Скачать 160.42 Kb.


Дата21.03.2019
Размер160.42 Kb.

Скачать 160.42 Kb.

…Он был высокий худой, небритый и кажется слегка подшофе





    1. Вадим Леванов




  1. Прощай, Настройщик!

моно-пьеса

Он мне сразу понравился… Высокий худой, небритый и кажется слегка подшофе. Он пришел настраивать инструмент. Настройщик. Снял крышку, достал камертон, поставил метроном. И стал извлекать из пианино всякие звуки. Издевался над инструментом. Садист. И пианино жалобно так жаловалось... А он засунул голову внутрь и чего-то там ковырялся.

Он мне сразу понравился… Не знаю почему. Потому что он был такой… несчастный какой-то. А еще он был чем-то похож на отца. Не внешне… А как-то еще… Ему было, наверное… ну не знаю… лет 35 или 36. Что-то около.

Я села в кресло у него за спиной и не сводила с него глаз. С его затылка. Это такая игра в принципе. Смотреть на человека, чтоб он не видел – пристально-пристально. И почти всегда люди начинают нервничать, дергаться – чувствуют взгляд. Оглядываться начинают. Он тоже сразу задергался, занервничал, почувствовал потому что. А я сижу и смотрю на его затылок. Волосы у него каштановые… Он оглянулся раз, потом другой, потом третий…

А я сижу в кресле, – лежу почти, и нога на ногу в своем халатике коротеньком, и закурила еще. Он повернулся ко мне и говорит: «Что ты на меня смотришь?»

А я: «Нельзя что ли?»

- Не стой над душой, - говорит.

А я: «Я сижу вообще-то».

Он из своих карманов достал мятую пачку каких-то вонючих сигарет и тоже закурил. А я ему говорю: «Вообще-то, - говорю, - у нас тут не курят. Тем более без разрешения. Тем более такое говно. Вся квартира провоняет этой вашей махоркой».

А он стоит такой… И сказать ничего не может. И аж пятнами пошел. Потом забычковал свою сигарету. Пошел к пианино.

Короче… Настроил быстренько. А я сижу себе. Он инструменты собирает. Собрал. Я сижу. Он мнется. Я сижу. А он денег типа ждет. А я сижу, закурила опять. И делаю вид, что ни фига не въезжаю в чем сермяга.

Он опять задергался весь. Говорит: «Я закончил. Инструмент в порядке. Предки твои когда будут?»

- Представления, - говорю, - не имею. Они мне не докладываются. И у них своя жизнь. А мне – параллельно. Могут вообще не явиться.

Он как-то загрустил и спрашивает: «А деньги они тебе не оставляли?»

Короче! Я прикинулась дурой грешной и ни фига ему не заплатила эти несчастные пятьдесят баксов. И он ушел. Злой как черт.

А потом… значит взяла плоскозубцы, открыла у пианино крышку и плоскозубцами пару-тройку струн там раз – ослабила короче! Расстроила инструмент на фиг!

Мать приходит, то се, был ли настройщик, был, говорю, ага, только он ничего не сделал. Только хуже стало. Вот, говорю, сама глянь. И сыграла. Жуть! Бедное фоно. Я играю, и мне смешно.

Мать разозлилась, давай звонить в эту его фирму там, откуда его прислали, ругалась с ними по телефону. У меня весь вечер было такое великолепное настроение, как давно уже не было. И я еще тогда не понимала почему…

Так что он мне сразу понравился. Сразу! Руки у него – я обратила внимание – тонкие пальцы длинные, узкая кисть, ногти красивой формы и ухоженные, без траурного крепа. Красивые. И не женственные, а мужские такие. Такие и должны быть руки у музыканта. Нежные и нервные.

Короче, он приперся уже на другой день. Я его, значит, встречаю. Он спрашивает» «В чем дело?»

Я говорю, так и так пианино опять расстроилось.

Он: «Не может быть!» И кинулся к инструменту.

А я… Я вышла… у меня все уже было готово… я заранее все приготовила. Столик на колесиках. Коньяк. Хороший. «Реми Мартин».

Я видела, что его пальцы дрожат. И глаза у него ввалились, и круги под глазами – синие. Сразу же видно, что ему нужно похмелиться. Он там какую-то жевал жевательную резинку мятную, но все равно от него перегарчик чувствовался.

И я закатываю столик. Там фрукты – авокадо, киви, фей хуа. Еще виски, сакэ и текила была. Все, короче, что было у нас в баре, я все выставила. Я же не знаю, что он предпочитает. Хотя мне казалось, мне почему-то казалось, что он коньяк все-таки выберет.

И я не ошиблась. Потому что интуиция у меня. Ну!

И я, значит, закатываю столик и говорю ему: «Хотите чуть-чуть выпить?»

Он обернулся…

А я: «Вот виски, коньяк, текила, вы что предпочитаете?»

У него челюсть так раз – и отвалилась. Он, по-моему, совсем забыл об инструменте, вообще обо всем. Охренел короче.

