• Беляева, Л. А.
  • Дабагян, Э. С.
  • Левченко, И. Е.
  • Буров, В. Г. Федотова, В. Г.
  • С. И. СКУРИХИН
  • Civil community and political process
  • Пугачев, В. П., Соловьев, А. И.
  • Протодьяконов, С. А.
  • Гегель, Г.
  • Левин, И. Б.
  • РАЗДЕЛ I II Экономика, кадры, персонал
  • РАЦИОНАЛИЗАЦИЯ СТРУКТУР ДЕЛОВОГО ПОВЕДЕНИЯ
  • Rationalization of business conduct structures
  • Дункан, Д.-У
  • Манхейм, К
  • Homans, D
  • Манхейм, К
  • Крупник, С. А
  • Ро, О. С
  • Семенков, О. И
  • Гадамер, Х
  • Гусейнов, А. И



  • страница6/15
    Дата15.05.2017
    Размер3.21 Mb.

    Негосударственное образовательное


    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15

    Горшков, М. К. Социальная ситуация в России в фокусе общественного мнения [Текст] // Социс. – 2006. – № 12. – С. 4.

  • Там же.

  • Там же. – С. 5.

  • Тихонова, Н. Е. Оптимальная модель социальной политики в массовых представлениях [Текст] // Там же. – С. 9, 11.

  • Петухов, В. В. От модернизации льгот к национальным проектам [Текст] // Там же. – С. 22, 24.

  • Беляева, Л. А. Стратегии выживания, адаптации, преуспевания [Текст] // Там же. – 2001. – № 6. – С. 51, 52.

  • Римашевская, Н. М. Социальные последствия экономических трансформаций в России [Текст] // Там же. – 1997. – № 6. – С. 59.

  • Там же. – С. 60.

  • Ярошенко, С. С. Четыре социологических объяснения бедности [Текст] // Там же. – 2006. – № 7. – С. 37.

  • Там же. – С. 38.

  • Там же. – С. 39, 40.

  • Цит. по: Дабагян, Э. С. Социальный курс Венесуэлы: уроки для россиян [Текст] // Там же. – 2006. – № 12. – С. 48.

  • Там же.

  • Левченко, И. Е. Феномен социальной смерти [Текст] // Там же. – 2001. – № 6. – С. 22.

  • Цит. по: Левченко, И. Е. Феномен социальной смерти. – С. 23.

  • Там же.

  • Там же. – С. 23, 25, 30.

  • Мысливченко, А. Г. Западная социал-демократия: тенденции обновления и модернизации [Текст] // Вопросы философии. – 2001. – № 11. – С. 5, 9.

  • Там же. – С. 9-11.

  • Кашников, Б. Н. Марксизм как радикальная критика либеральной справедливости [Текст] // Там же. – 2005. – № 6. – С. 39, 41.

  • Там же. – С. 49.

  • Буров, В. Г. Федотова, В. Г. Китайский опыты модернизации: теория и практика [Текст] // Там же. – 2007. – № 5. – С. 7, 8.

  • Там же. – С. 11.

    © Рубин С. Н., 2009
    Рецензент: Н. К. Поздняков, д-р филос. наук, профессор

    УДК 32.019.5


    С. И. СКУРИХИН,

    аспирант кафедры

    управления, политики

    и права НОУ ВПО «ОмГА»



    ГРАЖДАНСКАЯ ОБЩНОСТЬ И ПОЛИТИЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС
    В статье рассматриваются политико-исторические коллизии формирования структур гражданского общества, анализируется роль государственных институтов и социальных образований в прогрессивном развитии российского общества.
    Civil community and political process
    Political and historical collisions of civil society structure formation are considered in the article, the role of state institutions and social formations in progress development of Russian society is analyzed.
    Демократическая общественная система и правовое государство органично связаны между собой, они питают и поддерживают друг друга. Так, политические институты и учреждения оказывают позитивное влияние на развитие социума, способствуют его духовно-исторической эволюции, а, со своей стороны, структуры гражданского общества могут «страховать» государственную власть в кризисные моменты, предотвращать ее подначивание. Как отмечают В. П. Пугачев и А. И. Соловьев, процесс взаимодействия общества и государства порождает политический процесс как совокупность действий институализированных и неинституализированных субъектов по осуществлению специфических функций в сфере политико-властных отношений [1].

    Сегодня по-разному относятся к советскому периоду российской истории, но нельзя отрицать его положительного влияния на социальную систему, общество, значительный вклад в образование советского народа, развитие культуры и искусства. В качестве гражданского-воспитательного идеала была выдвинута персоноцентристская задача – формирование всесторонне и гармонически развитой личности [2]. За политическо-идеологическими установками в действительности скрывались скромные и прагматичные, чисто социоцентристские задачи подготовки к первенствующим социальным ролям – работника и гражданина, культурно-образовательные усилия отличались исключительным динамизмом. С 1930 по 1972 г., то есть практически всего за два поколения, школьная система попыталась преодолеть три исторические ступени: всеобщего начального (4-летнего) образования, всеобщего основного (7-, а затем 8-летнего) и достигнуть уровня передовых стран, уже перешедших ко всеобщему среднему образованию. Медианный уровень образованности населения соответственно вырос с 2,1 года в 1920 г. до (примерно) 9,1 года в 1989 г. [3]. Таким образом, государство, реализовав свои властные функции в сфере образования и создав структуру всеобщего обучения граждан, качественно преобразовало советское общество.

    Вместе с тем, С. А. Протодьяконов обращает внимание на то, что ряд отечественных авторов полагает, что зачатки гражданского общества в России существовали до потрясений 1917 года. Впоследствии его развитие было прервано, и процесс возобновления гражданских институтов начинается с момента фактической реализации общественно-политических установок перестройки 1985-1989 гг. [4].

    С такой позицией мы не можем согласиться. Например, М. Н. Кузин проводит анализ социальной структуры предреволюционного общества и отмечает, что рабочий класс составлял чуть более 10% населения при 64%-ной грамотности, крестьянство же – почти 77% населения при 29%-ной грамотности. Это позволяет автору сделать вывод о том, что реальный человеческий материал, которым располагала царская Россия, в основном находился в фазе традиционного аграрного общества и лишь городской своей частью (18%) в какой-то мере вступил в фазу (и образ жизни) квазигражданского состояния [5].

    На наш взгляд, фактически традиционное общество в России полностью разложилось только к 60-м годам ХХ века, когда происходила паспортизация крестьянства. Как следствие, все граждане стали вольны в выборе профессии и места работы. На этой основе осуществилась своего рода разгерметизация междусоциальных границ. Но по-прежнему элементы гражданского общества были тесно переплетены с государственными институтами и оно максимально удалено от процесса принятия политических решений.

    Основными причинами явились высокие ставки в борьбе за власть. Поражение в политической игре грозило проигравшей стороне не потерей имущества, но лишением свободы и зачастую жизни. В связи с этим структуры гражданского общества рассматривались политическими лидерами не как «клапан», через который можно сбрасывать давление общественно-политического протеста, но как опасные очаги его зарождения и накопления, что подвигало их максимально ужесточать контроль над группами и слоями населения.

