• Глобальный контекст российской модернизации Проблема социально-образовательного детерминизма как новой философско-социологической парадигмы
  • Парадоксы федеральной образовательной и научно-инновационной политики в постсоветской России
  • Парадокс 1: Утверждение экономического детерминизма в качестве основы отечественной государственной политики посредством критики… «экономического детерминизма».
  • Парадокс 2: Коллективный квазиэдипов комплекс в управленческих структурах.
  • Парадокс 3: Попытка вхождения в цивилизацию по попятной тра­ектории.
  • Парадокс 4. Преумножение критикуемых ошибок прошлого.
  • Парадокс 5: Инверсия политических противоположностей – синдром «казарменного» либерализма и «либерального» социализма.
  • Парадокс 6. Сочетание юридического фетишизма с юридическим нигилизмом.
  • Парадокс 7: Консерватизм как фактор модернизации.



  • страница2/15
    Дата12.05.2017
    Размер3.31 Mb.

    Негосударственное образовательное


    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15

    Показатели России в международных исследованиях
    по развитию человеческого потенциала20


    Годы

    Благосостояние

    Долголетие

    Образование

    ВВП на душу населения

    Место

    Индекс

    Место

    Индекс

    Место

    1992

    $ 6140

    51

    0,71

    90

    0,89

    36

    1999

    $ 7473

    55

    0,69

    98

    0,92

    29

    2004

    $ 9902

    55

    0,67

    114

    0,95

    15

    2005

    $ 10 845

    56

    0,67

    119

    0,96

    26

    Данные, сведенные в таблицу, позволяют утверждать, что в 1991-2005 гг.:

    1) индекс благосостояния вырос в абсолютном выражении более, чем в полтора раза, однако опустился в относительном (с 51 до 56 места). Другими словами, Россия существенно отставала от среднемировых темпов роста уровня жизни;

    2) кривая индекса образования в абсолютном выражении также шла вверх, противоречиво изменяясь на фоне общемировых тенденций (например, опустившись с 15 места в 2004 г. на 26 место в 2005 г.);

    3) падение индекса долголетия в абсолютном и относительном выражениях имеет катастрофический характер, причём парадокс состоит в том, что эта тенденция в годы экономического роста даже усиливается (см. ниже данные Росстата за 2005-2006 гг.).

    Сошлюсь и на другие данные, которые приходилось видеть в печати.

    Когда в конце советского периода стала публиковаться информация о социальных показателях нашей страны, граждане с некоторым разочарованием узнали, что, согласно различным измерениям, на шкале уровня жизни СССР занимает места от 19-го до 32-го. В последние годы такие же измерения дают нашей стране от уже упоминавшегося 56-го до 102-го места.

    Советский Союз не стал лидером по продолжительности жизни, но не был и в числе отстающих. В конце 1980-х гг. по этому показателю страна соответствовала среднеевропейскому уровню. По заявлению М. Зурабова в Госдуме, в 2005 г. по этому показателю российские женщины оказались на 91-м месте в мире, мужчины – на 136-м. Тот же М. Зурабов на пленарном заседании Госдумы 23 марта 2007 г. прямо связал низкую продолжительность жизни в России с уровнем бюджетных расходов. Цитирую: «В последнее время мне достаточно часто приходится слышать вопросом о том, достаточно ли средств выделяется на финансирование государственных гарантий… бесплатной медицинской помощи в Российской Федерации. Должен вам сказать абсолютно ответственно, что средств достаточно, если мы предполагаем, что мужчина… будет доживать до 59 лет. Но если… в качестве одного из приоритетов будет сформулирована задача существенного увеличения продолжительности жизни… то… это другие объемы финансирования»21.

    Судя по официальной информации из Федеральной службы государственной статистики, продолжительность жизни, несмотря на все заявления властей по поводу «экономического чуда», по-прежнему падает:


    • женщины: 2005 г. – 72 года, 2006 г. – 70 лет;

    • мужчины: 2005 г. – 58 лет, 2006 г. – 56 лет.

    Другие международные исследования показали, что в последние годы по качеству жизни Россия занимала места от 73-го до 151-го22, по экономической свободе – 120-е, а по т.н. индексу счастья (т.е. по удовлетворенности человека жизнью) – 167-е 23.

