой пороше бежал

    навстречу к нам из детства.
    Но взял на прицел его Дантес.
    Спустил, подлец, курок.

    Из дула пистолета выпорхнул дымок.

    Метелью припорошенный, поэт

    обрёл бессмертье…


    Над грешною

    Землёй уже пушил ХХ Век.

    Тонул в пучине белоснежных дней

    уже другой поэт, заложником в плену

    у времени, бредил поэзией и верил.

    * * *
    Стократ был прав Сократ,

    когда от жизни этой принял яд…
    * * *
    Санкт–Петербург

    торжественно в гранит одет.

    Стоит уж триста лет коленопреклоненно

    пред дамою прекрасной –– тет а тет

    с ней говорит на языке Эзопа и поэта.
    Под покрывалом снега

    великий город розовеет на зоре.

    В канале Грибоедова бугристый лёд барзеет.

    На куполах соборов каменеют ангелы побед.

    Гнев отступает, почернев от пораженья.
    Вокруг толпится багровея чернь,

    звенит кольчугою монет бесцельно.

    Зима здесь правит бал –– всех обеляет

    до бровей. Стоят в цепях серебряных

    прикованные львы на рейде.
    Уже по Невскому шагает ХХI век.

    Фрегат Петра самоотверженно над бездной реет!

    Бредёт по Невскому, как бредит обречённый

    человек. Сердитый нерв его, как водоросль

    затверденел в морозной неге…

    * * *
    Пришла весна!

    Звенели серебром берестяные маски.

    Вода на тоненьких пружинках колебалась,

    такая большеглазая от небывалой ласки

    уж надышаться не могла! К ней жался


    берег бережно –– и грязь, сочась,

    у святости блаженно шевелилась на устах.


    Апрельским днём размытою дорогой

    я брёл своим путём, не повторяясь внове,

    легко и просто, и совсем бескровно,

    несомый ветерком, товарищем надёжным.

    В хрустальном воздухе капель искрилась звонко.

    Крошились догмы косные пустых сугробов.

    Земля дышала горячо, оковы ледяные сбросив.
    Солнце взошло в зенит в терновом,

    как Христос, уборе!


    Апрель шутил,

    развешивал улыбки на заборах:

    глотал воздушные и солнечные гвозди,

    стучал по стёклам молоточками –– капелью

    острой. В окнах кресты фрамуг маячили.

    Распахивались фортки…


    * * *
    Перед грозой

    тревожней дует сквознячок.

    И так свежо, будто недалеко

    море штормит –– и моросит

    иголками по коже.
    Перед грозой воздух сгущён

    гудением назойливых стрекоз,

    которые застыли, словно

    космонавты в невесомости.


    Другие насекомые порхают босиком.
    Мохнатый шмель –– шаман квасной,

    басит Шаляпиным, поёт романсы.

    Жук–скарабей, как храбрый самурай,

    по вертикали, к Богу в рай,

    ползёт в рогатой каске.
    Перед грозой

    в причал бьёт яростней волна.

    Потрёпанный фрегат скрипит бортами.

    Туземцы драят палубу и косо смотрят,

    матерясь на капитана, который вечно пьяный.
    Над морем чайки кичливые кричат.

    Хлопочут паруса, поскрипывают мачты.

    Холодная волна окатит с головы до пят.

    Девчатам скромным ветер задирает платья.


    Свободой моросит

    в лицо мятежный океан,

    на подвиг храбрых призывает.

    Пора отчаливать, и мне –– пока гроза

    гвоздями капель не прибила к мачте...
    * * *
    Я натяну холсты, я окрылюсь опять.

    Корабль двинется навстречу Миру.

    Зажгу в ночи, как факелы слова.
    Звёзды расплавят чёрные страницы.
    Не спорьте, братья, ночь всегда права.

    Она поможет нам в объятьях слиться.

    Уснём и не услышим, как полынь–трава

    нас прорастёт –– и в небо устремится…


    И там, где Вечность не покажет нам лица,

    зардятся наши судьбы звёздною страницей!


    * * *
    Плод зрел,

    под толщей впечатлений жёг,

    как замысел, который не исполнен.

    В доспехах ледяных

    женоподобный воин–апрель

    меж нами расставаньем лёг...
    Поэт и Муза

    Апрельский дождь по океанам–лужам,

    по мостовым шагает на ходулях неуклюже

    под музыку классической архитектуры,

    ровняясь под высокий стиль

    Санкт–Петербурга.