    Гражданское самосознание готово терпеть такой уровень политического участия до тех пор, пока социальные процессы протекают в режиме развития, важным критерием которого является уровень и качество жизни. Когда социум находится в режиме функционирования или упадка, имманентно накапливается недовольство, и отсутствие механизмов взаимодействия как основы артикуляции и агрегирования интересов приводит к «взведению» революционной готовности (этому способствует ослабление основных государственных институтов). Одновременно порождается иллюзия, что отказ от советской идеологии, переход к осуществлению либеральных реформ и перевод экономики на рыночные рельсы полуавтоматически, в краткие сроки приводит общество к процветанию, торжеству свободы и справедливости. Как отмечает И. К. Пантин, «демократ» представлялся в глазах большинства россиян самоотверженным борцом за реформирование режима в направлении всеобщего блага, бескорыстным «слугой» своего народа и всего общества, даже человечества. Естественно, что обещания сторонников посткоммунистической демократии в попытках соединить идею индивидуальной свободы, гражданских прав с идеей представительства интересов общественных слоев и групп, не имея общей для большинства социокультурной платформы, оказались утопией [6]. Как следствие, стремление реформировать тоталитарное государство, главным образом на основе слепого, бессистемного копирования политических институтов западных стран привело к экономической и социальной катастрофе. Но и тесное сосуществование общества и государства, проникновение государственных институтов в сферы гражданского общества – при главенствующей, подавляющей роли власти – имело катастрофические последствия. Гражданская общность не приобрела роли, которую на нее возлагал А. Грамши: быть «прочной цепью крепостей и казематов», сдерживающей удар революционного натиска в том случае, когда государство поражено [7].

    В результате вместо процветания российское общество оказалось за чертой бедности, торжество справедливости обернулось колоссальным разрывом в доходах различных групп населения. В ироничном смысле только свобода по-настоящему восторжествовала на просторах нашего государства. Это не отменяет ее как главное условие развития демократической системы. Именно свобода согласно Г. Гегелю «является величайшим принципом гражданского общества» [8]. Постепенное формирование многопартийной системы, проведение альтернативных выборов в представительные органы власти привело к тому, что за долгие годы российское гражданское общество получило возможность непосредственно влиять на протекающие в стране общественно-политические процессы.

    Но гражданское общество – идеальная конструкция, и реальная практика обнаруживает неприятие политиков. Например, для революционно мыслящих радикал-демократов оно слишком расплывчато и постепенно, в глазах «чистых» либералов или элитарных слоев подозрительно отдает популизмом, у националистов вызывает раздражение тем, что «дробит» и отвлекает общественную энергию. Одновременно идеи гражданского общества не получают достаточной укорененности и массовой поддержки со стороны населения [9]. В социально-историческом смысле они не подкрепляются действенной активностью по причине отсутствия опыта к самоорганизации. Общественные организации, созданные гражданами для органически совместной деятельности по достижению общих целей в исторической практике страны, встречались редко и были немногочисленными.

    Р. Патнем следующим образом охарактеризует особенность российского общества: «Там, где отсутствуют нормы и сети гражданской активности, будущее коллективного действия выглядит мрачно. Участь Юга (Италии) – это наглядный пример для «третьего мира» сегодня и для бывших коммунистических стран Евразии завтра в их эволюции к формам самоуправления. Социальное равновесие, основанное на принципе «всегда уклоняйся, никогда не бери на себя общую ношу», – вот, возможно, то, что ждет большую часть тех стран, где социального капитала недостаточно или вовсе нет». И еще: «С точки зрения политической стабильности, эффективности правительств и даже самого экономического прогресса социальный капитал может оказаться еще более важным фактором, нежели экономические и людские ресурсы. Во многих бывших коммунистических странах гражданские традиции были слабы еще до прихода коммунизма, а тоталитарные режимы подорвали и тот скудный запас социального капитала, который имелся». И наконец, главное – «без норм взаимопомощи, без сетей ассоциативности и гражданской ответственности аморальная семейственность, клиентелизм, беззаконие, неэффективная власть и экономический застой окажутся более вероятным исходом, чем действительная демократизация и развитие экономики. Будущим Москвы может оказаться Палермо» [10].

    По мысли Дж. Коулмена, «социальный капитал» – это потенциал взаимного доверия и взаимопомощи, целерационально формируемый в межличностном пространстве. Объем «социального капитала» измеряется обычно по двум показателям: индексу доверия и членству в общественных объединениях [11]. К сожалению, социальная статистика в России имеет бессистемный, спорадический характер. Поэтому и говорить о качественных и количественных характеристиках социального капитала и их динамике можно только умозрительно, опираясь исключительно на личный опыт.

    Однако в США оба эти показателя фиксируются по опросам и статистическим данным около полувека. В процессе их измерения Р. Патнем обнаруживает явную тенденцию к сокращению «социального капитала» в Америке на протяжении последней четверти века. Проанализировав огромные массивы данных и их возможных взаимовлияний, автор приходит к выводу, что фактором расширения «озоновой дыры» над «социальным капиталом», является... телевидение [12]. На наш взгляд, подобное влияние телекоммуникаций обусловлено пассивной ролью зрителя. Процесс просмотра телепередач, как правило, протекает в небольшом кругу смотрящих, во многих случаях в одиночестве, когда происходит взаимоизоляция людей друг от друга стенами домов, что затрудняет активный процесс переработки полученной информации. Это подтверждается методологической категорией «социальный капитал»: «По аналогии с физическим и человеческим капиталом, воплощенным в орудиях труда и обучении, которые повышают индивидуальную производительность, – объясняет он, – «социальный капитал» содержится в таких элементах общественной организации, как социальные сети, социальные нормы и доверие (networks, norms and trust), создающих условия для координации и кооперации ради взаимной выгоды» [13]. В результате разобщенность телезрителей сокращает время человеческого общения, тем самым деформируя социальные сети для достижения социочеловеческих целей.

    Определенно противоположностью является Интернет. Так, развитие социальных интернет-проектов, возможность самостоятельно избирать потребляемую информацию (сокращение моментального времени) и ее немедленное обсуждение с неограниченным кругом собеседников, независимо от их региона проживания, образовательного уровня, возраста и т.д., способствует наращиванию «социального капитала». При оценке объемов «социального капитала» с началом бурного развития социальных сетей «Одноклассники», «Вконтакте» необходимо принимать во внимание не только количество членов неформальных объединений, существующих в виде сообщества людей, взаимодействующих в «реале», т.е. знающих друг друга зримо, персонально встречающихся друг с другом для совместной деятельности или неформального общения, но и виртуальных объединений граждан, в системе Интернет. «Сегодня активность российских граждан направлена на формирование электронных институтов гражданского общества», – симптоматично отмечается политическим руководством страны. Президент Российской Федерации Д. А. Медведев создает собственный информационный ресурс (блог) для того, чтобы иметь возможность взаимодействовать с интернет-сообществом. По сути дела, граждане, составляющие интернет-сообщество, впервые в новейшей истории Российского государства оказали массовую поддержку идеям гражданского общества как практики социальных взаимодействий. При этом количество пользователей Интернета растет в геометрической прогрессии, а это значит, что в процесс формирования электронного гражданского общества будут вовлекаться все новые и новые граждане страны.