    Возвращаясь к докладам ПРООН о развитии человека, заметим, что в последние годы в них введен еще один показатель: рейтинг ВВП на душу населения минус рейтинг ИРЧП. Согласно последнему Докладу о развитии человеческого потенциала, рейтинг России по этому показателю на 9 позиций хуже ее рейтинга по объему валового внутреннего продукта на душу населения24. В переводе на русский язык это подтверждает известную до банальности мысль: ресурсы страны в интересах человека используются плохо.

    Из всего сказанного следует, что, во-первых, в современной России образовательная политика остаётся ключевым направлением повышения человеческого потенциала и его превращения в человеческий капитал. Именно и только она позволяет переломить тенденцию к нарастающему отставанию в этом отношении от наиболее передовых стран мира.

    Во-вторых, методы реформирования науки и образования в России не могут быть заимствованы из других сфер общественной жизни, в том числе в силу высокого уровня развития этих социальных институтов в Советском Союзе и их высокой инерционности. Ныне для обеспечения модернизации страны сохранение высокого образовательного и научного потенциала важнее проведения реформ. Эволюция здесь принципиально предпочтительнее революций.

    В-третьих, в любом случае императивом времени является формула: через образование и науку – к реформированию общества в интересах большинства народа.

    Глобальный контекст российской модернизации

    Проблема социально-образовательного детерминизма как новой философско-социологической парадигмы

    В глобальном контексте роль науки и образования в модернизации и обеспечении национальной безопасности России связана с перспективами ее перехода к информационному обществу («обществу профессионалов», «обществу знаний» и т.п.). В связи с этим, в общественной жизни экономически лидирующих государств, происходит ряд качественных изменений25.

    Происходящие в современном обществе процессы в определенном смысле аналогичны тому, что совершались в период индустриализации, хотя и на качественно новом уровне. Как известно, в условиях доиндустриальной цивилизации до 90% населения были заняты в сельском хозяйстве при хронической нехватке продуктов питания и периодически возникающих «голодовках» целых регионов, стран и даже континентов. Однако, как впоследствии выяснилось, условием решения продовольственной проблемы, похоронившим «железный закон» Мальтуса, стало… переселение большей части крестьян в города и, соответственно, их перемещение из сферы сельского хозяйства в промышленное производство. Аналогичным образом, в настоящее время для того, чтобы обеспечить удовлетворение основных рационально обоснованных материальных потребностей человека, большая часть работников должна переместиться из сферы материального производства в производство духовное26. Точно так же, если в условиях классической индустриальной экономики ведущую роль в расширенном воспроизводстве играло так называемое первое подразделение первого подразделения (производство средств производства для производства средств производства), то в условиях по­стиндустриальной системы аналогичная роль обеспечивается воспроизводством человеческого потенциала и прежде всего – образованием27. Помимо этого, а отчасти благодаря этому, как было многократно показано отечественными и зарубежными экономистами (С.Г. Струмилин, Э. Денисон), уже в ХХ в. образование стало областью с наиболее высокой отдачей долгосрочных инвестиций.

    В свете всего сказанного представляется возможным высказать следующую гипотезу: одним из главных философско-экономических оснований стратегии модернизации современного общества (в том числе, разумеется, и российского) должен стать социально-образовательный детерминизм, который выступает не отрицанием, но новой фазой развития детерминизма социально-экономического, ибо означает не отказ от признания определяющей роли экономической сферы в развитии общества, но признание ведущей роли образования в развитии современной экономики как фундамента общественной жизни. Эта гипотеза, в случае ее теоретического обоснования и доказательства, может стать новой методологической основой принятия управленческих решений и произведет значительные изменения в курсе отечественной социально-экономической политики.



    Парадоксы федеральной образовательной и научно-инновационной политики в постсоветской России

    В российском обществознании стало едва ли не общим местом мнение о том, что отечественная социальная реальность – реальность особого рода, которая изобилует парадоксами. Большинство писавших на эту тему, включая столь различных мыслителей, как П. Чаадаев и Н. Бердяев, видели причины такой парадоксальности в особенностях отечественного культурного развития. Намереваясь изложить ниже иную точку зрения, отметим в данном случае, что парадоксами изобилует также отечественная образовательная и научно-инновационная политика постсоветского периода, причем, это отнюдь не те парадоксы, другом которых поэт считал гения. Вот лишь некоторые тому примеры.



    Парадокс 1: Утверждение экономического детерминизма в качестве основы отечественной государственной политики посредством критики… «экономического детерминизма».

