• Николай ЩУКИН ПОСЕЛЬЩИК
  • Вопросы и задания

  • Скачать 473.15 Kb.


    Дата10.11.2018
    Размер473.15 Kb.

    Скачать 473.15 Kb.

    Николай Семенович щукин



    Николай Семенович ЩУКИН
    Николай Семенович Щукин (11 октября 1792, Иркутск – 17 апреля 1883, Санкт-Петербург) русский писатель, этнограф, краевед. Н.С. Щукин окончил Иркутскую гимназию, там же преподавал, в 1819–27 годах служил в Санкт-Петербурге, в 1827–31 годах жил в Сибири, затем опять в Санкт-Петербурге, с 1846 года находился в отставке. Автор повестей, краеведческих очерков и путевых записок, печатавшихся в «Журнале Министерства внутренних дел», «Журнале Министерства народного просвещения», «Московском телеграфе», «Северной пчеле», «Морском сборнике», а также выходивших отдельными изданиями. В сибирских повестях «Посельщик» (1834), «Ангарские пороги» (1835) в романтическом духе описывались сибирская природа и быт местного населения. В повести «Посельщик», которая вышла отдельным изданием в издательстве А. и М. Лазаревых, рассказывалось о секретном, ссыльном, бывшем дворянском офицере, сосланном на поселение в Сибирь, где довольно распространенный романтический экзотизм скрещивается с интенсивно формирующейся поэтикой областной литературы. «Повесть сия, написана в 1830 году, во время пребывания моего в Сибири, как опыт – выйдет ли что-нибудь достойное чтения из нетронутого тогда еще нашими литераторами сибирского быта. Желая поделиться сведениями о Сибири с читающею публикою, я издаю предлагаемую здесь повесть», – так определил свою основную творческую задачу автор в предисловии к повести «Посельщик». Этой творческой установке он подчинил развитие сюжета всей повести. «Происшествия, в ней изображаемые, – писал в том же предисловии Щукин, – не суть голая выдумка: – было когда-то что-то похожее – остальное же дополнено вымыслом, основанным в строгом смысле на местных обстоятельствах». Повышенное внимание в повести было уделено вере сибирских крестьян в чудодейственную силу заговоров от огнестрельного оружия. «Житье сибирское в давних преданиях и нынешних впечатлениях» нашло отражение в краеведческих очерках и путевых записках: «Нечто о Байкале и Хамар-Дабане» (1819), «Поездка в Якутск» (1833), «Море или озеро Байкал» (1848), «Быт крестьянина Восточной Сибири» (1859). Эти произведения содержали реалистические характеристики природы, климата, растительности, достопримечательностей отдельных регионов Сибири, образа жизни русских, бурят, якутов, эвенков. В воспоминаниях «Александр Бестужев-Марлинский в Якутске» говорилось о встрече с декабристом, приводился рассказ самого А.А. Бестужева о восстании 1825 года, обстоятельствах его ареста, заключении в Петропавловскую крепость, жизни в Сибири. Весьма оригинальной являлась неопубликованная автобиография Щукина, написанная в форме некролога и содержащая сведения об авторе и его брате, С.С. Щукине, перечень статей и характеристику собственного творчества и взглядов.
    Николай ЩУКИН
    ПОСЕЛЬЩИК
    Сибирская повесть
    Разнообразна природа твоя, Сибирь пространная! Различны и племена народов, тебя населяющих! Там гранитные горы, возвышаясь до облаков, красуются под снеговыми покрывалами. Здесь луга, благоухая ароматами цветов, прельщают разнообразием своим взоры путешественника. Там утесы и пропасти, живописно рисуясь посреди гор, покрытых дремучим лесом, выставляют бока свои, поросшие цветущими кустарниками; здесь покатости возвышений золотятся тучными колосьями созревающего жита. Там величайшие в свете реки, быстро катясь в недра океана, несут на хребтах своих плоды народной промышленности; здесь прозрачные, как хрусталь, ручьи, с подоблачной высоты падая с камня на камень, теряются в безднах, и, вырвавшись из недр земли, летят в Байкал, увлекая с собою тяжелые камни.

    Хотите ли видеть природу дикую, следы разрушений, кои претерпел наш шар когда-то, во время страшных борений стихий и начал? – Поезжайте по кругоморской дороге, обогните величественный Байкал, бунтующий посреди гор, его окружающих, поднимитесь на Култучную гору, – под вами очутится огромное озеро, в котором горы и небо отражаются как в зеркале; «о смотрите: вдали, там, где воды сливаются с небом, что-то зачернело; смотрите, вершины гор вдруг закурились: то предвестники бури! Зеркальная поверхность воды покрылась матом. Бездны морские застонали, прибрежные утесы покрылись пеною ярящихся волн.

    Ступайте далее по горной дороге. Природа изменяется: вы видите гранит и лаву в странном соединении. Лес редеет, исчезает, и горные растения заменяют луговые. Вы поднимаетесь все в гору, и вдруг путь ваш заслоняет ужасная громада земли и камней. Трехглавый исполин, далеко простирающий в небеса свои обнаженные выи, с которых, как серебряные ленты, тянутся ручьи. Это знаменитый Хамар-Дабан, через который устроена чудесная дорога: вот она извивается змейкою по отвесному боку горы, висит над бездною, сама над собою и перегибает гору близ вершины. На поднимайтесь на одну из вершин Хамар-Дабана, – все ужасы дикой природы откроются пред вами: обнаженные вершины гор, пропасти, погасшие жерла огнедышащих гор, огромнейшие куски разрушенных гранитных скал. Над вами чистая лазурь небесного свода, а внизу волнуются густые облака, гремит гром и сверкает молния.

    Не скажете ли вы: Сибирь величественная!

    Горы миновались. Вот начинается степь, покрытая тучными пажитями, разбросанными юртами бурят и стадами. Вот безобразные верблюды тянутся один за другим, высоко подняв свои головы, вот большой баран, изнемогающий под туком и волною; вот на быстром иноходце мчится молодая бурятка, обгоняя ветры.

    Посмотрите на зеленеющие колосья на полях, посмотрите, как они полны и тяжелы, а между тем земля, их питающая, не требует помощи от человека. Узнайте о дешевизне съестных припасов, узнайте о множестве звериных и рыбных промыслов – и вы скажете: плодородная Сибирь!

    Разройте недра гор, – вы найдете золото, серебро и блестящие камни. Не скажете ли тогда: богатая Сибирь!

    Хотите ли видеть жизнь первобытную, пастушескую? – загляните в урасу тунгуса или в юрту бурята. Хотите ли видеть начинающееся гражданское общество? – ступайте в города и села: там вы найдете и торговлю, и науки, шествующие об руку.

    Хотите ли видеть страдание порочной совести? – загляните в недра гор...

    Зачем слово «Сибирь» произносят со страхом, зачем им стращают порочного шалуна, пугают опасного вольнодумца? Мы привыкли представлять себе Сибирь страною хладною, состоящею из одних степей, покрытых ледяною корою, по коим влачат кое- где несчастную жизнь ссыльные и дикари. Мы привыкли почитать. Сибирь убежищем порока и преступлений, скопищем нарушителей закона и совести. Добрые мои соотечественники! Не обижайте прекрасной страны несправедливым мнением, не чуждайтесь ею, – она ваша родная, и в ней есть добрые, даже мыслящие люди, в ней говорят тем же языком, какой вы слышите на берегах Невы и Волги. В ней возжигается благодарственный фимиам всевышнему на таком же алтаре, как и здесь. В ней исполняют повеления того же, монарха, царя сибирского. И если деньги, скопленные вашими предками, вы охотно разбрасываете по городам Европы, откуда по большей части вывозите вредные, несвойственные нашему отечеству новости, то почему же не посмотреть вам на живописную, девственную природу Сибири?

    На высоком берегу величественной Ангары, посреди дремучего леса стоит небольшое селение. Недалеко от него возвышается каменная церковь изящной архитектуры, с богатым иконостасом и ризницею. Подле церкви видны развалины деревянного домика. Кровля и потолок в этом домике уже провалились, но стены, исписанные внутри французскими и немецкими словами, стоят еще. Время так истерло слова сии, что невозможно привести их в смысл. Двор и небольшой огород поросли крапивою и полынью, между которыми виднеются цветы, несвойственные тамошнему климату...
    ***
    Здесь жил посельщик. Зимой он ходил по лесам за охотою, а летом обрабатывал свой огород или гулял по гористым берегам Ангары. Все домашние работы он исправлял сам. Рубил дрова, носил воду и готовил кушанье. Любопытные из крестьян видали у него в огороде цветы и растения, незнакомые им. Раза два в году он приходил в селение, к одному старику, также изгнаннику, который покупал для него в городе припасы, необходимые для жизни. Но старик был молчалив, а крестьяне нелюбопытны.

    Уже прошло более десяти лет, как изгнанник привезен был в сию деревню, построил себе домик и жил совершенно один, не заводя ни с кем знакомств. Крестьяне прозвали его сначала сумасшедшим, потом нелюдимом и знающимся с нечистою силою человеком. Сперва он был главным предметом их разговоров, догадок и анекдотов, потом стали стращать им детей, а наконец и взрослые, проходя мимо домика, читали вполголоса: «Да воскреснет бог и расточатся враги его!» Изгнанник, кажется, мало заботился о том, как разумеют его крестьяне; но один важный случай уверил их, что Секретный хотя и нечистый, но добрый человек.