    В отношении неприятия рядом политиков принципов гражданского общества можно утверждать, что это вызвано отторжением самоорганизующихся структур, поскольку их нельзя использовать для достижения эгоистических политических целей. Причем это утверждение справедливо как для оппозиционных движений, так и для правящей элиты. Как отмечает И. Б. Левин в, сознании «верхов» гражданское общество, по-видимому, ассоциируется с представлениями о неуправляемой социальной стихии, если не прямо с бунтом [14]. Такая позиция является недальновидной, поскольку процесс формирования гражданского общества в электронных средствах массовой информации приобрел стихийный, неконтролируемый характер. Наверняка это приведет к тому, что политическим лидерам придется считаться с новационным явлением. Но у государства есть возможность сработать на опережение, в плане формирования «прочной цепью крепостей и казематов», о которых говорил А. Грамши.

    Дилеммическая позиция заключается в следующем: «Кто и от кого защищает гражданское общество: государство от граждан или граждан от государства?» [15]. Гражданское общество является «шлюзом» между государством и обществом, который предохраняет от деструктивного взаимовлияния и вместе с тем позволяет друг другу взаимодействовать на равных началах в общесоциальных целях.

    Объективные потребности и субъективные запросы граждан отводят гражданскому обществу следующие функции (задачи): продуцирование норм и ценностей, которые государство затем скрепляет своей санкцией; интегрирование общества, в частности, путем придания цивилизованного вида социальным конфликтам и тем самым гашения их; образование среды (почвы), в которой формируется развитой социальный индивид [16].



    На этой основе происходит сохранение стабильности политического режима, поскольку государство в лице различных институтов поддерживается гражданским обществом – с его ассоциациями, политической культурой, обычаями и традициями (становясь своего рода «гарантами выживания» общества в кризисных ситуациях). Можно сделать вывод: гармоничное сосуществование граждан в сильном государстве возможно только в условиях развитого гражданского общества. Как отмечает Г. Гегель: «Сущность государства нового времени состоит в том, что всеобщее связано в нем с полной свободой особенности и с благоденствием индивидов, что, следовательно, интерес семьи и гражданского общества должен концентрироваться в государстве, но что при этом всеобщность цели не может достигаться без собственного знания и воления особенности, которая должна сохранять свое право». Следовательно, по мнению Г. Гегеля, всеобщее должно деятельно осуществляться, но, вместе с тем, субъективность должна обрести полное и жизненное развитие. Лишь благодаря тому, что оба момента пребывают в своей силе, государство может быть рассмотрено как расчлененное и подлинно организованное» [17]. Необходимо ли говорить о том, что современный российский социум находится «вблизи-дали» от подобного состояния?

    Библиографический список


    1. Пугачев, В. П., Соловьев, А. И. Введение в политологию [Текст]. – М. : Аспект Пресс, 2002. – С. 306.

    2. Кузин, М. Н. Переход от традиционного общества к гражданскому: изучение человека [Текст] // Вопросы философии. – 1997. – № 7. – С. 69.

    3. Там же.

    4. Протодьяконов, С. А. Политика и телевидение [Текст] : (философско-политологиче­ские аспекты). – М., 2001. – С. 45.

    5. Кузин, М. Н. Переход от традиционного общества к гражданскому.С. 69.

    6. Пантин, И. К. Посткоммунистическая демократия в России: основание и особенно­сти [Текст] // Вопросы философии. – 1996. – № 6.

    7. Грамши, А. Избранные произведения [Текст]. – М. : Социэкгиз, 1959. – Т. 3.

    8. Гегель, Г. Энциклопедия философии наук [Текст]. – М. : Мысль, 1977.

    9. Арато, А. Концепция гражданского общества: восхождение, упадок и воссоздание – и направления дальнейших исследований [Текст] // Политические исследования. – 1995. – № 3. – С. 48-57.

    10. Левин, И. Б. Гражданское общество на Западе и в России [Текст] // Там же. – 1996. – № 6. – С. 117

    11. Там же.

    12. Там же.

    13. Цит. по: Левин, И. Б. Гражданское общество на Западе и в России. – С. 117. Эта тема тре­бует специального рассмотрения, инте­гративная и дезинтегративная, мобилизирующая и разрушающая функции ТВ наглядно де­монстрируют себя в практике российского телевеща­ния. Ряд разговорных представлений в прайм-тайм для телеканалов разъединяет семейный круг в традиционные часы взаимосоеди­нительных, укрепляющих устойчивость положения граждан связей и отношений.

    14. Левин, И. Б. Гражданское общество на Западе и в России. – С. 107.

    15. Там же. – С. 110.

    16. Там же. – С. 118.

    17. Гегель, Г. Философия права [Текст]. – М. : Мысль, 1990. – С. 286-287.

    © Скурихин С. И., 2009


    Рецензент: Г. Я. Дубовский, канд. ист. наук, доцент

    РАЗДЕЛ III

    Экономика, кадры, персонал

    УДК 658.3


    Ю. Л. КРОЛЕВЕЦ,

    аспирант Российского государственного

    торгово-экономического университета
    РАЦИОНАЛИЗАЦИЯ СТРУКТУР ДЕЛОВОГО ПОВЕДЕНИЯ
    Статья содержит анализ типологического многообразия рациональных линий поведения в структуре деловых организаций. Автор соединяет философский, управленческий и культурологический подходы.



    Rationalization of business conduct structures
    The article contains the analysis of typological variety of rational behavioral lines in the structure of business organizations. The author joins philosophical, managerial and culturological approaches.
    Словарь понятий (сюжетов) классического менеджмента охватывает организационную

    деятельность по ряду направлений и выявляет основу современной операционализации. Преж­де всего это показатели эффективности управленческого труда: продуктивность, ответственное поведение персонала, взаимосвязанное поведение, категории потребностей, управленческая деятельность, задание, иерархия и ее уровни (технологии), иерархия принятия решений, пара­дигма целей, координация и цели, культура организации, линейность распоряжений, миссия организации, норма управляемости, общественные обязательства, организационная структура, открытая и закрытая системы, перемены и эффективность, поведение и цели, синтез и анализ целей, организационные обстоятельства [1].

    Философское понимание рациональности в классическом менеджменте трансформи­руется в следующем смысле: по мнению Р. Саймона, «рациональность представляет собой выбор предпочтительных альтернатив поведения в рамках данной системы ценностей, причем последствия такого выбора должны быть вполне предсказуемы». Результатом является макси­мизация ценностей и приоритетов поведения как руководителей, так и организации в целом. Но подобная «объективная рацио­нальность» недостижима, поскольку знание возможных альтернатив и ожидаемых резуль­татов невозможно (даже если ограниченность практического опыта дополнять теоретическими размышлениями). По этой причине достижима только «субъективная рациональность», когда максимизируется результат как предопределенный органичным знанием конкретной ситуации. Но фактически и этот вид рациональности недостижим, поскольку в процессе принятия решений прояв­ляют себя удовлетворительная, ограниченная, поисковая рациональности, и в результате невозможно утверждать, что менеджмент рационален. Его нормальным состоянием являются несовершенство знания и неопределенность. В качестве основополагающего вывода следует рассматривать рациональ­ность с точки зрения информации, которой располагает исполнитель в стремлении быть максимально информированным.