    Общеизвестно: новая экономическая и политическая философия в постсоветской России утверждалась ее «отцами-основателями» как противовес официальному «советскому марксизму». Характеристика последнего не входит в задачи автора, хотя, как представляется, именно к нему вполне применимы известные слова К. Маркса, отказывавшегося признать себя «марксистом». В данном случае важно другое: провозглашая основным методологическим пороком отвергаемого марксизма узко экономический подход, на месте отвергнутого «экономического детерминизма» его критики утвердили новую версию… экономического детерминизма. Причем в виде двух примитивизированных его разновидностей: монетаризма и концепции собственности как доминирующего, если не единственного, фактора экономической, а также социальной эффективности.

    Во-первых, подобно тому, как на рубеже 1920-30-х гг. большевики определяли успехи «социалистического строительства» процентом коллективизации, так и антибольшевики (на самом деле – необольшевики наизнанку) в 1990-х гг. измеряли эффективность рыночных реформ процентом приватизированных отечественных предприятий. Как будет показано ниже, такой подход стал одной из главных методологических основ многочисленных программ приватизации государственных (муниципальных) учреждений образования и науки.

    Во-вторых, важнейшим инструментом управления экономикой постсоветскими Правительствами было признано регулирование (точнее, предельное ограничение) объема денежной массы, и тем самым экономический детерминизм, признающий экономику фактором, непосредственно определяющим едва ли не всю общественную жизнь, был не просто сохранен, но редуцирован к детерминизму финансовому. Использование методологии экономического детерминизма, да к тому же в примитивизированной форме, означало, естественно, отнесение образовательной и научно-инновационной политики к периферийным направлениям внутренней политики государства со всеми вытекающими последствиями.

    Между прочим, стоит отметить, что часть бывших советских марксистов, критикуя «новый» экономический подход и доказывая невозможность механического переноса рыночных отношений с Запада на почву иной культуры, в свою очередь, фактически опиралась на социо-культурный детерминизм М. Вебера. Впрочем, с инверсией традиционных методологий и политических платформ в постсоветской России мы еще встретимся.

    Парадокс 2: Коллективный квазиэдипов комплекс в управленческих структурах.

    Вряд ли в отечественной истории удастся найти другой период, подобный постсоветскому (а в особенности – первой половине 1990-х гг.), когда бы в составе правящей политической элиты было так много людей с учеными степенями и, вместе с тем, когда бы в мирное время наука и образование оказывались в столь критической финансово-экономической ситуации. Сторонник фрейдистской парадигмы мог бы, вероятно, написать научный трактат о том, как и почему представители научного и образовательного сообщества, попадая из академических сфер во властные структуры, будто обуреваемые комплексом Эдипа, способствуют уничтожению тех, кому они обязаны своим рождением в качестве ученых.

    Весь мировой опыт ХХ в., и в особенности второй его половины, свидетельствует: при сколько-нибудь продуктивном экономическом ме­ханизме именно инвестиции в образование в долгосрочной перспективе оказывались наиболее эффективными и определяли успех модернизации общества. Практически все страны, сумевшие добиться на определенных временных интервалах экстраординарных темпов экономического развития (так называемого «экономического чуда»), за несколько лет до этого осуществляли серьезные финансовые «вливания» в сферу образования, во многом «чудо» и порождавшие. В свою очередь, в индустриально развитых странах экономический подъем и сравнительно высокий уровень жизни относительного большинства населения становились базой стабильности и демократии западного типа. Такая закономерность прослеживается в послевоенной истории Германии, Японии, Южной Кореи, Италии. В отечественной истории аналогичная закономерность, хотя и с учетом качественных различий между общественными системами, также проявлялась на протяжении ряда десятилетий (1930-1960-е гг.). Затем тенденция изменилась в худшую сторону, а в 1990-е гг. стала прямо противоположной28.

    Парадокс 3: Попытка вхождения в цивилизацию по попятной тра­ектории.

    Отечественные политические лидеры (по европейским меркам «новые правые») на протяжении 1990-х гг. постоянно прокламировали намерения «войти в цивилизацию» или догнать ее, но в отношении образования и науки стимулировали движение едва ли не в прямо противоположную сторону. Во всяком случае, противо-цивилизационные тенденции в политике государства в отношении образования и науки явно преобладали над процивилизационными. Помимо приведенных выше данных о сокращении финансирования образования и науки, а также численности научного персонала, это относится и к такому ключевому направлению политики государства, как отношения собственности.