    Верстах в десяти от селения стоял казенный винокуренный завод, на котором работало несколько сот каторжных. Только зимою жители окрестных селений наслаждались спокойствием; с наступлением же весны каторжные уходили с завода, шатались по дорогам, селениям и грабили крестьян. Иногда соединялись они в шайки под начальство атамана, и тогда злодейства их превышали число и меру: они грабили путешественников, вырезывали целые семейства крестьян. Жесточайшими пытками вымучивали из них признание: куда скрыли свои деньги, о которых они слышали уже давно. Требовали, чтобы истязуемый объявил им о богатых крестьянах соседственных селений. Весьма часто невинный страдалец должен был признаваться, что зарыл деньги свои, которых он вовсе не имел, в землю вот там-то. Весьма часто разбойники, покинув все семейство несчастного крестьянина связанным и обесчещенным, зажигали дом, чтоб продлить мучения невинных страдальцев.

    Таковые шайки были обыкновенно хорошо вооружены, имели лазутчиков по селениям и в городе; лазутчики доставляли им сведения и способствовали сбыту их приобретений. Зиму проводили разбойники в дремучем лесу, где, вырыв землянку, вкушали в развратной праздности плоды побед своих, а с наступлением весны открывали свои губительные набеги.

    Грабежи производили они всегда далеко от своего стана, иногда верст за сто, чтоб отвратить поиски правительства от места своего пребывания. Разбойники слепо повиновались своему атаману, которого почитали знающим заговор против огнестрельного оружия, которого не удерживали ни веревки, ни цепи, ни крепкие тюрьмы, который хватал руками пули, в него пущенные, и бросал их в неприятелей своих. К несчастью, и сибиряки верили этим бредням, и хотя между крестьянами всегда есть несколько отличных стрелков из винтовки, но они не решатся стрелять по заколдованному человеку, полагая, что оттого испортится их ружье. Кроме того, в деревнях в каждом почти доме есть рогатина или ружье; но атаманом артель крепка. Наши стрельцы, без предводительства, при уверенности, что разбойники заговорены против ружья, нередко обращались в бегство при первом выстреле варнаков.

    Совсем иное дело между бурятами: к счастью, они не знают, что ружье можно заговаривать. Искусно владея винтовкою и луком, бурят не сделает промаха. Горе разбойникам, если осмелятся они зайти в стойбища бурят и что-нибудь похитить. Тогда не укроются они ни в лесах, ни в горах, ни в пещерах подземных. Мщение бурят преследует их по пятам до места ночлега, и восходящее солнце осветит трупы разбойников, плавающие в крови.

    В памяти сибиряков до сих пор сохранились имена Бузы, Сохатого, Коровина и Гондюхина. Старушки и доныне рассказывают своим внучатам о подвигах атаманов. В самом деле, между множеством злодейств, ими произведенных, мелькают иногда резкие черты великодушных поступков и добродетели. Теперь уже нет подобных атаманов: путешественник смело пускается на ночь в дорогу, а крестьянин беззаботно засыпает в доме с открытыми окнами. Огромная монгольская собака, которая знала только одного хозяина в доме, выпускавшего ее на ночь из темного гнезда на волю, смирно ходит теперь днем по двору, пугая посторонних одним только страшным видом. Теперь не услышите уже рассказов о смертоубийствах и грабежах: одни шалости по дорогам и деревням изредка нарушают спокойствие мирного гражданина.

    В одну весну множество каторжных бежало из заводов, они соединились в несколько шаек и разбойничали по дорогам и деревням. Крестьяне ближайших к заводам селений терпели более прочих. Беспрестанная опасность поставила их в оборонительное состояние. Каждую ночь несколько вооруженных мужиков ходили по деревне, стреляя изредка из ружей и стуча в доски, – так делают в Сибири обыкновенно по ночам в летнюю пору: жители выстрелами и стуком в доски дают знать разбойникам, что они не спят и вооружены.

    В нашей деревне прошло несколько ночей без особенных приключений. Крестьяне начали уже забывать о своем неприятном положении, стража их уменьшалась с каждою ночью, как вдруг неожиданно в одну темную ночь необыкновенный шум и лай собак раздался в конце деревни. «Варнаки! Варнаки!» – кричали мужики, женщины и дети, бегая по селению. И в самом деле, на деревню напало человек двенадцать разбойников, хорошо вооруженных. Крестьяне, вместо того, чтоб принять их ружьями и рогатинами, беспорядочно отступали, стреляя на воздух из ружей и крича во все горло: «Варнаки! Варнаки!» Разбойники заняли уже половину деревни, дружно подаваясь вперед и стреляя из ружей. Атаман шел перед тайкою и вполголоса читал заговор против ружья:

    «Стану я не благословясь,

    Пойду не перекрестясь,

    Из ворот в ворота,

    Из дверей в двери,

    На чистое поле,

    На широкое раздолье.

    На том на чистом на поле,

    На том на широком раздолье

    Стоит-лежит бел-горюч Алатырь-камень» и пр. и пр.

    Уже все крестьяне выбежали из домов своих и готовы были оставить деревню, как вдруг явился между ними какой-то человек с ружьем и собакою. «Стой, ребята!» – закричал он повелительным голосом. Сделав несколько шагов вперед, он прицелился ружьем, бац – и атаман, шедший впереди шайки, свалился, как подрубленный кедр. Разбойники остановились, но прежде, нежели успели опомниться, раздался второй выстрел – и есаул растянулся, «Вперед, ребята! За мною!» – вскричал незнакомец. Бросив ружье на землю, он кинулся на разбойников с саблею и свалил двух человек. Крестьяне, ободренные смелым и счастливым поступком незнакомца, кинулись на варнаков с дубинами, рогатинами и собаками: в одну минуту разбойники были окружены многолюдною толпою. «Бросайте ружья! не то всех переколем!» – закричал незнакомец. Ружья и дубины повалились из рук, как бы по волшебному слову. «Ребята, перевяжите их, приставьте караул; а когда настанет день, отведите в завод». – Сказав сии слова, незнакомец кликнул свою собаку, положил ружье на плечо и пошел из деревни, как ни в чем не бывало.

    Крестьяне развели большой огонь, положили разбойников одного подле другого кружком, закурили трубки, и, посматривая с торжествующим видом на зверские их лица-, рассуждали о своей храбрости, стараясь один перед другим выставить свои невероятные подвиги. Мало-помалу толпа их редела, и наконец остались только одни караульные.

    – Как ты думаешь, дядя Митрей, – сказал один молодой парень, распахнув зипун и придвинув одну, промокшую от росы, ногу к огню, – кто бы был этот незнакомый, который пособил нам угомонить гостей?

    – Кто больше, как не Секлетной. Да разве ты не узнал его?

    – То-то, кажись и мне, что он, вишь, я его никогда близко- то не видал.

    – Да, брат Петрован, я побольше твоего живу на свете, да видел его только раза два-три. Однажды я встретился с ним в тайге, он ходил за козулями, я тоже. «Бог на помочь милости вашей», – сказал я. Секлетной кивнул головою, да и прочь от меня, ни челом, ни здорово.

    – А я так однажды шел по горе над рекою. Смотрю, сидит какой-то человек, ноги спустил с утеса, руки поднял кверху, глаза уставил на запад, сидит как камень: ни рукой, ни. ногой. С полчаса я смотрел на него, он как прирос к утесу. «Нет, – подумал я, – это не ладно», перекрестился и давай бог ноги.

    – Нет, брат Петрован, теперь я вижу, что мы понапрасно грешили на человека-то: кабы он был злой, то што бы ему за охота заступаться за нас? Суди его бог, а не мы, – всякой за свою душу ответчик, а спасибо ему нельзя не сказать.

    – И взаболь, дядя Митрей, кабы не он, то бы пиши пропало! В чем были, в том бы и остались – болозе услыхал. Вишь, и собака-то у него ученая, как почала пластать, только брызги вверх! Да и сам-то он какой шустрой... Напой-ка, дядя Митрей, прошкою. (Нюхает табак). О! да какая ярая, а у меня так некорысна што-то. Только, дядя, как вздумаю о нашей заварухе, о Секлетном, так волосы шишом становятся.

    – Чево ты, христос с тобою. Э, да ты, видно, брат Трусимова десятка.

    – Да, ты мужик-то ярой! пошто же давече прятался за других?

    – Скажите, православные християне! – вскричал один из связанных варнаков, – кто это убил нашего атамана и есаула?

    – А фто эво знат, – отвечал один из крестьян, – мы и сами про нево не знаем. Он из несчастных, и живет подле нашей деревни уже десятой год.

    – Скажите, православные християне, не Иваном ли Ивановичем его зовут?

    – Не знаем, говорят тебе, – отвечал. тот же крестьянин. – Он из России, несчастной, а как его зовут, не знают и старики наши.

    – Господи, боже мой! – вскричал варнак. – Это наш молодой барин, точнехонько он; о покрове минуло десять лет, как он сослан в Сибирь. Вот где привел господь бог с ним увидеться. Даст бог, получу свободу, первым делом пойду к нему и упаду перед ним, благодетелем.

    – Да как же, – возразил насмешливо тот же крестьянин, поправляя дрова на огне, – пустит он тебя к себе? Нет, брат, наш староста не тебе чета, да и с тем он говорить не хочет; а ты что за фря?

    – Отцы родные...

    – Полно же калякать-то ноздропорой храп! Залепортовался! – сказал сердито один пожилой крестьянин, потряхивая рогатиною. – Вишь, лясы-то распустил – не хошь ли, брат, под шумок-то тягу дать! Лежи знай, как мед кисни, а не то я заткну тебе пасть-то вот этим...

    Настало утро – взошло солнце. Крестьяне, по общему согласию, утвержденному старостою, сидя на завалине у мирской избы, придумали отправить разбойников под сильным прикрытием и закрепою в завод. Вот как они распорядились: на широкой кровельной доске сделано было пять дыр: доску раскололи вдоль посредине и надели на шеи пятерым варнакам, связав концы веревками. Остальные пять человек были поставлены в таковую же доску. Собрали народ, и вся процессия двинулась из деревни, сопровождаемая ребятишками и женщинами, из коих первые дразнили варнаков и бросали в них грязью, а последние подавали им куски хлеба и шанег.