    Для теоретиков менеджмента особый интерес представляют работы М. Вебера о рациональной природе человека и организационных структур для принятия оптимальных решений. «Идеальная бюрократия» – выборочное конструирование реального мира, которое открывает новые возможности, например, когда персонал отвечает требованию приглашать не того, кого знаешь, а того, кто знает. Последнее заключает политический аспект и для современной ситуации, в которой организационные структуры наполняются людьми «близкими», «знакомыми», «лично известными». Наряду с этим модель М. Вебера требует «власти экспертов», которые собирают информацию «внизу» и направляют «наверх» без про­сеивания. В результате рационально ориентированный руководитель, прежде всего, хорошо информирован и речь идет о «форме рациональности» как компоненте принятия решений. Как подчеркивает В. Н. Фурс, у М. Вебера «идеальный тип» – конкрет­ное сочетание каузальных связей в объяснении индивидуальных событий в качестве их «культурного значения». Разница между разновидностями идеальных типов имеет количественный характер и заключается в степени их общности (например, в отличие от анализа истории и соответственно исторических индивидуумов социолог обращается к «чистым» идеальным типам в их применимости ко всем эпохам и странам). Соответственно данный метод означает, что «открытие» объективных закономерностей социальной динамики является условием понимания конкретного социального феномена. Это позволяет в контролируемой натурализации событий объяснять внутренние стороны явлений, предвидеть их развитие и прогнози­ровать действия социальных объектов. Но в конкретном смысле речь идет скорее о принципе методологии М. Вебера, чем о прикладном методе исследования, понимании интеллектуальной атмосферы в ее соответствии современным явлениям [2].

    Например, бихевиористская интерпретация социального поведения, по мнению К. Манхейма, «исчисляет в среднем образ действий многих», но не индивидуальные мотивации отдельных лиц или человека вообще. По своей сущности бихевиористская ориентация относится к первой ста­дии планирующего отношения, когда поведенчески необходимо индивида «принудить» к «правильному» для организованного целого реагированию, даже без изменения при этом чело­века, тем более без всестороннего включения в широкую структуру общества. В этом заключается отличие «изобретающего мышления», которое встраивает в окружающий мир отдельные предметы и действия (неслучайно, что бихевиоризм учитывает значимость лишь определенных сфер бытия).

    К. Манхейм разрабатывает философско-социологическую трактовку бихевиористского подхода. И обнаруживает в нем стремление точно вычислить сферу «чистого бытия» и управлять ею, но как сферу внешнего поведения, как его включенность в корреспондирующие действия. «Бихевиоризм принимает в расчет человека, – подчеркивает К. Манхейм, – постольку он действует на конвейере у машины, поскольку принимается во внимание конвейе­ром ... это достойное доверия звено в цепи действий». Как следствие, человеческое поведение упрощается до тех пор, пока не появляется возможность доступной квантификации, то есть характеристические черты. Естествен­ное поведение на основе живой адаптации расчленяется на абстрактные составные части и факторы, и только с помощью психотехники достигается конструирование объективных оптимальных действий.

    Социальный смысл бихевиоризма в том, что он стремится привести к со­гласию абстрактные сферы социальной действительности на уровне внешней манеры поведе­ния, причем также дизъюнктивно, то есть не обладает подлинной взаимозависимостью, не направ­лен на познание мира и индивида как целостности (мышление находится на пути к «планирующему рассудку», но первоначально стремится к «доступному управлению» «тотальной абстрактностью среза» происходящего, «среза организованного поведения всех членов общества»). В частности, имеет место соединение лишь отдельных сфер общественного бытия в формальных аспектах организован­ной среды. По мнению К. Манхейма, действительное планирование наступает вместе со стрем­лением стратегически выявить принципиальные средства эпохи, но вне преобразования действительного человека и действительного мира [3]. К. Манхейм сравнивает бихевиористское мышление с фашизмом, что, на наш взгляд, является преувеличением. Но на этой основе К. Манхейм отмечает присущее бихевиоризму качество: отказ от субстанциональной рациона­лизации и использование «высшей ступени функциональной рационализации» в соединении с иррациональным началом как «несублимированной страстью» [4]. К. Манхейм рассматривает сущность вопроса: природа человека – не данное фактическое яв­ление, и его невозможно изменить в каждом отдельном случае, или оно может быть изменено в про­цессе исторического развития. Реально можно изменить лишь внешнее поведение, причем отталкиваясь от него самого, чем и занимаются современные политические технологии. Но от дос­тупной наблюдению поверхности следует направлять внимание к глубинным пластам душев­ной жизни. Это не значит, что следует третировать «поведение» как методологическое понятие.

    Некоторые авторы считают, что «сведение разума к рациональности человеческих по­ступков говорит о зависимости человеческой духовности от поведения, то есть животного на­чала в человеческой активности». Главная роль в ее предельной конструкции принадлежит «не разуму и даже не деятельности, но именно поведению. Его законы начинают диктовать свои условия разуму и деятельности: в результате человек «становится хотя и эффективным, но тем не менее животным ... обретение своего человеческого облика может быть связано только с главенствующим положением разума в структуре человеческой активности, то есть когда чело­век будет ориентироваться не на поведение, а на разум». Это означает необходимость достиже­ния ситуации, «когда разум будет главенствовать над поведением, а не поведение над разумом, только тогда человек сможет вырваться из жестких тисков животности, только тогда он пре­одолеет в себе животное начало и обретет собственно человеческий облик [5].

    Д. Хоманс предлагает различать «клеточку» социологического анализа поведения: «элементарное социальное поведение» как непосредственный обмен между действующими индивидами. Социальное по­ведение в целом является универсальным обменом, совершающимся в соответствии со сле­дующими принципами. Первый предполагает систему вознаграждений применительно к любой сфере деятельности и основан на повторяющихся поощрениях. Второй принцип означает, что, если человек позитивно воспринимает окружающую среду, он стремится воссоздать ее в по­следовательности поведенческих актов. Особенностью третьего принципа является то, что в случае значительного (весомого) вознаграждения индивид высказывает и практически осуще­ствляет готовность добиваться еще больших результатов. Наконец, четвертый принцип означа­ет, что если потребности человека близки к насыщению, он уже в меньшей степени стремится прилагать усилия к их удовлетворению [6]. По мнению Е. М. Бабосова, подобная система взаимообмена нежизненна – и прежде все­го в отношении современных бизнес-структур, поскольку исключает взаимосанкционирован­ное взаимодействие. Естественно, что в данных организациях существует система вертикальной зависимости, но в ряде ситуаций, особенно когда эффект работы зависит от усилий одного или ряда работников, можно наблюдать в действии принципы взаимообмена Д. Хоманса [7]. Дело в том, что «чистых» людей действительно крайне мало, и их поведение ограничено узкими сферами приложения усилий. По мнению А. Мюллера, они проявляют себя в региональных, сугубо личностных обстоятельствах, например на уровне педантизма или мечтательного энтузиазма в соединении с романтизацией собственной практики, иррационализма, но вне живых контактов с действительностью [8].

    Но современная культура организации не ограничена областью ра­ционального знания и включает мистические, метафизические аспекты. Со своей стороны, ме­неджмент преимущественно руководствуется научными принципами. Одновременно практическая деятельность включает обращение к символам, интуиции, мифическим представлениям, подсознательной сфере, которые затруднительно анализировать в традиционном смысле. Как следствие, существует критиче­ская тенденция в отношении рационального принятия решений: представление о предельно рациональном, информированном типе личности не согласуется с реальной действительностью, неопре­деленность представлений является не исключением, а правилом.