    История образовательной политики индустриально развитых стран, а равно и европейских стран с переходной экономикой, не знает примеров сколько-нибудь массовой приватизации образовательных учреждений. Напротив, история постсоветсткой России примерами попыток такой приватизации изобилует. Так, в первой половине 1990-х гг. правительственными структурами были разработаны не менее пяти законопроектов, направленных на обеспечение «обвальной» приватизации в сфере образования; в 1998 г. – проект приватизации вузов29; наконец, в 2004 г. – предложения о приватизации учреждений дополнительного профессионального образования30. Между тем, для любого неидеологизированного специалиста последствия массовой приватизации образования очевидны:


    • резкое сокращение бюджетного финансирования образовательных учреждений в связи с их превращением в негосударственные и, соответственно, уменьшением государственных обязательств перед ними в юридическом и социально-психологическом плане;

    • вследствие этого качественный рост доли платных для гражданина образовательных услуг за счет бесплатных;

    • в связи с крайне низким средним уровнем жизни и узостью средних слоев, представители которых способны оплачивать образование, радикальное сокращение количества обучающихся, превращение образования в привилегию для избранных;

    • по причине дефицита финансов и отсутствия государственного управления превращение образовательной деятельности для многих учебных заведений во второстепенную, вытеснение ее коммерческой деятельностью, распродажа имущества, новый передел собственности под видом ее раздела, который и составляет «тайну» российской приватизации вообще;

    • вследствие всех названных и неназванных причин – разрушение системы образования в короткие сроки.

    Парадокс 4. Преумножение критикуемых ошибок прошлого.

    Чем более новая, постсоветская власть критиковала ошибки прежней, тем более она их повторяла и умножала. В частности, после массированной критики социальной политики советского периода худшие черты ее последних лет – «остаточный» принцип финансирования культуры, науки, образования и обесценивание высококвалифицированного труда – оказались не преодоленными, но доведенными до логического конца31.

    Учитывая, что в индустриально развитых странах мира зарплата педагогических работников выше средней по стране, совершенно очевидно, что и в этом отношении российские «реформы» имеют противо-цивилизационный характер32.

    Предложенный автором в качестве социально-философского основания стратегии модернизации России социально-образовательный детерминизм, среди прочего, предполагает и более высокий (по сравнению с теми, кто создает вещное богатство) уровень оплаты труда работников, формирующих человеческий потенциал как главный двигатель постиндустриальной экономики. «От противного» доказательством этому тезису может служить тот факт, что индекс развития человеческого потенциала в России в последние годы периодически оказывается ниже, чем, например, в Белоруссии, где зарплата работников образования составляет 90% от ее уровня в промышленности.



    Парадокс 5: Инверсия политических противоположностей – синдром «казарменного» либерализма и «либерального» социализма.

    Согласно стандартным представлениям (впрочем, справедливым лишь отчасти), в условиях классической расстановки политических сил, социалисты, руководствуясь принципом справедливости, стремятся к созданию социальных гарантий для большинства населения путем перераспределения доходов граждан через бюджет (как иногда говорят, предпочитают делить «рыбу»). Напротив, согласно тем же представлениям, либералы ориентируются на стимулирование экономической активности граждан, создавая им возможности самостоятельно зарабатывать деньги (в аналогичных терминах – раздают «удочки»).

    В противоположность этому, в постсоветской России образовательная и научно-инновационная политика правящей элиты, регулярно прокламирующей проведение радикальных либеральных реформ, тяготела, скорее, к принципу: ни «рыбы», ни «удочек». В то же время представители левой (в том числе социалистической) оппозиции регулярно отстаивали свободу для участников образовательной и научно-инновационной деятельности, включая свободу экономическую. Предвосхищая будущий анализ, приведем лишь один пример.

    Как известно, в индустриально развитых странах организации, отнесенные к некоммерческому сектору, включая образовательные и научные, налогов не платят вовсе, либо пользуются широким спектром налоговых льгот. Среди прочего, такие льготы используются в целях привлечения в некоммерческий сектор частных инвестиций и создания тем самым системы многоканального финансирования образования и науки. Напротив, отечественные «радикальные реформаторы» на протяжении 1990-х гг. пытались ликвидировать (а в начале ХХI в. в значительной степени ликвидировали) систему налоговых льгот для образовательных учреждений и научных организаций, восходящую в России к Указам Петра I. В постсоветский период эта система была предложена и долгое время защищалась парламентскими комитетами по образованию и науке, которые по составу депутатов и персоналиям руководителей представляли, преимущественно, левую политическую оппозицию.