    Конвойные крестьяне вооружены были как ни попало: один ехал на коне; другой, с винтовкою за плечами, шел пешком; третий ехал в телеге, держа деревянные вилы; иной важно выступал, держа на плече ухват; были, наконец, и такие, кои, за недостатком орудия, вооружались дубинами и пешнями.

    Крестьяне хохотали, смотря на мучения варнаков; особенно им нравилось положение малорослых, помещенных в средине между великорослыми. Когда шли они по бугроватой дороге, крайние, будучи на возвышении, поднимали середних, и бедняки сии висели на воздухе, дрягая ногами.

    – Нутко, господа боровые купцы, поворачивайтесь, – говорили крестьяне. – Что так приусмирели? Видно, теперь не в лесу. Там, браг, вы чересчур спесивы. Ну, господа прохожие, прибавьте шагу: марш! марш! Небось, в доске не удавитесь – вам же лучше, вишь, вас несут товарищи, как господ!

    Разбойники шли, сохраняя глубокое молчание, подобно волку, попавшему в яму; они бросали на крестьян робкие взгляды, но умолять их о пощаде не смели. Впрочем, и мучения их продолжались недолго, потому что до завода было всего верст пятнадцать. Там сдали крестьяне арестантов своих управителю, и, возвращаясь домой, рассуждали о своей храбрости, о смелости Секретного, которая, разумеется, без их помощи была бы гибельна для него, и общим приговором постановили, что если Секретный и колдун, а то как же бы он убил заговоренного атамана, но все-таки доброй человек. «Почем знать, – говорили некоторые, – может быть, он в одиночестве молится о спасении души своей и читает божественные книги и, может быть, заговор атамана уничтожил молитвою».

    В деревне восстановился прежний порядок дел. Прошло лето, осень и настала зима, необыкновенно холодная. С половины октября шел каждый день снег, и крестьяне радовались, что бог дает им теплую зиму, но их ожидания не исполнились. Вопреки общему замечанию, что при глубоких снегах не бывает холодной зимы, морозы начались с первых чисел ноября. На Ангаре показался лед; усиливаясь с каждым днем от возрастающих морозов, он наполнил собою реку и вытеснил воду из берегов. Установилась хорошая погода; небо очистилось от облаков, но атмосфера наполнялась в продолжение дня морозным туманом, сквозь который слабо светило тусклое солнце; ночью же густая лазурь небесного свода блистала миллионами звезд. Ярко горели Кичиги и Сохатой, предвещая мороз с наступлением следующего утра. Земля лопалась, дома трещали, лед на Ангаре разрывался с ужасным треском. Морозная копоть унизывала дерева и дома снежными гирляндами, блестевшими от первых лучей восходящего солнца, как брильянты на голове столичной красавицы. Крестьяне по глубокому снегу едва добирались до стогов и кладей своих, откуда возвращались всегда с ознобленными носами и скулами.

    Наш несчастный не переменял своих занятий: с утра до вечера бродил он на лыжах по лесу за охотою, и возвращался всегда с богатою добычею: глубокие снега останавливали прыткость коз и робких зайцев, сам царь сибирских лесов, сохатой, с трудом выдергивал свои длинные ноги из мягкого снега, если сворачивал в сторону от своей тропы к любимому дереву – осине. И только легкая белка неслась по вязкому снегу с быстротою ветра и взлетала, подобно огню, на кудрявую сосну.

    Верстах в тридцати от селения, между двух кряжей гор расстилалась узкая долина, посередине которой быстро струились минеральные воды речки, разделенной на множество протоков. На сей степи кочевало племя подданных Чингис-Хана, племя бурят, смешавшееся с русскими и занявшее от них земледелие и оседлую жизнь. Огромная некогда империя безрассудного Чингис-Хана кончалась этим народом, попавшим между русскими силою всеуправляющей судьбы.

    Богатые буряты жили в своих бревенчатых юртах зиму и лето, переменяя только с каждым временем года место своего кочевья; так делают народы-пастухи для их стад. Но бедные, не имеющие ни земли, ни скота, строили свои юрты в русских деревнях и питались трудами рук своих. Они выделывали крестьянам овечьи шкуры, козулины, сохатины, катали войлоки, шили унты, Шубы, работали на пашне, сенокосе и проч.

    В деревне, о которой мы ведем речь, жил бедный бурят с дочерью. Девушка была уже шестнадцати лет, и в глазах отца составляла, единственную надежду на улучшение его состояния. – «Стар я стал, – думал он, – не могу работать тяжелой работы. Но бог милосерд! Может быть и за мою дочь заплатит кто-нибудь баранов двадцать. Этим добром я доживу до смерти». Буряты не выдают, а продают своих дочерей в замужество, и потому рождение дочери в семействе считается благом, и родители восхищаются, посматривая на подрастающих дочерей, потому что с выдачею замуж каждой увеличивается их табун. Таковое обыкновение породило закон, что муж почитает жену свою, как рабу: он возлагает на нее все домашние заботы, а сам целый день сидит возле огня с трубкою.

    Кто видал восточных азиаток, имеющих оклад лица отличный от азиаток западных, тот согласится с нами, что и между этими калмыцкими рожицами попадаются иногда приятные лица, с пламенными, черными, как смоль, глазами, с легкою тенью на нежном лице, с белыми правильными зубами, хотя небольшой рост, без талии, без приятных округлостей и форм, при странном наряде, по крайней мере, для глаз европейца, много говорит против нашего общего мнения о женской красоте, почитающего, вопреки здравому рассудку, болезненные признаки тела прелестью.

    Всеми совершенствами азиатской красоты обладала дочь нашего бурята Сайхан. Природа, наградивши ее цветущим здоровьем и приятною наружностью, дала ей здравый ум и доброе сердце. Лишившись матери еще в младенчестве, она рано познакомилась с трудом, порождением бедности. В убогой юрте отца своего она исправляла все домашние работы: носила дрова, воду, готовила кушанье. Зимою ходила в лес с топором и салазками за дровами; летом собирала ягоды, грибы и меняла их крестьянам на хлеб; словом, исполняла все обязанности доброго работника, в чем совершенно походила на соплеменниц своих, буряток, верных и послушных рабынь мужей своих.

    Однажды в холодное утро Сайхан зашла в лес дальше обыкновенного; подбирая сухие ветви, она шла все вперед в чащу леса. Вдруг ей послышалось, что в отдалении лает собака. Сначала она не обратила на то внимания, занимаясь своим делом; но по мере, как она подавалась вперед, в глубину леса, лай собаки становился слышнее. «Что это значит? – подумала она. – Зачем зашла собака в лес так далеко? Неужели она отстала от какого-нибудь зверовщика? Но собака не заблудится в лесу, она по следам своим выйдет назад. Не зимуют ли здесь разбойники? Нет, лай собаки необыкновенной! Это что-нибудь нехорошее».

    Она оставила салазки с дровами и, вооружившись топором, пошла на голос собаки. Лес становился непроходимее. С величайшим трудом выдергивала она ноги из глубокого снега. Выбившись из сил, она хотела уже возвратиться, но какое-то тайное чувство влекло ее вперед. Она села на колоду упавшего дерева, отдохнула, и снова пошла на лай собаки. Сделав несколько шагов, она опять села; так трудно было ей идти по глубокому снегу. Вдруг явилась переднею собака, почувствовавшая по духу приближение человека. Она ласкалась к девушке, прыгала, визжала и разными движениями манила ее за собою.

    Сайхан пошла за нею, пробираясь между частыми деревьями, с которых беспрестанно обваливавшийся снег осыпал ее с головы до ног. Вдруг увидела она распростертого на снегу человека. Сначала она испугалась, но видя, что он не шевелится, осмелилась подойти к нему. Смотрит – и в минуту узнает, что это Секретный. Она кличет его, но не получает ответа; берет за руку – рука не гнется, «Замерз, бедняжка!» – вскричала она. Несчастный лежал на спине, на лбу у него видно было большое багровое пятно. Подле него лежало ружье, а шапка висела на толстом суку ближайшего дерева. Сайхан тотчас догадалась, что это значит. Зимою в густоте лесов большие снеговые кучи скопляются на ветвях дерев. Сии кучи, увеличиваясь от каждого нового снега, пригибают ветви к земле, и горе зверолову, если он по неосторожности заденет за таковой сук. Снег сваливается, сук быстро приходит в прежнее положение, и если человек не успеет отскочить, то беда его неизбежна, его убьет упругим суком. Точно то случилось и с Секретным. Ударом толстого сука ошеломило его по голове, он упал, и, прежде нежели очувствовался, замерз.

    Юное чадо природы, повитое снегами и морозами, бурятка знала, что замерзший человек, забросанный снегом, возвращается к жизни, если она не совершенно еще оставила несчастного. Она закидала Секретного снегом и пустилась домом. Верная собака несколько времени следовала за нею, но, заметив, что девушка идет все далее и далее, возвратилась к своему замерзнувшему господину.

    – Ах, батюшка! – вскричала Сайхан, прибежав в свою юрту. – Секретный замерз и лежит в лесу, версты за три отсюда. Кажется, его можно еще спасти. Поспешимте!

    Старик схватил шапку и рукавицы и вместе с дочерью побежал в лес. Скоро они достигли до того места, где лежал несчастный. Верная собака встретила их на половине дороги, и бежала перед ними, беспрестанно оглядываясь.