    Неслучайно нерациональное принятие решений предполагает именно нерациональные модели, которые допускают действия в рамках «ограниченной рациональности», то есть недос­татка информации и множества ведущих к цели альтернатив. «Практически осуществляемый» подход располагается между двумя крайностями: рационально исчерпывающей (практи­чески невозможной) моделью и «грубо несовершенной» рациональностью по причине ее ирра­циональности как неприемлемой модели [9]. Но множеству подходов осуществляемых нерацио­нальных средств присуще следующее свойство: они инкрементальны. Иными словами, в условиях практического поиска методы последовательного ограничения, беспорядочного или систематического анализа не приводят к логическому характеру решений.

    Одновременно нерациональность признается необходимостью как несовер­шенство знания и неполнота информации. Но подобную ситуацию нельзя считать достоинст­вом, поскольку прекращается поиск более совершенного потенциала знания, образуется вакуум для вторжения крайне неудачных по своим последствиям решений. Это подчеркивает важность обстоятельства: организационные структуры – целенаправленные, ориентирован­ные на конкретные решения явления. Они, в частности, представляют собой средства эффективной деятельности. Так, существует рациональность удовлетворительная, или достаточная, которая служит относительно не максимальному результату. Менеджеры мыслят рационально, но не являются «счетными машинами», «калькуляторами», «компьютерами». Их подготовленность заключается в том, что они мыслят в условиях доступного им достигнутого знания, когда неопределенность решений и действий является нормальным состоянием [10].

    Можно утверждать, что на элементарном уровне менеджеру необходимы технические способности как навыки, специализированные (профессиональные) знания в различных прак­тических областях, владение приемами и средствами профессии. По мере продвижения по управленческой иерархии как дополнение с необходимостью появляются требования к способ­ностям человеческого общения и концептуального мышления. Но в промежуточной области получают развитие виды применяемых технологий в гра­ницах организационных форм. «Технологические категории» представляют собой отражение применения современной индустрии, на основе которой развивается формальный аспект структур управления.

    В соответствии с рациональным планом действий получают развитие межролевые, орга­низационно-человеческие отношения. Прежде всего различаются «допущения о человеческой природе», на основе которых управляющие развивают собственные представления о своих сотруд­никах и согласно этому практически строят поведение [11].

    Как следствие, выделяются понятия «зона восприятия» для описания действий работ­ников в диапазоне «командных полномочий» менеджера и «зона безразличия» для оценки диа­пазона восприятия персоналом распоряжений без осмысления их содержания (работник становится «ведомым» со стороны более высоких статусов). Например, М. Фоллет отмечает «закон ситуации» как условие конкретного подчинения и выполнения распо­ряжений, но в свободных исполнительских обстоятельствах, а лишь с коррекцией по отношению к целостной ситуации. Здесь подчинение «ведомых» распоряжениям руководителей имеет ак­тивный характер, поскольку отвечает их жизненным интересам. В иерархии потребностей, согласно А. Маслоу, наиболее высокой является ориентация на самореализацию после дости­жения уважения как высокой самооценки. Соответственно теории контроля различают безы­нициативных и безответственных лиц, чье поведение требует жестких предписаний, и доста­точно зрелых, инициативных работников, по отношению к которым вводится коэффициент руководства как отношение численности управ­ляющего и контролирующего персонала к численности работников (с усложнением технологиче­ских решений увеличиваются данный параметр и соответственно количество необходимых менеджеров). По этой причине наряду с лидером в его активных отношениях с «ведомыми» появляется «лидер», ориентированный на задание, а также «линейный руководитель» как человек «посредине», то есть посредник между руководителями высшего звена и исполнительским персоналом внизу, на линии [12]. В этом контексте различают менеджера рационального, как принимающего решения на основе нормативной рациональности, и менеджера нерационального, как не представляющего в полном объеме деловую ситуацию. В целом рациональное поведение, в том числе по М. Вебер, ориентировано на достижение недвусмысленных целей, но средства для их дости­жения избираются в зависимости от надежности информации. В конечном счете рациональность является критерием оценки деловых поступков.

    В современных условиях автоматизации и компьютеризации высшей функци­ей менеджеров является управление информационными потоками, сложными техническими системами, поскольку их деятельность осуществляется на «предприятиях будущего» в отличие от предприятий «наших дней». Это предполагает использование мотива дости­жений как ориентации разрыва с традиционным пониманием ролей и стимулирование «иной направленности», «иного по-иному», как говорил Х.-Г. Гадамер. Следствием становится модификация поведения как направление «технологии поведения» по Б. Скиннеру, в котором основополагающую роль играет позитивное подкрепление. Но существует опасение, что доведенная до крайности схематика вознаграждений-невознаграждений может превра­титься в новую форму социального инжиниринга (вместо научных принципов понимания чело­веческого поведения) [13].

    С этим связано положение «неопределенности менеджмента» как признание «ограниченной рациональности» и соответственно образа управляющего в действиях по достижению удовлетворительного результата, находящего необходимое решение в рабочем цикле поиска ситуативности. В этом заключается отличие от «нормативно предписы­вающей» теории, постулирующей необходимость «экономического агента» с его ориентаци­ей на максимизацию. Например, это тезис о «непрерывной реорганизации» как основе принятия решений в «ситуации в потоке», которая не считается ненормальной и, скорее, относится к естественной. Но вновь противоречит нормативной теории принятия решений на основе пред­ставлений М. Вебера об «идеальной бюрократии» как стандартной теории для достижения постав­ленной цели. В этом случае правила поведения и деловые ориентации имеют прескриптивный характер, то есть заключают строгие предписания, вплоть до очертаний функций полезности самого менеджера. В «чистом» виде эта теория построена на допущении, что менеджеры могут распределять имеющиеся альтернативы в соответствии с приоритетами, то есть они рациональны, потому что информированы.

    Модель взаимосвязи и целей предполагает мотивационную соотнесенность между постановкой целевых задач организации и действиями персонала. В одном случае допускается существование функциональной связи между четким предъявлением экпектаций к обязанностям работни­ков и их вероятным стремлениям действовать в соответствии с ними. В бихевиористском вари­анте причинно-следственная (стимульно-реактивная) связь между поведенческо-целевыми ориентирами и ожидаемым поведением позволяет контролировать внимание сотрудников на наи­более значимых факторах. При этом считается, что содержательная слаженность целей форми­рует набор позитивных качеств как условие достижения результатов.

    В отличие от этого поведенчески-описательная теория в противоположность норма­тивно-рациональному подходу стремится описать и понять, но не предписывает категоричность поведения в процессе принятия решений. Речь идет о том, какие конкретные меры принимаются «на деле», но не о том, как они принципиально должны приниматься. Эта теория вошла в практику управления в связи с признанием понятий «ограниченная рациональность», «последовательный поиск», «удовлетворенность» в направлении предвосхищения возможных противоречий в понимании деловых проблем.

    Наряду с этим признаются последствия нерационального принятия решений как резуль­тат отключения от рационально-исчерпывающих методов делового поведения, или даже отка­за. Это находит подтверждение в увеличении формальных критериев работы, символических форм деятельности, когда, например, проведение престижных мероприятий заменяет реальную жизнь (они оказываются содержательно «пустыми», игнорирующими важные показатели фактического состояния организации).