    Упругие струи асфальт шлифуют,

    массируя булыжников мускулатуру,

    с насиженной кичливой конъюнктуры

    сгоняют торгашей и проституток.


    Себя несут по улицам,

    как драгоценные сосуды, люди.

    Весенний душ их освежает души.

    О, люди «не судите, не судимы будете».

    Мир устаревший в лужи рушится.
    Ему на смену выходит Юность ––

    девчонка голоногая в короткой мини юбке,

    глотая жидкие пилюли, на перепутье голосует.

    Оплёвана, поругана она свирепо

    тормозящей фурой.
    Девчонка юная торопится на встречу к другу.

    У них на чердаке искрится в паутине Чудо,

    вокруг которого мудро коты урчат

    и голуби восторженно воркуют.


    И дождь по крыше дробью лупит.

    Сквозь щели в потолке свисают струи

    и шлёпаются в расставленные на полу

    кастрюли. Сребрится, дребезжит посуда!

    Со стен крошится вдохновенно штукатурка.
    Послав к чертям приличия и предрассудки,

    Поэт и Муза в постельной, известковой луже,

    насквозь промокшие, словно мучные куклы,

    переплелись в тугой пульсирующий узел.


    Они нашли друг друга. Они любят!..
    Ночь пролетела, как одна секунда.

    Сквозь штору улыбаясь, заглянуло утро.

    И вот под звуки солнечной трубы Поэт и Муза

    вместе, как по команде с места стартуют.


    Он спотыкаясь, на бегу натягивая брюки,

    пьёт кофе, любуясь её изящною фигурой.

    Она пред зеркалом лицо себе рисует,

    такая юная, чуть–чуть стыдясь

    чувств необузданных его, безумных…
    Равняясь под высокий

    стиль Санкт–Петербурга,

    под музыку классической архитектуры,

    Поэт на крылышках любви перелетает лужи,


    прохожих ослепляя улыбкой белозубой.
    В кармане у него позвякивает ключик

    от чердака, где весело поёт танцуя

    его Муза –– вокруг неё Чеширские коты

    урчат и голуби восторженно воркуют!


    * * *
    Старик в лохмотьях,

    в брызгах–жемчугах

    ходит по кромке моря,

    одинокий и несчастный,
    с Царицею морей свидание

    назначив в судный час.

    Но видно, золотая рыбка

    угождать ему устала.


    Бежит и пенится прозрачная волна,

    стрижёт конечности обжорам чайкам.

    Корыто ржавое в песках увязло на Века.

    Корыстная старуха кроет старика

    пятиэтажным матом.
    Известно, что у золота внутри зола.

    Цивилизация всех под себя подмяла.

    В консервных банках в маслице лежат

    златые рыбки пузом вверх вповалку.


    Память, к несчастью,

    а может, к счастью, коротка.

    Всё лучшее осталось в той забытой

    сказке. Кто вспомнит, воссоздаст

    тот краткий миг, сравнимый

    с детским счастьем?


    Кто вспомнит ––

    как у мамы на пуповине

    верещал и кулачком стращал.

    Был недоволен упырёк невинный,

    желал обратно в Рай, где было ему

    радостно и тихо…

    * * *
    В январе верят все. И даже

    самоубийцы примериваются к петле,

    но откладывают бельевые верёвки

    до Вербного воскресенья.


    Раздухарённые девственницы

    красными ладонями сгребают снег

    и расстреливают в упор молодых

    и напористых претендентов.


    В морозном искристом воздухе

    ярко звенит их задорный смех.

    И такая синь в глазах у парней и дев,

    аж весь белый Свет падает в снег

    пред ними на колени.
    В январе месяце

    никому нет дела до грехопадения.

    Дело в том, что во дворе, на верёвке

    повешенное постельное бельё задубело,

    хрустит на морозе и трескается.
    Под Новый Год, столетний, седовласый Дед выберется из сугроба, перекрестит двумя

    перстами всех –– прикажет жить долго

    и снова в сугроб с головой зароется.

    * * *
    У кого в молодых летах было несчастное



    чувство, у того потом ум является.”
    1   2   3   4   5   6   7

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Мир настоящего художника

    Скачать 15.13 Mb.