    Вынув несчастного из снега, они положили его на салазки и повезли в деревню. Домик, в котором жил несчастный, стоял ближе всех к лесу. Скоро они достигли до сего домика, и, не внося тела в комнату, зарыли оное глубоко в снег; между тем наносили из Ангары холодной воды, принесли из деревни большое корыто, куда положив замерзшего, внесли в комнату и наполнили корыто холодною водой. Вскоре вода подернулась льдом; они налили свежей, й та начала замерзать. Таким образом, беспрестанно переменяя воду, они оттаяли тело. После того, положив несчастного на постель, одели шубою. Два дня он был в состоянии ни живого, ни мертвого. На третий день он открыл глаза, дико обвел ими по комнате и опять заснул глубоким сном. Так прошло еще два дня, в продолжение которых отец с дочерью поочередно сидели подле кровати больного. Через две недели он пришел в себя и стал говорить.

    – Зачем ты пришла сюда? – сказал он, девушке слабым голосом.

    Сайхан рассказала ему все происшествие. Несчастный внимательно слушал рассказ молодой бурятки.

    – Девушка, – сказал он ей, – ты можешь идти домой, я не имею надобности в твоей помощи! Ты ничего не получишь за труды свои. Прощай.

    Сайхан встала и хотела идти. В это время несчастный протянул руку, чтоб взять стакан с водою, но рука его была так слаба, что он не мог поднять стакана. Сайхан бросилась, напоила его из своих рук и, поставив стакан на стол, хотела выйти.

    – Девушка, мне холодно. Топлена ли печь?

    Сайхан вышла на двор, принесла дров и затопила печку.

    – Теперь ты можешь идти домой… но, боже мой! я так слаб, что не могу протянуть руки... Девушка, мне хочется пить. Ах, как я ослабел, язык худо ворочается, глаза невольно смежаются... – Он опять уснул.

    Так прошло еще несколько дней, в продолжение которых здоровье несчастного, видимо, поправлялось.

    – Ты говоришь, – сказал он девушке, – что меня зашибло в лесу большим суком? Я думаю, прекрасно висел я на этом благодатном суку? Ха, ха, ха!

    – Нет, ноен, ты лежал на снегу растянувшись; одна рука твоя лежала у сердца, другая вытянута была во всю длину; подле тебя было ружье. (Ноен – господин.)

    – Прекрасно, бесподобно! Вероятно, вблизи голодные волки скалили свои зубы на добычу. Удивительное счастие лишиться в один миг жизни и быть растерзану волками, так чтоб одни лоскутки платья напоминали прохожему о ничтожности человека. Большая надобность пришла вам заботиться о моем спасении! Благоприятный случай сбросил с меня бремя жизни, а вам нужно было снова навалить ее на меня.

    – Да, ноен, если бы не собака твоя, то бы назавтра же не было тела твоего на здешнем свете.

    – Моя собака? Мой Барбос? Благородное животное! Сколько раз ты...

    Слезы градом полились из глаз несчастного; он не мог договорить начатой речи.

    Происшествие, случившееся с несчастным, почти не было известно в деревне. Старик-бурят не считал его важным, а дочери его некогда было рассказывать о печальной новости; знакомства ее в деревне были слишком ограничены, да и кому нужда говорить с бедною бурятскою девкою.

    До половины лета в деревне дела шли самым обыкновенным порядком. Вдруг разнеслось по селению, что Секретный женился на бурятской девке.

    – Да на какой? – спрашивали крестьяне друг у друга,

    – У нас одна в деревне бурятка, ну, что зовут Сайхан.

    – Да вить она некресь?

    – Крестилась, слышишь, за два дня до венца.

    – Поди, пожалуй, вить приглянется же сатана лучше ясного сокола. Да за такого молодца всякой из наших отдал бы дочь свою; а то возьми нищую, голь трепешовую, новокрещеную.

    Едва лишь разговор о женитьбе Секретного начал терять свою важность, и еще не был заменен никакою новостью, едва крестьяне успели привыкнуть судить о женитьбе Секретного, как вдруг разнеслась молва, что несчастный прощен и едет в Россию.

    В самом деле, чрез несколько дней не было уже никого на берегу Ангары. Но где же Секретный, где жена его новокрещеная? Оба уехали в Россию. А старик-бурят? Он остался в своей юрте; дочь оставила ему двести рублей.

    – Што за диковинка! – говорили крестьяне. – Уж подлинно, что Секретной, бог знает, откуда взялся; жил один-одинехонек, женился на новокрещеной, и вдруг уехал.

    Долго они толковали о нем.
    В оригинале нет двух страниц.
    ...В подорожной же князя написано: от С.-Петербурга до... в один путь, следовательно, князь остается здесь, и не поедет ни обратно, ни далее.

    Губернатор изумился. Перебирая в голове своей все случаи, зачем мог приехать в его город поручик гвардии, не мог ни на одном остановиться.

    – Вероятно, – сказал он городничему, – по какому-нибудь секретному поручению. Смотри же, держи ухо востро. Расставь около Квартиры князя шпионов, и чтоб они всех записывали, кто придет к нему; а если люди его пойдут со двора, то чтобы следовали за ними по пятам. Да постарайся посадить в полицию всех ябедников, ну, этих негодяев, что пишут просьбы другим и которых я выгнал из службы. Да объезди все присутственные места, тюрьмы, больницы, и прикажи, чтоб там все было вымыто и вычищено, чтоб кушанье больным и арестантам отпускалось лучшее. Да не забудь отдать приказ, чтоб жители каждое утро мели улицы против домов своих!

    Так важно появление значительного лица в отдаленном городе! К двенадцатому часу дня уже весь город знал о приезде, какого-то князя; уже толпы зевак стояли перед его квартирою и с нетерпением желали увидеть хоть мельком занимательного человека.

    Спустя несколько часов после рапорта городничего, является к губернатору и приезжий князь. Губернатор с удивлением смотрит на него, как на человека, которого он видал, но не может вспомнить – где.

    – Если я не ошибаюсь, – сказал он князю, – то мне кажется, что мы где-то виделись с вашим сиятельством?

    – Точно так, ваше превосходительство, – отвечал князь, – я не чужой в здешнем городе. Я тот несчастный, который прожил двенадцать лет в деревне Н. и который четыре года тому назад, получив прощение, уехал в Россию.

    – Позвольте узнать, чему мы обязаны удовольствием видеть вас?

    – Это обет души, о котором ваше превосходительство узнаете очень скоро; но главное – жене моей захотелось увидеться с отцом своим.

    – Да, я теперь вспомнил. Вы увезли отсюда супругу.

    – Точно так. Приехав в Петербург, я оставил ее у своих родственников, а сам отправился в армию, где и пробыл три года... но я надеюсь, что ваше превосходительство позволите жене моей засвидетельствовать почтение вашей супруге.

    – Ах, помилуйте, князь, вы этим сделаете нам большое одолжение. Извините, что жена моя не может предупредить вас в том... она не так здорова... не выезжает со двора.

    На другой день приезжает в дом губернатора княгиня В... Черты лица азиатские, но богатая одежда, тон обращения и поступки показывали в ней даму высшего круга.

    Губернаторша хотела принять ее с важностью местной начальницы, но при взгляде на даму, столь великолепно одетую, она растерялась и не выполнила роли, заранее выученной. Так обыкновенно теряется надутый своим происхождением провинциал при встрече с особою высшего круга.

    Губернаторша кое-как проговорила несвязное приветствие. Но княгиня, постигнув причину ее смущения, вежливым своим обращением умела возвратить губернаторше бодрость и поставить ее в возможность вести разговор. Между тем в гостиную собрался весь дом губернатора, все спешили посмотреть на княгиню, все завидовали великолепной ее одежде, модной прическе и блеску брильянтов. Это была прежняя Сайхан, бурятка, вышедшая замуж за Секретного.

    Когда первые впечатления рассматривающей толпы успокоились, тогда начался ток злословия.

    – Эк, она, матушка, наляпала на себя брильянтов-то.

    – А прическа-то, посмотрите, до потолка возвышается; как она в дверях-то не сломила ее.

    – Ах, матушки, – шептали между собой пожилые девушки, – вить даст же бог счастие. Кому же? Уроду! Да что и говорить, фортуна слепа!

    Многие грозились отделать ее при первой возможности, единственно за низкое происхождение.

    – Вот, – говорили они, – залетела ворона в высокие хоромы, да и но с поднимает. Да я ее! таки вот при первой же встрече скажу амур менду. (По-монгольски – здорово.)

    – К чему это? Нет! Я так позову кучера своего, бурята, пусть он переводит мои разговоры. Да и ей будет приятно поговорить с землячком на родимом языке. Ха! ха! ха!

    Княгиня слышала заговор против себя, но вместо того, чтобы взбеситься и войти в перебранку с поносительницами, она вежливостью и ласковым обращением обезоружила всех своих завистниц и заставила полюбить себя. Только одна устарелая дева – родственница губернаторши – не могла ей простить низкого происхождения, и при каждом свидании старалась уколоть ее то насмешкою над убором, то над покроем платья. Но княгиня, хорошо понимавшая причину неудовольствия, всегда казалась не примечающею сих невинных нападок.

    Когда губернатор, наблюдавший за каждым движением, взвесивавший каждое слово князя, заметил, что он откровенен (большой порок в губернии), то, желая еще глубже проникнуть в его душу, он, как бы не нарочно, завел разговор о службе князя, и узнав, что он в отставке, с удивлением вскрикнул:

    – Ваше сиятельство все еще для нас непостижимы!

    Вам хочется знать мою историю? – сказал князь. – Извольте, я удовлетворю вашему любопытству.

    Губернатор встал, чтоб вести князя в кабинет.

    – Нет, ваше превосходительство, – продолжал он, – я был загадочным существом для всех, пусть же все слушают развязку: я не хочу скрывать заблуждений своей молодости. История моя поучительна, она убеждает в истине, что молодой человек никогда не должен идти кривыми путями к своему возвышению и устраивать свое благополучие на несчастии другого.

    Все сели, и князь начал свою историю.