    Как известно, информация в гуманитарных технологиях выполняет посредническую функцию между авторами (активными деятелями или субъектами) и позволяет «сжимать» и «технологизировать» время. Так, технологизация низовых и рутинных работ освобождает вре­мя для более сложных мыслительно-рефлексивных операций, связанных с концептуализацией как умением представлять будущее развитие и целеполаганием как основой рационального пове­дения. С. А. Крупник относит их к инфраструктурным (нелинейным) проявлениям поведения, которые предполагают фиксацию промежуточных результатов (продуктов) и позволяют использовать их в смежных видах деятельности. Речь идет о ее функциональном усложнении и автономизации отдельных компонентов (консультирование, экспертирование, обмен информа­цией, правовое обеспечение) [14]. В результате происходит соорганизация образовательных основ, использование процедур на основе разумного выбора, что позволяет соединить техническое отношение к предмету и гуманитарную область жизнедеятельности.

    Естественно, что производственно-деловые технологии не сводятся к поведению и действиям репродуктивного типа, типичным методическим разработкам, повторяющимся орга­низационным схемам по причине включения в них межролевых связей. В противном случае доминирует «изобретенная» рациональность как техническая форма в привычных результатах применения, которые выводятся за пределы социальной жизни. Необходимо постоянное усиление культурно-организационных целей с усилением интеллектуальных компонентов. Новые технологии – это процедуры принятия решений, организация, планирование и осуществление мыслительной деятельности, анализа и рефлексии.

    В этом случае неизбежно столкновение новаторских и консервативных тенденций, ин­тегрального и фрагментарного образовательного подходов. Система «супермаркета» сверхпро­дуктивности означает свободный вход в пространство, перемещение в его отдельных блоках и модулях, развертывание различных линий, «напряженности» в деятельности, что позволяет осуществлять целенаправленное проектирование. Но диалог (диалогичность) как информативное (в глубинном смысле – экзистенциальное) взаимодействие между коммуницирующими сторонами является средством достижения взаи­мопонимания. В природном смысле может осуществляться выбор участниками совместного курса действий как определяющего лицо «Я» и «Другого», в более конкретном – рационали­зированный диалог в пересмотре «события встречи» на основе предполагаемых результатов. Это позволяет выделить следующие философские основания: логическое, феноменологическое, герменевтическое как окказиональность (моменты догадки, узнавания, увиденности, встречаемости). Но фенологический аспект означает не только непосредственный обмен между персональными целостностями (мирами), как считает Д. В. Майборода, но и отказ от предварительно категорического суждения, осуществление процедуры epoche. Кроме этого, возможности взаимопонимания на основе смысловых параллелей, трансцендентальных струк­тур не всего не гарантируют адекватного перевода [15]. Сфера «между», «между-мирия» включа­ет истинную окказиональность.

    С одной стороны, согласно Б. Малиновскому, поведение другого человека взаимосвяза­но с объяснением его мотивов, стремлений, привычек, то есть всей его реакции. Б. Малинов­ский останавливается на различии социально-психологического и бихевиористского подхо­да: если в первом случае необходимо выявить «идентификацию ментальных процессов», то во втором – речь идет об «интегральном стимуле ситуации», который повторяет то, что знакомо из окру­жающего доступного опыта (но исключает сложную структуру образного представления) [16].

    С другой стороны, сегодня активно развиваются организационные формы, прежде всего на основе коммуникационных технологий. В частности, координируются информационные потоки как внутри, так и вне организации, что позволяет эффективно преодолевать принципиальные для традиционных структур барьеры пространства и времени [17]. В социально-философском смысле следует говорить о новом понимании метафизических планов: если в классической философии идет речь о всеобщих, аксиоматических контурах пространства-времени, то в современном смысле необходимо рассматривать опосредованно-непосредственные взаимосвязи, соедини­тельную ткань далеко-близких адресатов [18]. Это соответствует реальности современного мира, в котором множество агентов (феномен homo interagens, то есть человека всеведущего, всепро­никающего) взаимодействуют в параллельных или пересекающихся пространствах.

    Значение информатизации как важнейшего направления научно-технического прогрес­са неоспоримо. Речь идет об информационной экономике как производстве и применении ин­формационных массивов, передовых информационных данных как основы делового мышления, повыше­ния эффективности предприятий, создания конкретной полезности, в том числе для развития коммуникативных сетей, взаимообмена данными и потребностями. В этом направлении формирует­ся информационно-технологическая среда прежде всего как среда коммуникации. Виды коммуникации являются способом социального наследования, каналами обмена мыслями, чувствами, знаками «лицом к лицу». Современные информационные технологии радикализируют подобную ситуацию, проникая во все механизмы массовой и межличностной коммуникации, образ жизни человека, систему «ответной реактивности», не всегда следуя и реализуя культурную функцию. В частности, вместо живых единиц появляются устройства сверхскоростной реализации прежних ролевых функций преимущественно в практическом порядке в коли­чественных показателях. По этой причине требования (императив) радикального изменения системы духовно-практической деятельности и культуры поведения приводят к противоречи­вым последствиям.

    Трактовка рациональности как информированности обращает к уточнению смысла по­нятия «информация». Речь идет о специфическом отражении внешней среды в формах переработки посту­пающих сигналов в системе управленческой и организационной деятельности и в терминах ее надежности, функциональной полноты, эффективности затрат и усилий. Прежде всего несу­щий информацию сигнал передается средой (каналом) и адресуется потребителю, в соответствии с которыми он интегрируется, то есть из получаемого сигнала извлекается понят­ный смысл. Это обстоятельство позволяет приносить в данный процесс момент рационализа­ции, поскольку информационное сообщение отражает многообразие качественного состояния мира и заключает значительный объем информации. Таким образом, информационные со­общения являются материалом рационального мышления, но нетождественны ему, как это происходит в случае прагматических ориентаций сознания.

    Человеческая личность активно извлекает информацию из объектов, которая имеет смысл, во-первых, по отношению к другому соотносительному субъекту, во-вторых, по отношению к тому, кто непосредственно извлекает «для себя» смысл сообщений. При этом не существует образований, которые не заключали бы в себя ту или иную информацию, в том числе в потенциальном смысле. Это распространяется как на открытые (взаимодействующие) подсистемы, так и на замкнутые (изолированные). Во всех случаях активное восприятие (обмен) информационными сигналами устраняет коммуникативную неопределенность. В узком смысле речь идет о точности и надежности построения технических каналов передачи сообщений, нацеленных на коррекцию последующего поведения, его оптимизацию и приспособительный характер [19].

    Одним из важнейших аспектов этого процесса является сбор информации внешнего и внутреннего характера, ее последующее хранение, накопление, придание эквивалентного смысла. Прежде всего это текущая (рабочая), оперативно-циркулирующая инфор­мация между субъектами взаимосвязи. Процесс циркулирования информации заключает сле­дующие контуры обратной связи: в первом случае учитываются отклонения от заданной системы, во втором – накопление необходимой (полезной) информации в ее соответствии целевым функциям. На этой основе получают развитие новые свойства управленческой деятельности (надежность, экспертность, прогнозирование, адаптационность).