    Заслуживает внимания еще одно обстоятельство: представление о том, что все должны платить одинаковые налоги, наряду с квазиэгалитарной ваучерной приватизацией, выступает как очевидная политическая инверсия и пример того, как стереотипы примитивного «казарменного» коммунизма могут использоваться для введения не менее примитивного «дикого» капитализма с его колоссальным социальным неравенством.

    Парадокс 6. Сочетание юридического фетишизма с юридическим нигилизмом.

    На протяжении 1990-х гг. и в первые годы ХХI столетия корни многочисленных проблем в образовательной и научно-инновационной политике массовое сознание (в том числе общественное мнение соответствующих профессиональных сообществ) нередко склонно было видеть в отсутствии или недостатках законодательной базы. На те же недостатки обычно ссылались и представители исполнительной власти, по большей части игнорируя в то же время действовавшие законы.

    Так, все минимально необходимые для развития систем образования и науки законодательные решения были приняты еще в 1990-1996 гг., причем на уровне как парламентской, так и президентской ветвей власти. Однако они и не исполнялись, и не отменялись. Постоянно провозглашая приверженность правовому государству, исполнительная власть делала вид, что законы для нее не писаны, либо объявляла эти законы «популистскими», «неисполнимыми», «некачественными» и т.п. Сказанное относится, прежде всего, к большинству норм и нормативов финансового характера, а также норм социозащитного характера в отношении обучаю­щихся и работников обеих систем33.

    Возвращаясь к предыдущему парадоксу, стоит заметить, что ФЗ № 122 разрушил одновременно и социальные, и общедемократические (либерально-демократические) основы образовательного законодательства и законодательства в области науки. В результате его принятия из соответствующих законов были «вычищены» нормы не только «защитного» характера, но и положения, гарантировавшие академические свободы участникам образовательного процесса и экономические свободы образовательным учреждениям и научным организациям. Логика авторов закона оказалась не социальной, не либеральной и даже не бюрократической в смысле веберовской «рациональной бюрократии». Эта логика знаменует «реинкарнацию» бюрократии азиатской и отражает процесс «негативной конвергенции», т.е. объединения пороков (вместо достоинств) основных общественных систем ХХ в. (бюрократического социализма и, первоначального, но не менее бюрократического, капитализма).

    Итак, спустя почти 15 лет постсоветской истории парадокс сочетания юридического фетишизма с юридическим нигилизмом ушел в прошлое, однако образовательная и научно-инновационная политика от этого не выиграли: курс на понижение (или, в лучшем случае, торможение развития) уровня человеческого потенциала отныне проводится в стране не вопреки закону, но на законном основании.

    Парадокс 7: Консерватизм как фактор модернизации.

    В результате реализации принципов радикального экономического детерминизма во внутренней политике государства в постсоветский период российская наука и система образования оказались в более тяжелом финансово-экономическом положении, чем многие отрасли экономики и социальные институты. Однако уровень их деструкции значительно меньше, а эффективность – существенно выше по сравнению с аналогичными социальными системами. В свое время это было признано такими организациями, как Мировой банк, специалисты которого в 1994 г. отмечали более высокий в среднем уровень знаний российских школьников в области естествознания и математики, чем во многих государствах организации экономического сотрудничества и развития, а также ЮНЕСКО, под эгидой которой на базе российских вузов выполнялся целый ряд международных проектов в рамках всемирного десятилетия образования.

    В этой связи вполне обоснованным представляется следующий тезис: помимо исходного высокого уровня в советский период, помимо специфической мотивации и исключительного чувства ответственности ученых и педагогических работников, сформированного, в частности, «полутрадиционной» авторитарной советской общественной системой, именно инерционность, консерватизм данных социальных институтов, обеспечивая сохранение духовного потенциала нации, оставляет России шансы на модернизацию в будущем. Напротив, радикальная революционная ломка образовательных и научных институтов привела бы к безнадежному отставанию от наиболее передовых стран. Видимо, отечественная образовательная и научно-инновационная политика – это тот редкий случай, когда справедливой оказывается формула Франца Иозефа Штрауса: быть консерватором – значит маршировать во главе прогресса!
    Рецензент: О.В. Волох,

    д-р полит. наук, профессор ОГИ

    УДК 32.001

    1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Негосударственное образовательное