    – Я – старший сын князя В. Из рук кормилицы я поступил в управление иностранцев, и с тех пор, кроме учителя русского языка, ни одно русское существо не участвовало в моем воспитании. Все мои учителя и гувернеры не только не знали ни одного слова по-русски, но еще презирали язык сей, и во мне поселили такое от него отвращение, что я убегал обществ, где говорят по-русски. Воспитатели мои, не имея настоящего понятия о России, составили свое, самое неправильное, самое гибельное, о чем я узнал уже в моем несчастии. Открыто проповедуя, что все превосходное находится за границею, а все худое в России, они поселили во мне сперва презрение к обычаям отечества, а после и к законам. Бывало, если я сделаю какую-нибудь шалость, – «фи! – говорили мои наставники, – это по-русски!» Я не знаю, какие бы следствия произвело во мне такое воспитание, если бы иногда отец или мать не напоминали мне, что я дворянин, князь, и что хотя наставники мои люди образованные, но ни больше, ни меньше как мещане, и потому я никогда не должен забывать различия между мною и ими. Мне исполнилось пятнадцать лет, и я не умел еще ни писать, ни читать порядочно по-русски. Надобно было пригласить учителя русского языка. «Ты будешь командовать солдатами, – рассуждал мой отец, – которые не знают по-французски». Сыскали русского учителя. Это несчастное создание, на которое никто в доме не хотел обратить внимания и которому платили меньше, нежели кучеру, кое-как выучило меня русскому языку. Заметив презрение к себе иностранцев, он платил им весьма дорого за свои обиды. Хотя он и не говорил ни по-французски, ни по-немецки, но и весьма хорошо знал оба языка, и потому, заметив, что гг. иностранцы врут что-нибудь из истории или географии, он их жестоко обличал в присутствии моем или отца моего. Но мы страшились и подумать о невежестве иностранцев, а обвиняли всегда бедного русского учителя.

    Воспитание мое кончилось, и я поступил в службу в один из гвардейских полков. Чрез два года я был уже поручик, но мне казалось, что я по крайней мере должен быть капитаном. В этом мнении сильно поддерживали меня бывшие гувернеры и учителя, сделавшиеся моими друзьями, помогавшие мне мотать и превозносившие мои достоинства до небес.

    Я женился по любви на девушке богатой и знатной фамилии. Ни просьбы тетушек и бабушек, ни обеды отца моего, ни сильное ходатайство новой родни моей не могли нарушить порядка военной службы: мне нельзя было выскочить в капитаны ранее других. Честолюбие мое возрастало по мере препятствий, я стал искать необыкновенных средств к моему возвышению.

    Перебирая мыслями все возможности, я остановился на одной. Сердцем моего генерала управляла одна молодая вдовушка, прекрасная собою. Что, если я сыщу благосклонность этой Марфы-посадницы? Тогда все мои желания исполнятся! Вздумать и решиться для меня было тогда одно и то же. Я познакомился со вдовушкою. Двадцатилетний поручик, привлекательной наружности, с ловким обращением и с деньгами в кармане, не может быть простым другом красавицы, вкусившей сладость супружеской жизни. Честолюбие заглушало во мне обязанности супружества, и я легко оправдывал себя тем, что в преступлении моем нисколько не участвовало сердце. Тогда разум почитали божеством, а глас совести – слабостью.

    Дела мои пошли как нельзя лучше: уже генерал обращал на меня больше прочих внимания, и всякое особенное поручение обыкновенно возлагалось на меня. Само собою разумеется, что я исполнял его как нельзя лучше, хотя строгий начальник нашел бы в делах моих много опущений, но я прослыл за образцового офицера в целом полку. Уже начинали мне завидовать. Того-то мне и хотелось. «Завидуют, – думал я, – тем, кто счастливее нас: следовательно, я счастливее всех моих сверстников. Еще какое-нибудь поручение – и я получу штабс-капитана за отличие, а там капитана, там и полковника, так что в двадцать пять лет я непременно буду генералом!» Но судьбе угодно было дать моему делу совершенно противное направление. Так ничтожны все человеческие предположения!

    Однажды я засиделся у вдовушки дольше обыкновенного. Вдруг вбегает горничная, и прерывающимся голосом докладывает, что генерал Н... приехал. Это был мой начальник. Выйти из комнаты, – значило бы встретиться с моим командиром. Куда же деваться? На стене висели капоты и салопы; я спрятался за них.

    Между тем неожиданный гость сильно стучал в двери и громким голосом требовал, чтоб их отворили. «Сейчас!» – отвечала вдовушка. В самом деле, она бросилась к дверям и отперла их своими руками.

    – Что это значит? – сказал мой командир, входя в горницу.

    – Ничего! – отвечала красавица, стараясь казаться спокойною, – Все дело в том, что некому было отворить дверей: горничная куда-то ушла.

    Но по робким ответам и смущению, командиру моему нельзя было безусловно поверить красавице. Он сел на кресла, повел глазами по комнате и первый предмет, на котором он остановил их, были салопы, из-под которых выглядывали мои ноги.

    – Что это такое? – заревел он, как бешеный. В ту же минуту бросился к салопам, сорвал их со стены, и увидел смиренного поручика, безмолвно стоящего.

    – Так вот с кем вы изволили беседовать! Вот почему вы хлопочите за милого родственника! А ты, негодяй!.. – в руках командира моего была палка. Он бросился на меня, и давай катать по чем ни попало.

    Я был тогда молод, пылок и с величайшим честолюбием. Позволить бить себя палкою перед глазами возлюбленной, – нет, это невозможное дело! В бешенстве я вырвал трость из рук моего командира и удары посыпались на него. Этого мало. Я сбил его с ног, топтал, пинал. Удовлетворив свое мщение, выбежал из комнаты и на первом извозчике приехал домой без шляпы.

    Когда горячка моя миновалась, то все происшествие представилось мне уже под другою наружностью, менее блестящею. Я хорошо знал, что начальник не мог на меня жаловаться формально, но я должен был опасаться тайных его преследований. Дело мое, пошедшее в ход столь хорошо, было испорчено. Мне непременно следовало перейти в другой полк; но там надобно начать все снова. Это меня убивало, но делать было нечего.

    Две недели генерал мой сказывался больным, и хотя при первом посещении фрунта он старался казаться спокойным, но я читал во взорах его мщение. Само собою разумеется, что весь полк узнал о нашей схватке: молодежь осыпала меня похвалами, но в глубине души радовалась близкой моей погибели.

    Чему следовало быть, то и случилось. При первом производстве я обойден, при втором – тоже. Вместо того, чтоб убраться в отставку или перейти в другой полк, я был столь безумен и зол, что поклялся отмстить моему командиру, тогда как я был совершенно виноват против него.

    При помощи друзей моих, иностранцев, прежних учителей и гувернеров, я составил в голове моей заговор против одного, значительного тогда, государственного человека, и начинщиком сего заговора сделал моего командира. По тогдашнему образу мыслей, мне казалось, что если я донесу о заговоре, то погублю своего командира, а сам сделаюсь известным и пойду быстрыми шагами к славе. О неудаче я и думать не хотел, потому что совершенно не знал законов моего отечества. Правда, что советники мои говорили иногда о побеге за границу, и что не худо бы сперва запастись деньгами, но я. считал все трусостью. Впоследствии уже времени я понял, что почтенные мои наставники, укрепляя меня в намерении бежать, имели в виду похищение отцовских денег, которыми бы они, вероятно, поживились.

    Сочинив заговор, я отправился в дом вельможи и объявил, что имею открыть ему важную тайну. Меня провели в кабинет. Тут я дал волю злому языку моему, но, или слишком много заврался, или уже история, мною сочиненная, была неправдоподобна, только вельможа усомнился в моем доносе. Между тем, как за мною, так и за командиром моим велено было присматривать. От меня потребовали доказательств. Мог ли я представить их, когда думал, что одному слову моему все поверят? Я стал путаться в показаниях, а наконец и сам уже приметил, что зашел слишком далеко. В сем положении я решился на последнее, самое отчаянное средство. Взяв заряженный пистолет, я отправился на Крестовский остров. Это было в воскресенье, – народ гулял там до глубокой ночи. Дождавшись вечера, я своротил с аллеи в лес и выстрелил себе в левую руку, но так искусно, что пуля сдернула только кожу. Увидев кровь на руке, я бросил пистолет как можно дальше в кусты и, упав на траву, закричал во все горло: «Убили! Убили!» На выстрел и крик мой сбежалось множество народа, явилась, полиция.

    – Что с вами сделалось? – спрашивал меня какой-то квартальный.

    Ах, убийца в меня выстрелил и скрылся.

    – Да знаете ли вы его?

    – Как не знать, это мой генерал, такой-то.

    Народ кинулся за убийцею.

    – Вот и пистолет! – кричал один мужик, неся в руках орудие, меня поразившее.

    Квартальной взял пистолет, а меня привезли на первую гауптвахту, послали за лекарем, который нашел мою рану неопасною, как ей и быть следовало. Послали к моему командиру, но, к удивлению, оказалось, что он вывихнул ногу и два дня не выезжал из дому, о чем я совершенно не знал, предпринимая умышленное убийство.

    Подозрения на меня усилились, оберполицмейстер, выслушав, мою историю, нашел, во-первых, несообразность в том, что человек, у которого вывихнута нога и который, по свидетельству доктора, два дня не выезжал из квартиры, не мог сделать в меня выстрела. Не сказавши мне ни слова, он взял роковой пистолет и отправился с ним на мою квартиру. Домашние ничего еще не знали о моем происшествии,

    – Дома ли барин? – спросил он у моего слуги.

    – Нету, сударь.

    – Скажи, любезный, мои шпионы поймали сегодня на рынке плута, который продавал вот этот пистолет; мне помнится, что я у Ларина твоего видал точно такие пистолеты?