    Соответственно может быть выделена целенаправленность как свойство информационного обеспечения управленческих решений. В результате образуется мегасистема (мегаструктура) коммуникативного процесса в реальном множестве взаимосвязей. Усиливается интенсивность потребления информации в дифференциации социально-оперативной, организационной, технологической информации в целенаправленной деятельности. Усиление ценностно-содержательных сторон информации позволяет соединить знание и информационный ресурс, в дальнейшем обеспечивать не толь­ко тактический (операциональный), но и стратегический ресурс активной деятельности. В кон­кретном смысле социальные технологии должны превращаться в социально-информационные технологии, которые следует непосредственно использовать в системах межролевого взаимо­действия. Перспективным направлением является ускорение развития социально-человеческих потенциалов, формирование активных групп и слоев населения в интенсивных объемах потребления информации.

    Интеллектуальный потенциал личности как социального субъекта предполагает универ­сальное культурное развитие (знание, воспитание, образованность) в его соответствии общест­венному и деловому статусам. При этом должна постоянно совершаться рефлексия («абстраги­рование») по поводу истины, морали, гармонии общественных отношений (красота жизни, красота труда) как основы профессиональной компетенции, культурных эталонов, поведения и норм в их соответствии прогрессивному развитию социума. К этому необходимо добавить чувство ответственности, взвешенное понимание своего места в истеблишменте, умение воплощать роле­вые модели как образцовые для граждан. В частности, необходим известный отход от прагма­тизма в пользу всеобщих ценностей при всей конкретной профессиональной вовлеченности в деятельность. Деловая экспрессия и коммуникативный дар должны дополняться способностью генерировать общечеловеческую символизацию. Частота оперирования абстракциями, концепциями должна быть не следствием профессиональной роли и функциональности (хотя и это достаточно высо­кий уровень), но общей предрасположенностью к интеллектуальной активности «сверх» функ­циональных обязанностей. Это дает право на «звание» высокопрофессиональный менеджер, высокопрофессиональный специалист вне принадлежности к высоким техноло­гиям как проявлениям современной техно-аппаратной основы.

    С этих позиций представляет интерес понятие «интеллектуальная экология», которое имеет в виду локальный механизм взаимодействия «интерналистских» (интеллектуальных, научных, рациональных) и «экстерналистских» (социальных, культурных, политических) факторов в процессе эволюции коллективных интеллектуальных инициатив. По мне­нию С. Тулмина, данное понятие следует конкретизировать с помощью терминов «среда», «ни­ша», «конкуренция», «барьер», «адаптация», «успех». Если перевести логику этого подхода на профессионально-этические основы поведения, то успешность концептуальных (интеллекту­альных) инноваций распространяется на дисциплинарное закрепление служебных обязанно­стей, трансляцию причинных факторов. Так, проблемные ситуации неотделимы от интеллектуальных требований, которые являются основой принципиальных изменений в деловой сфере. Те же работники в действиях и поступ­ках являются «локусами» адаптации рациональных инициатив. Решение «проблем» образует поле, или спектр, возможностей как «зону ближайшего развития», непосредственно его среда порождает механизмы отбора, адаптации, выбора решений, в конечном счете обусловливая целостность деятельности.

    «Форумы конкуренции», в которых реализуется критическое рассмотрение инноваций и создается необходимое давление внешних и внутренних факторов, соединяются с интеллекту­альными нишами как условием стабильности и сохранения форм деятельности. Их критическое осмысление, в том числе в виде возражений, образует порог, который сти­мулирует умозрительные и праксеологические дискуссии. В этом случае усложняется про­блемная ситуация, будучи обращенной к вопросам адаптации, сосуществования с внешними структурами, упрочившимися представлениями, традициями, ценностными установками.

    В этом случае основными требованиями является необходимость сохранения наиболее приспособленных вариантов поведения, которые образуют его рамочность (схематику), функ­циональную адаптационность, закрепление инструментальных средств. В критериях эффектив­ности, перспективности рациональность предстает не столько «нормативной», сколько «преце­дентной», предполагает обращение к тем ситуациям, в которых реализуются интеллектуаль­ные начала. В результате оформляется, в целом складывается «онтология рациональных инициатив» как совокупность, порядок процедур оценивания проблемной ситуации. В этом слу­чае интерналистская проекция является рационально-оправдательной или рефлексивно- перспективной, соответственно экстерналистская – причинно-объяснительной и ретроспек­тивной. В первом варианте оценке подлежит интеллектуальное содержание инновации с позиций перспектив рациональной инициативы и поставки новых задач, во втором – фиксируются причины успешности или неуспешности предпринятых действий. Таким образом, первенствующее значение приобретают рациональные аргументы и суждения, проблемы, поня­тия, выяснение смысла практических ситуаций. Посредством этого образуются новые «фору­мы» и «зоны ближайшего развития». Получает развитие тема «озабоченности» интеллектуальным развитием и перспективами рациональности в деловой сфере. Речь идет об эволюционных формах изменения ментальных установок, реальности сохранения гуманитар­ных понятий («человек», «достоинство», «права», «свобода») и с этих позиций сохранения позитивно-элементарных каналов коммуникации, социально-человеческой артикуляции проблем, каналов разумной коммуникации, жизненных форм профессионального развития.

    Конкретизация этой проблематики обнаруживает следующие срезы: развитие и перспек­тивы интеллектуальных инициатив, позитивные профессионально-институциональные изме­нения, развитие инфраструктур поддержки современного поведения и его моделей, консолида­ция деловой сферы и общества, формирование нового социокультурного фона (гуманитарной среды и менталитета с точки зрения функционирования). Особо следует выделить проблему «зримости» со стороны общества ранее закрытых структур, новых рубежей профессионального развития и подготовки, формирование каналов между «агентами обновления» и обществом как основу трансфера новых подходов в среду социального развития.

    Массовое увлечение рынком, идеями маркетинга и менеджмента включает характерные черты массового поведения, как это понимает, например, Ж. Бодрийяр. В частности, как «глав­ное действующее лицо истории», масса пребывает в неизбывной актуальности, обладает каче­ством «радикальной неопределенности» и соответственно проявляет интерес ко всему новому. На наш взгляд, появление различных ролевых символизаций (табличек, карточек, удостовере­ний, ярлыков одежды) является выражением «неразличности нейтрального», когда у людей «нет ни того, ни другого» (они уже не элементарные работники прошлого, но и не менеджеры в принципиальном значении понятия). Отсюда – предельная деформация разумных схем пове­дения во внешней эгоцентричности, «выставочное™» не зримости, а зрелищности. Неслучай­но Ж. Бодрийяр подчеркивает несовместимость рациональной коммуникации и смысла. Ин­формация не способна удерживать массовое поведение и привычки в смысловом поле. Не слу­чайно артикулированные дискурсы поглощаются в формах перевода в плоскость иррациональ­ного [20].

    «Многочисленные революции», о которых говорит Ж. Бодрийяр, принимают причудли­вые формы: прежние кассиры становятся менеджерами по организации, старшие мастера – менеджерами по персоналу, продавцы – менеджерами по продажам и т.д. Речь идет о микро­формах псевдопривязанности к смыслопроизводству и смыслоуправлению, порождается механи­зированный спектакль (общество превращается в спектакль). Согласно Х.-Г. Гадамеру, репре­зентация в современных условиях уже не является отображением или образным представлени­ем, а также не «представительность» в коммерческом смысле как отображение платежеспособ­ности: она обозначает представительство, репрезентативность («осуществляет присутствие»). Появляется репрезентируемая личность, но непосредственно «репрезентант», осуще­ствляющий ее права (или функцию), полностью от нее зависим. Оттенок необходимой субъективности целиком отходит в прошлое [21].