    Слуга взял пистолет в руки:

    – Точно, сударь, пистолет наш; вот у барина в спальне висит и другой, ему пара. Скажите, пожалуйста, когда же успели украсть? Вчера вечером оба пистолета висели на стене, я видел своими глазами!

    Умысел мой открылся, но я был столь упрям и безрассуден, что до последней минуты моего суда утверждал свое показание и что командир подкупил моего человека. Сколько ни старались за меня родственники, но помочь мне не могли. Если бы я признался, то, может быть, государь и простил бы меня, по молодости лет. Но как облегчить участь злодея, который до последней минуты своего политического бытия силился погубить невинного человека?

    Меня лишили чинов, дворянства и сослали в Сибирь на поселение. Родственники успели сделать только одно, в свою, однако ж, пользу, что при отправлении в Сибирь я записан был под другим именем. Для них казалось оскорбительным иметь в ссылке человека одной с ними фамилии.

    – Но позвольте, ваше сиятельство, прервать ваш разговор. – сказал губернатор. – Вы были женаты, что стало с вашею супругою?

    – Ах, ваше превосходительство, – сказал князь, – она причиною многих горестей моих, она причиною, что я возненавидел свет, бегал людей и предался совершенному отчаянию. Но она не совсем виновата – всему причиною честолюбивые ее родственники.

    Девятнадцатилетняя жена моя, несмотря на увещания родственников, решилась разделить со мною изгнание. Тщетно представляли они ей, что ссылка моя расторгает супружество, что она, если покинет меня, останется при своих правах, сообщенных ей замужеством и по рождению, что, поехав со мною, она делается женою ссыльного, и что дети наши будут уже крестьяне. Она ничего не хотела знать, – села в коляску и догнала меня на второй станции.

    – Великодушная женщина! – говорил я ей, стоя на коленах, – ты, из любви ко мне, пожертвовала всеми благами жизни; ты добровольно решилась на изгнание, тогда как происхождение и богатство сделали бы твое пребывание в столице счастливейшим, когда тысячи обожателей явились бы у ног твоих с клятвами вечно быть твоими рабами!

    Мог ли я не боготворить жену мою? Но увы! блаженство мое продолжалось недолго. Приехав в первый сибирский город, мы нашли там письмо от родственников жены моей. Они уведомляли, что отец ее на смертном одре и что единственное его желание есть – видеть дочь свою; ему хочется, чтоб любимая дочь закрыла ему глаза. «Спеши, – писали родственники, – исполнить последнюю волю отца; по кончине его, ты можешь возвратиться к обожаемому супругу». Что было делать жене моей? С одной стороны – требование умирающего отца, а с другой – привязанность к несчастному мужу!

    – Но, милый друг мой, – говорила она мне, – я опять тебя увижу, а родителя никогда. Позволь мне исполнить последнюю его волю. Я поеду в свое имение, ты меня дождешься здесь, – этому не пройдет более месяца.

    – Друг мой, – говорил я, – мое сердце говорит, что ты бросишь несчастного, ты не воротишься к обесславленному мужу своему. Мне даже думается, что все это есть выдумка твоих родственников. Тебе не устоять противу их убеждений.

    – Мне тебя покинуть? – вскричала жена моя. – Мне, которая из любви к тебе пожертвовала всем. Могут ли поколебать мою любовь к тебе родственники, когда и прежде все усилия их были ничтожны. Но тебе ли, неблагодарный, сомневаться в любви моей, когда тысяча доказательств убеждает тебя в противном! Знай, что скорее совратится весь порядок мира сего, нежели я поколеблюсь в мнениях своих, единожды принятых.

    После этого я ничего уже не смел говорить моей жене. Она села в коляску и отправилась в Россию. Разумеется, что при расставании, мы дали друг другу тысячу клятв быть верными до гроба. Я обещался жене дожидаться ее целый месяц или даже два. Добрый городничий, из жалости, позволил мне остаться в своем городе до возвращения жены моей; он рапортовал, что я болен и не могу следовать далее по худой весенней дороге.

    Сначала я каждую почту получал письма от жены и сам писал к ней; но из ответов ее приметил, что письма мои- не доходили до нее. Вероятно, родственники старались о том. Сначала она повторяла прежние клятвы, потом письма ее сделались холодны; я стал получать их реже, и наконец они совершенно прекратились. Я думал, что жена моя отправилась ко мне. Для чего ж ей писать, да и когда? Прошел месяц, другой, жены моей нет, нет даже писем от нее. Между тем городничий напомнил мне, что он не может более держать меня в своем городе:

    – И то, – говорил он, – я отважился для вас на ужасный риск. Помните, что я, делая -вам угождение, подвергаюсь опасности потерять место и чин свой.

    Добрый человек говорил совершенную правду. Я сел в повозку и отправился далее, утешая себя мыслью, что жена моя приедет на место ссылки. Но мое очарование исчезло по приезде в Тобольск. Там я получил письмо от одного родственника, который уведомил меня, что жена моя попалась в сети, расставленные ей родственниками; что отец ее никогда не был болен и что этою выдумкою они выманили ее из Сибири, а потом, твердя день и ночь о ее безрассудстве, довели наконец до того, что она обещалась остаться с ними, а потом вышла замуж за одного богатого помещика, пожилого человека.

    Я не помню в жизни моей подобного удара. Когда объявляли мне сентенцию военного суда по моему делу, я был гораздо спокойнее, но теперь казалось, что небо и земля упали на мое сердце, и давили его ужаснейшим образом. Я повалился на пол, катался, рвал на себе волосы и, вероятно, лишил бы себя жизни, если бы стража не наблюдала за мною. Когда порывы моего сумасшествия миновались, вдруг овладело мною какое-то ожесточение.

    – Да будет, – закричал я, – проклята минута, когда я увидел в первый раз неблагодарную клятвопреступницу; да будет жизнь ее отныне цепью несчастий; да преследуют ее день и ночь угрызения совести! Люди, люди! Стоите ли вы малейшей доверенности? Если вы и показываете вид участия в судьбе несчастного, то всегда из видов. Если существо, которое было для меня выше всего земного, существо, сопряженное со мною сострастием сердец, священными узами, – если это существо обмануло меня, то кому после этого можно верить? Нет, нет! Я не верю людям! Я расстаюсь с вами, неблагодарными эгоистами, навсегда. Отныне буду знать только самого себя, буду жить только для самого себя. Во глубине дремучих лесов сибирских сокроюсь от ваших взоров, и сердце мое будет недоступно ни жалости, ни состраданию!

    – Едем, – сказал я провожавшему меня казаку, – теперь мы не остановимся ни в одном городе до места моей ссылки.

    Две недели скакали мы день и ночь, и проехали ужасное пространство.

    Я думаю, вы помните, ваше превосходительство, как явился я к вам с небритою бородою, с растрепанными волосами, исхудалый от продолжительной, беспрерывной езды.

    – Извините, ваше сиятельство, – отвечал губернатор, – то было при моем предместнике. Я видел вас только дважды: в первый раз вы приходили ко мне за получением письма с деньгами от родственников своих, а во второй – за подорожною, когда вы получили прощение.

    – Да, точно так, ваше превосходительство, теперь я вспомнил, что приезд мой случился при вашем предместнике, уехавшем вскоре в Россию и увезшем с собою мою историю, которая одному ему в целом городе была известна.

    Я просил губернатора, чтоб он поселил меня в самой отдаленнейшей деревне от большой дороги, но он, напротив, приписал меня к деревне, лежащей недалеко от города, на проселочной дороге. Я немедленно туда отправился, построил домик и обрек себя на совершенное уединение.

    В деревне, где я поселился, жил старик, тоже изгнанник; я с ним познакомился по необходимости: человек – существо общественное, никак не может быть без помощи других. Старик достал для меня ружье, пороху, и покупал в городе припасы, необходимые для жизни. Родственники, по временам, присылали мне деньги, книги и платье, но все это было адресовано на имя старика, моего знакомца.

    Первые пять лет я провел в совершенном забытии бога, людей и обязанностей гражданина. Ужасные мысли против всего человечества порождались во мне с наступлением каждой ночи. Меня радовали картины мучения человеческого. Как теперь помню, что, гуляя однажды по берегу Ангары, за деревнею, вдруг я услышал, что в реку что-то упало; оглядываюсь, это был несчастный мальчик. Первый порыв сердца был тот, чтоб броситься на помощь утопающему; но холодный рассудок остановил меня. «Что ты делаешь? – шептал мне какой-то тайный голос, – ты хочешь нарушить порядок природы, хочешь, чтобы на свете одним злодеем было более. Я остановился, и с дикою радостью смотрел на мучения несчастного, как он боролся с быстротою вод: то покажется голова, то рука. Мальчик исчез. Вскоре другая картина человеческого мучения доставила мне неизъяснимое удовольствие. Около полудня отец и мать утонувшего мальчика явились за деревнею с воплями и слезами. Они бегали по лесу, кликали своего сына, ходили по берегу Ангары и, увидев обвалившийся берег, сейчас догадались, что сын их упал в воду. Они подняли ужасный вопль, рвали волосы, проклинали себя за неосторожность. Между тем я спокойно лежал в густоте леса и хохотал, смотря на мучения несчастных. Так сердце мое окаменело в сострадании к человечеству: я был глух и нем для всего мира.

    Говорят, что человек переменяется с каждым пятилетием; так и быть должно: тело, укрепляясь и увеличиваясь, дает простор душе. Уединение порождает в человеке мысли. – Беспрестанные размышления поколебали мою ненависть к человечеству. Я иногда увлекался порывами сердца, но холодный рассудок шептал мне: «Бегай людей, они эгоисты и злы; они не умеют, не хотят ценить одолжений наших, и дорого требуют за свои». Я был добр сердцем, но зол по расчетам. Мне исполнилось тридцать лет. Около сего времени я получил от родственников своих уведомление о смерти жены моей. Эта новость породила во мне мысль, что клятвопреступница, жена моя, умерла от угрызений совести, и что клятвопреступники не могут наслаждаться спокойствием. Но кто я сам? За что страдаю? Я не клятвопреступник, а клеветник, злодей, хотевший основать свое благополучие на погибели другого. Эта мысль повела меня далее, и тогда только я понял всю гнусность моего поступка, понял, что наказан справедливо и милосердно. Но десять лет прошло, как я страдаю, неужели наказание мое должно кончиться гробом, неужели кости мои должны лежать на берегу Ангары! – Что же тебе надобно? Возвратиться в общество и опять нести всю тягость злобы людской, изгибаться пред сильным негодяем и подымать нос пред достойным, но бессильным человеком. Но разве я пострадал от злобы людской? Разве измена жены было дело неожиданное, невозможное? Да и не безрассудны ли были мои желания. Я хотел, чтоб женщина богатая, знатной фамилии, в первом цвете лет своих добровольно отказалась от удовольствий света, не воспользовалась разрешением закона, делавшего ее свободною от всех клятв, пред алтарем произнесенных, и погребла себя заживо в глуши сибирских гор и лесов единственно потому, что так мне хотелось. Приятно ли было ее родственникам видеть члена своей фамилии, сопряженного узами любви с клеветником, злодеем. Не должны ли они были всеми мерами стараться исторгнуть ее из постыдного состояния, которое ей ни в каком случае не делало чести.

    Я от души простил свою жену и ее родственников. Человеконенавидение мое сильно поколебалось от беспрестанных размышлений, и не доставало только сильного, решительного происшествия, которое бы согласило мое сердце с разумом. Но и эта эпоха вскоре наступила.

    Между тем я стал писать чаще прежнего к моим родственникам, и просил их хлопотать о моем прощении, но ответы их мало доставляли мне утешения. «Прежний твой командир был жив и в силе, кто же решится доложить государю о твоем прощении? Надобно вооружиться терпением, молить бога и ожидать благоприятного случая». – Так писали они ко мне.

    К терпению я привык, но слово: «молиться богу» – было совершенно для меня ново. Вообразите, от самых детских лет до настоящего времени не посетила меня мысль о милосердии божием.

    Да и могло ли быть иначе; воспитанный французами-вольнодумцами, не признававшими никакой святыни, кроме разума, я поступил в общество людей одинакового со мною образа мыслей. Говорят, что в счастии человек любит уповать на разум свой, и только в несчастии обращается к провидению. Десять лет бедственной жизни я провел, не думая о боге; но тому причиною ожесточение сердца моего. В эпоху борения разума моего со страстями и старых поверий с новыми истинами случилось со мною ужасное событие. Я думаю, ваше превосходительство, слышали о происшествии в лесу в морозную зиму?

    – Да, князь, мы узнали об этом уже после отъезда вашего.

    – И, вероятно, не так, как дело было?

    – Может быть! Говорят, ваша супруга нашла вас замерзшего- в лесу, принесла домой, и при помощи отца своего возвратила вам жизнь, и что вы, в благодарность за сие, женились на ней.

    – Все это правда. Но вашему превосходительству неизвестны подробности сего необычайного события. Нелюдим женился на бедной бурятской девушке! Ваше превосходительство, выслушайте историю слабого сердца человеческого и шаткого разума, которым, мы смеем кичиться.

    Бог послал мне ангела-утешителя в жене: она спасла мне жизнь и примирила с богом и людьми. С восстановлением моего здоровья, я привыкал смотреть на моих избавителей глазами участия. Уже начинал я чувствовать важность услуги, оказанной ими мне. Девушка хорошо говорила по-русски, она, рассказами о том, о сем, прогоняла мрачные черты с лица моего, а из сердца прежние впечатления. Слушая ее, мне казалось, что какой-то старый знакомец, с которым я давно не видался, говорит со мною о былом. Иногда я заводил с нею споры, требовал объяснений, и любовался здравым рассудком и добрым сердцем моей избавительницы, – так с некоторого времени я начал называть ее. Да, рассуждал я сам с собою, эти люди заставили меня опять жить, но с появлением их в моей хижине все переменилось и настало другое время. Куда же девались мрачные мысли – всегдашние мои собеседники, мои неразлучные друзья? Неужели они расстались со мною навеки? Что ж заменило их? Бурятская девушка, существо, подобное мне. Благодарить ли ее или проклинать? А. девушка не глупа и добра! Зачем бы ей найти меня в лесу? Видно, так было надобно. Стечение ли это обстоятельств или действие провидения? Неужели ему угодно было, чтоб я не замерз в лесу? Но почему же знамение его не обнаруживалось надо мною в самые горькие минуты моей жизни? Может быть, не исполнилась еще мера наказания, может быть я не всю еще выпил чашу испытаний.

    ...Мало-помалу Сайхан (прежнее имя моей жены) сделалась в жилище моем лицом не посторонним и даже необходимым. Я уже привык рассуждать с нею, привык отвечать на ее любопытные вопросы и, к удивлению, узнал, что девушка не озарена еще светом христианского учения. Буряты, живущие посреди русских, отстали от своих суеверных преданий, но русские не заботятся о наделении их духовною пищею; свет христов слабо просиявает среди гор и лесов сибирских, и кочующие племена блуждают между христианскими обрядами и старинными своими поверьями.

    Беседуя с моею избавительницею о таинствах религии, я в то же время питал свою осиротевшую душу великими истинами небесной мудрости. Я рассказывал ей о сотворении мира, человека, о первобытной его чистоте, о падении; и как потом, спустя несколько тысяч лет, явился на земли богочеловек, чтоб обратить заблудшихся в первобытную чистоту. Девушка слушала со вниманием повествование, для нее совершенно новое, и удивлялась, почему до сих пор никто из русских не рассказывал ей о том; и хотя возражала о многом, но всегда оставалась убежденною моими доказательствами.

    Я постепенно развертывал ее душевные способности сведениями, доселе ей неизвестными. Она думала, что вся земля заключается в их околотке, и что там, где небо сливается с землею, конец мира. Я рассказывал ей о России, о столицах Москве и Петербурге; показывал некоторые произведения искусств; говорил о Европе, о странах, лежащих далеко за морями, о народах, населяющих землю, и проч. С каждым днем распространялись ее понятия, а с тем вместе возрастала наша взаимная склонность друг к другу.

    Иногда она спрашивала у меня об имени, звании моем, откуда я приехал, и проч. Я отвечал ей:

    – Зови меня, как звали прежде, Секретным, посельщиком.

    – Да почему же ты не походишь на прочих посельщиков? Они с бородами, не стригут волос и одеваются не так, как ты?

    Эти вопросы, признаюсь, смущали меня, и я отвечал, что впоследствии времени обо всем растолкую ей, теперь же она многого еще не понимает.

    Болезнь моя продолжалась до весны, я лишился только одного пальца на ноге. Со вскрытием рек налетели стада гусей и уток; я занялся охотою, и, возвращаясь домой, находил накрытый стол и обед, приготовленный моею избавительницею. Это мне нравилось. Я научил ее садить овощи, и хозяйство мое расширилось.

    Часто смотрел я на нее, работающую около печки, безмолвно погруженный в думу, потом, схватив фуражку, я убегал в лес. Там, лежа на гранитном утесе, над шумящею Ангарою, я размышлял: девушка мне возвратила жизнь, и эта жизнь, столь прежде тягостная, сделалась теперь наслаждением, давно расставшимся со мною. Она примирила меня с верою и человечеством. Надежды на возвращение в Россию мне не осталось никакой. Итак, если мне суждено провести остаток жизни в изгнании, то проведем его как можно лучше. Виновница моей перемены – бурятская девушка, я ей всем обязан, и чувствую, что она необходима в моем быту. Зачем же мне расставаться с нею? Как, неужели ты думаешь опять вверить себя женщине? Ты испытал коварство этого пола? – Тогда было время, теперь другое! – Но как ты хочешь жениться на бурятской девушке, ничего не значащей, не понимающей даже законов приличия и сохраняющей до сих пор непорочность свою единственно от твоего великодушия? К чему обременять себя новыми обязанностями, когда без них можешь пользоваться всеми правами, когда жертва твоя и не понимает, что она совратилась с пути добродетели, когда пятидесятирублевая ассигнация может восстановить спокойствие и благополучие в семействе бурята! – Но кто я сам? Посельщик, последнее гражданское существо в государстве, и я осмелюсь шутить, презирать поступками совести, осмелюсь быть неблагодарным против существа, наделавшего столько мне добра. Прочь, низкие мысли! Сайхан должна быть моею женою!

    Я сообщил ей свои намерения. Она приняла их хладнокровно, потому что ничего не понимала.

    Только отец ее немного призадумался:

    – А как же мой калым пропадет?

    – Вот твой калым. – сказал я, кинув ему пятидесятирублевую ассигнацию.

    Старик обомлел: он отроду не имел в своем распоряжении столько денег.

    Я отправился с невестою моею в ближайшее селение, где была церковь, и просил священника сперва окрестить Сайхан, а потом обвенчать нас.

    Не вдруг согласился на последнее священник.

    – Вы секретной, – говорил он, – не знаю, можно ли вам вступить в брак.

    – Я был посельщик, а теперь, по миновании десятилетней льготы, записан в крестьяне; справьтесь в правлении.

    Священник послал дьячка в правление, и, получив оттуда записку, обвенчал нас. Это было в Николин день, когда все пировало в деревне... Вдруг мне объявляют, что государь император дозволил мне вступить в службу солдатом, чтобы обмыть кровью содеянное мною злодеяние. Тогда был ужасный 1812 год, и отечество нуждалось в воинах.