    В этом отношении важную роль приобретает соционормативная функция культуры, которая включает реализацию ее ценностно-нормативного содержания. Прежде всего это способствует развитию прогрессирующих организационных структур в их способности адаптировать дей­ствующих индивидов в условиях новой социальной стратификации, обновления культурных комплексов, рыночных механизмов. Отсюда возрастание целенаправленного воздействия на социальное поведение, его модифицированные структуры, ориентированность в трансформи­рующейся среде, соотношение «полезного и спонтанного», информационная окраска меж­культурных взаимодействий, приоритеты эталонной и нормативно-значимой регуляции. При этом воздействие ценностных ориентаций на выбор поведенческих альтернатив с точки зре­ния нормы образует «устойчивое регулятивное образование, которое в этом качестве утвер­ждено, признано и оправдано членами сообщества, а часто даже кодифицировано, то есть об­лечено в устную или письменную формулу...»[22].

    С Т. Парсонсом солидаризируется А. И. Гусейнов, который не только соглашается с идеей всеобщего формализовано-нормативного существования социальных систем, но и по­лагает, что «нормативность коренится в природе человека и присуща любому социальному организму...» [23]. В этом случае поведение было лишено не только анормального (аморального, аполитичного, асоциального) характера, но и жизненной вариативности (не говоря уже об эмотивных состояниях, импульсивных движениях, спонтанных действиях). Даже культура как система норм и ценностей не является условием социально-упорядоченных действий по от­ношению к различным социальным обстоятельствам, общественно-политическим системам.

    Нормативное предложение конкретному индивиду по отношению к фиксированной, упорядоченной системе не означает, что он подчиниться ей в адаптивном порядке (прежде всего испытать на себе неблагоприятные последствия). Так, могут проявлять себя скрытые стремления, умышленные действия по маскировке. В этом смысле культурно-моральная нор­ма отличается от ролевой санкции. А. И. Гусейнов прав, когда ссылается на универсальные регуляторы поведения в их соотношении с мифом, общечеловеческой моралью, идеологиче­скими скрепами, обычаями, традициями [24]. Так, в поддержании социального характера поведе­ния приобретает значение обычай как «образ поведения» (или даже его «зеркало»), основа подкрепления полезного и разумного характера действий, жизнеподкрепления линий поведения. Традиции, традиционное поведение более подвижны, преобразуются в сложном соотно­шении «старого» и «нового». Так, В. Д. Плахов подчеркивает, что всякий обычай есть в то же время традиция, но не всякая традиция является обычаем в плане ее укоренённости в жизни общества [25].

    В этом отношении можно говорить об обычаях «трудиться», соответствовать традици­онному облику и т.д. В этом ряду могут быть рассмотрены нравы как нормы с пониженным морально-культурным смыслом («производственные, заводские, фабричные), формы «про­стого» общения и обхождения.

    Социальное поведение может утверждаться посредством разветвленной символиза­ции, предопределяющей масштаб «должного» восприятия действительности, обновленного соотношения прогрессивного и консервативного, например, в разделении «новых людей» и «старых» (как это всегда исторически происходило). Это «преждевременный человек» в ду­ховном развитии России, «новый человек» в программных установках социализма (духовное богатство, физическое совершенство), феноменальная вульгаризация «нового русского» как синонима успешности нуворишей. Комплексность подобных представлений, закреплений в утверждаемой системе символических форм определяла способы и средства социального по­ведения, его многочисленную жизненную воспроизводимость. Одновременно с этим порож­даются мифические представления.

    Особое положение в отношении организационного регулирования отношений приоб­ретают корпоративные нормы на основе их целесообразности и полезности, дисциплинарного характера (последний исключает «демократизм» и ближе к авторитарным, то есть полулеги­тимным формам воздействия, вплоть до всеобщей тотальной регламентации и автократизма по принципу «в своем доме я хозяин»). Особый смысл приобретает эстетическая форма регу­ляции социального поведения (красота внешних сторон и красота внутренней регуляции от­ношений) – это красота исполнения процедурных норм, непосредственно процесса поведения, когда на первом плане значение «не как», а «каким образом».

    В целом системность, взаимозависимость и взаимоизменчивость норм, регламентов и принципов предопределяет избирательность социально одобряемого поведения, характер действий и образа мыслей людей.
    Библиографический список
    1. Дункан, Д.-У. Основополагающие идеи в менеджменте. – М. : Дело, 1996. – С. 229.

    2. Фурс, В. Н. Идеальный тип // Социлогия : энциклопедия. – Мн. : Книжный дом, 2003. – С. 3.

    3. Манхейм, К. Диагноз нашего времени. – М. : Юрист, 1994. – С. 105.

    4. Манхейм, К. Там же. С. 106.

    5. Денисов, С. Ф., Денисова, Л. В. Человеческое и животное в человеке. – Омск : Изд-во ОмГПУ. – С. 89, 90.

    6. Homans, D. Bringing mtn back in // American Socijlogical Revieww. – 1964. – V. 29. – № 3.

    7. Бабосов, Е. М. Социальное поведение // Социология : энциклопедия. – Мн. : Книжный дом, 2003. – С. 738.

    8. Манхейм, К. Консервативное мышление // Манхейм К. Диагноз нашего времени. – М. : Юрист, 1994.

    9. Дункан, Д.-У. Там же. С. 243.

    10. Там же. С. 252, 229.

    11. Там же. С. 235, 236.

    12. Там же. С. 239.

    13. Там же. С. 241.

    14. Крупник, С. А. Гуманитарные технологии // Социология : энциклопедия. – Мн. : Книжный дом, 2003. – С. 247.

    15. Майборода, Д. В. Диалог // Социология : энциклопедия. – Мн. : Книжный дом, 2003. – С. 280, 281.

    16. См.: Фрагменты из «Научной истории культуры» Б. Малиновского // Вопросы философии. – 1983. – С. 123.

    17. Ро, О. С. Передовые технологии коммуникации и организации // Социологические исследования. – 2002. – № 3. – С. 64.

    18. Кемеров, В. Е. Концепция реальной социальности // Вопросы философии. – 1997. – № 7. – С. 12.

    19. Семенков, О. И. Информация // Социология : энциклопедия. – Мн. : Книжный дом, 2003. – С. 389.

    20. Галкин, Д. В., Бодштар // Социология : энциклопедия. – Мн. : Книжный дом, 2003. – С. 129.

    21. Гадамер, Х. Истина и метод. – М., 1988. – С. 662.

    22. Парнонс, Т. О социальных системах. – М., 2002. – С. 735.

    23. Гусейнов, А. И. Соционормативная сфера культуры // Вопросы философии. – 2008. – № 8. – С. 42.

    24. Гусейнов, А. И. Указ. соч. – С. 43.

    25. Плахов, В. Д. Традиции и общество. Опыт философско-социлогического исследования. – М., 1982. – С. 17.

    © Кролевец Ю. Л., 2009


    Рецензент: Н. К. Поздняков, д-р филос. наук, профессор
    УДК 338
  • 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Негосударственное образовательное