    Я принес теплые молитвы перед угодником Николаем, обещался непременно соорудить храм во имя его, если бог даст, останусь жив и дослужусь до офицерского чина. Взяв с собою жену, старику-отцу ее дал денег и отправился в Петербург. Мне нельзя было медлить в Сибири, потому что посланный за мною курьер дожидался меня.

    Я приехал в Петербург и явился к моим родственникам. Решительно ни один из них не узнал меня, но жена моя обратила их внимание своим азиатским лицом; они смотрели на нее то с удивлением, то с неудовольствием, то с жалостью. Вероятно, честолюбие их оскорблялось союзом моим с буряткою.

    Оставя жену свою у родственников с тем, чтоб они употребили все усилия для ее перевоспитания, я отправился за, границу в действующую армию, и в рядах с воинами был на многих кровопролитных сражениях. Получил раны, и за личную храбрость произведен в офицеры.

    Война кончилась, я вышел в отставку и поскакал в Петербург. Три года я находился в армии, и в это время жена моя выучилась играть на фортепиано, танцевать, узнала свет и обращение в нем., словом, из простой бурятки сделалась дамою высшего круга. Я едва узнал в ней прежнюю Сайхан.

    С получением чинов и дворянства, я вступил в права свои по рождению: сделался владельцем тысячи душ крестьян в лучших губерниях, а по смерти брата моего еще досталась мне тысяча душ.

    Устроив дела по имению, я поспешил сюда исполнить священный обет свой, и надеюсь, что ваше превосходительство окажете мне содействие в этом благом деле моем.

    Вот моя история, я не скрыл и не прибавил к ней ничего. Я весь отражаюсь в ней, как в зеркале. Стыжусь поступков своей молодости, но не оправдываю их. Пусть послужат они уроком молодым людям, зараженным честолюбием, не искать дороги к славе постыдными средствами, но идти прямо по пути, указанному законом и совестью нашею. Если дорога сия покажется им продолжительною, то всегда верною.

    – Так, следовательно, – сказал губернатор, – ваше сиятельство погостите у нас довольно?

    – Да, я не прежде оставлю здешний город, как исполнивши совершенно мой обет, что продолжится, вероятно, года два или даже три, смотря по успеху работы.

    Однажды летом, в воскресенье после обеда, в деревне Н., лежащей на крутом берегу Ангары, где теперь возвышается каменная церковь, ребятишки стреляли из луков по бабкам. Они расположились с своею игрою за деревнею: расставив бабки парами в линию поперек дороги и отошед от кона сажен на пятьдесят, пускали свои стрелы отвесно, но с таким искусством, что стрелы всегда падали перед коном и, тащась остатками сил по земле прямо на бабки, сбивали их и останавливались по ту сторону кона в удобном для обратного стреления расстоянии.

    Вдруг позади них раздался шум, ребята оглянулись и увидели, что с горы спускается необыкновенного вида кибитка, запряженная шестью лошадями.

    – Что это такое, ребятушки? – сказал один мальчишка.

    – Видишь, карета, – отвечал ему парень лет семнадцати, бывавший несколько раз в городе.

    – Это должен быть губернатор.

    – Карета! карета! – закричали ребята в один голос, – карета! губернатор!

    Но не успели они кончить свои первые крики восторга, как лошади, гнетомые напором кареты, спускающейся с горы, спустились во весь скак прямо на бабки, разбили кон и переломали много стрел, лежащих на земле. Ребята обомлели; им было жаль свои стрелы, но сетовать о том вслух не смели. Однако ж любопытство превозмогло и чувство горести, и желание продолжать игру: они схватили свои бабки, уцелевшие стрелы и кинулись вслед за каретою в деревню. Вдруг экипаж остановился перед домом зажиточного крестьянина Терентия Злыгостева. Лакей соскочил с запяток, выслушал приказание и бросился в избу. Хозяин, увидев карету, остановившуюся против его дома, схватил свою шинель и набегу кое-как успел ее напялить на себя.

    – Послушай, любезный, – сказал ему вышедший из кареты мужчина, подле которого шла об руку женщина, хорошо одетая, – я помню, что у тебя есть особая горница, позволь нам остановиться у тебя на квартире.

    – Есть, ваше, ваше... почтение, да не знаю, понравится ли вам.

    – О! на этот счет не беспокойся. Я проживу здесь, может быть, неделю.

    Между тем хозяин и гости вошли в горницу, куда понемногу набралось множество крестьян и крестьянок, любопытствующих взглянуть на карету и проезжих.

    – Узнали ли вы меня, друзья?

    – Нет, ваше, ваше... почтение, мы вас не знаем.

    – И не знаете жены моей?

    – Досконально нет! мы в первый раз видим милость вашу, и не знаем, исправник ли вы новой, или заседатель, или левизор.

    – Ни то, ни другое, я ваш гость, друзья мои, и старый знакомый. Помните ли вы посельщика, Секретного, который двенадцать лет жил подле вашей деревни в домике?

    – Помнить-то помним, но ведь его почти не видали в лицо; да ведь он давно уехал отсюда.

    – Друзья мои, я тот посельщик, а это жена моя, бурятская девушка Сайхан.

    – Крестьяне ахнули и вытаращили глаза на князя.

    – Помилуйте, милость ваша, шутите над нами!

    – Скажите, любезные, – сказала княгиня, – жив ли мой отец, старик-бурят, что жил за деревнею в юрте?

    – Жив, боярыня, и живет на том же месте один-одинехонек.

    – Ахти, батюшки! – говорили крестьяне вполголоса, – неужели это в самом деле Сайхан? – А право, что-то похоже!

    – Пойдем, mon cher, – сказала княгиня своему мужу, – пойдем к старику, отцу моему.

    – Друзья, – сказала она, оборотившись к крестьянам, – позвольте нам идти одним, а вы побудьте здесь до нашего возвращения.

    Старик изумился неожиданным гостям, но, когда Сайхан бросилась в его объятия с восклицанием «батюшка!», он не понимал, кто называет его именем отца. Долго он не хотел верить, что видит дочь свою, пока Сайхан не заговорила с ним по-монгольски. Тут только старик обнаружил маленькое волнение сердца, но вскоре опять принял свой равнодушный тон. Бедняк, в простоте своей, не понимал счастия, которым наслаждается дочь его. «Слава богу! Слава богу!» – твердил он, и остался в своей юрте, несмотря на усердную просьбу дочери и зятя перейти к ним на квартиру.

    Между тем по всей деревне разнеслась молва о приезде Секретного и жены его Сайхан. По возвращении на квартиру, они нашли целую толпу крестьян и крестьянок, и с трудом пробрались в свою комнату. Сайхан узнавала подруг своего детства, знакомых, и дарила их разными безделицами.

    – Ну, парень! – говорили крестьяне, смотря на князя, – Федот да не тот! А Сайхан-то! Да што и говорить! Не родись ни красив, ни умен, а родись счастлив. Да вить какая простая, какая приветливая! А другая бы на ее месте высоко подняла норку-то.

    Само собою разумеется, что князь построил церковь подле самого домика, где он прожил двенадцать лет. Жена его всячески старалась убедить отца своего ехать с ними в Россию, но старик ни за что в свете не согласился оставить свою юрту. «Куда мне ехать, – говорил он, – я не привык к русскому житью, я задохнусь в ваших избах». Княгиня оставила в волостном правлении несколько сот рублей, с тем, чтоб отцу ее выдавали деньги по его требованию.

    Князь и княгиня, распрощавшись со старыми знакомыми своими, сели в коляску и кончили историю свою для деревни, лежащей на берегу быстрой Ангары, где возвышается теперь великолепная каменная церковь с богатым иконостасом и ризницею и где поныне видны развалины небольшого деревянного домика.


    1834

    Вопросы и задания

    1. Прочитайте фрагмент из «Записок иркутского жителя» И.Т. Калашникова: «Берег Ангары почти подходил к подошве горы, которая возвышается сажень на сто. Спуск с нее был крут и с поворотом. Здесь-то, в темных лесах, покрывавших гору и ее подошву, гнездились разбойники, нападали на проезжих, грабили, убивали. Разбой и грабежи были весьма натуральны: в нескольких десятках верст от города находились три завода – два винокурных и один соляной, на которых работали каторжные. На каждом человек по 500, тогда как команды заводские состояли из какой-нибудь сотни полувооруженных казаков или дышащих на ладан инвалидов. На лесосеки, например, отправлялось человек двадцать или тридцать каторжных и при них два-три инвалида. Когда каторжным надоедало работать, они преспокойно подходили к инвалидам, брали у них ружья и шли куда заблагорассудилось. Таким образом составлялись большие шайки, и любимым их притоном была Верхоленская гора, заросшая дремучим лесом, и недалеко от города: два необходимые условия разбойнического промысла. Однажды разбойники убили до семи человек крестьян, возвращавшихся из города. Быв без оружия, крестьяне вывернули из телег оглобли и защищались храбро. Но разбойники, вооруженные ружьями и ножами, одолели и убили всех до единого. Страх, наведенный этим происшествием, надолго останавливал поездки к Верхоленской горе». Какой эпизод из повести Н.С. Щукина вам напомнил этот фрагмент? Какую роль играют разбойники в сюжете повести?



    2. Среди изобразительно-выразительных средств в повести Щукина особенной точностью отличаются эпитеты. Найдите эпитеты к словам: ... снег, ... берег, ... собака, ... Ангара, ... белка, ... сосна. Реалистичными считаются сравнения. Завершите предложенные сравнения: «Атаман, шедший впереди шайки, свалился, как ...». «Лежи знай, как ...». «Разбойники шли, сохраняя глубокое молчание, подобно ...». «Глаза уставил на запад, сидит как ...». Приведите свои примеры из повести.

    3. Какие чувства испытывает автор, описывая бурятскую семью: старика и его дочь Сайхан? Какое влияние они оказывают на судьбу главного героя?

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Николай Семенович щукин

    Скачать 473.15 Kb.