- Вы не стесняйтесь, - говорю, - угощайтесь, пожалуйста! А сама такая вся гостеприимная, ага! Добрая вся такая!

Он замялся так… А я гляжу – глазки заблестели! Выпить-то как хочется! Мама дорогая! Видно просто невооруженным взглядом. Смешно. И я говорю: «Ну, если вы ничего не хотите…» И делаю вид, что собираюсь столик выкатить.

Он так дернулся ко мне… «А родители твои… они…» Но фразу не закончил. Поэтому я не поняла, что он там имел ввиду. Наверное что-то типа: не будут ли родители мои возражать… В этом духе.

И бочком так нерешительно к столику подходит.

- Не волнуйтесь, - говорю, - о моих родителях. Им сугубо фиолетово все, включая меня. Так что нечего стесняться.

И он выпил коньяк. Я не ошиблась в том, что он выберет «Реми Мартин», а не сакэ. Интуиция меня не обманула.

И про него я знала почти все почти сразу. Знала, что он хороший, добрый и несчастный. А еще не смотря на небритость его, на запущенность он не был жалким. И чувствовалось в нем что-то… Он улыбался так…

Он выпил коньяк. И я тоже выпила. Тоже – «Реми Мартин». Он смотрит на меня и говорит: «Забавно…» И улыбается. А потом: «Сколько тебе лет?» - спрашивает.

- Шестнадцать, - говорю, - будет. Через шесть месяцев.

«Где мои семнадцать лет», - он выпил еще, подошел к пианино, стал наигрывать и напевать. «Где мои семнадцать лет – на Большом Каретном, где мои семнадцать бед – на Большом Каретном, где мой черный пистолет – на Большом Каретном, где меня сегодня нет – на Большом Каретном…»

- Почему вы этим занимаетесь, - я его спрашиваю.

Он перестал играть, встал, подошел к столику, посмотрел на меня и говорит: «Чем – этим?»

Я говорю:

- Ну вот, типа, ходите, настраиваете…

Он налил себе коньяк в стакан, который для воды, прямо до краев и хлобыстнул его залпом. Я думала, он сейчас рухнет. А ни фига подобного.

- Потому что я больше… ничего другого не умею. И пошел к инструменту. Сел опять. И заиграл.

Ой, мама! Как он играл! Охренеть просто! Умереть не встать! Офигительно! Круто! Классно! Я никогда… В школе своей гребаной музыкальной ни одна овца, которые нам там преподают, никогда в жизни так не сыграет!.. Шопена играл. У меня мурашки пошли… и слезы просто… я сама обалдела, что так среагирую… слезы потекли – натурально!

Он не заметил ничего. Играл. Я, конечно, быстро утерлась и тихонько к нему подошла, встала сзади. И опять в затылок ему смотрю. Только он совсем, наверно, ничего не воспринимал, кроме музыки, пока играл. А когда опус закончился он замер как манекен.

Потом встал и ушел. Я кинулась – деньги ему отдать, а его уже след простыл. Видимо повело его с коньяка. На старые дрожжи опять же, наверно… Нет, он не похож был на запойного, так поддавал, видно, перманентно. Короче, я разозлилась. Взяла пассатижи, открыла крышку у фоно и несколько струн – херакс!

Мать опять поорала в трубку, когда звонила в его фирму.

Я надела черное белье.

И он пришел снова.

Открыл крышку, смотрит туда, потом на меня. И не удивился почти. Я говорю, да, это я перерезала.

- Зачем? – спрашивает.

- Я хотела, чтоб вы пришли, - говорю.

Он опять: «Зачем?»

А я: «Мне понравилось, как вы играли».

Он говорит: «Ясно. Что дальше?»

Я: «Сыграйте, говорю, еще! Ну, пожалуйста!»

А он: «Как же я сыграю, если ты струны перерезала?»

И замолчал. А сам о чем-то своем думает. Не знаю, о чем. Он часто так вот думал - о чем-то своем. И я не знала, о чем он думает, не могла понять, разгадать… Меня это бесило всегда.

Тогда я говорю: «Хотите коньяка». И он сходу так: «Хочу!» Я на кухню кинулась…

А потом мы пили с ним коньяк. И разговаривали… Я, наверно, никогда так ни с кем не разговаривала раньше. До этого… Так просо, легко, не напряжно… Обо всем! Не помню о чем… Он много о себе говорил. Было очень смешно. Он смешно так о себе рассказывал, по свою жизнь и улыбался так чудесно. Только глаза все равно были грустные всю дорогу… Его развезло чуть-чуть совсем, слегка… Он словно расслабился, словно что-то в нем лопнуло или пружинка какая-то распрямилась. Он стал мягкий какой-то… спокойный. Другой немного.

Я поцеловала его. Сама. Он, естественно прибалдел, но не испугался. А я боялась, что он испугается… Вообще он молодец. Он все правильно делал… Как надо. И я не ошиблась. Он оценил черное белье.
Пауза.
Потом все было чудесно. Недели две, наверное, – все было просто класс! Полные штаны счастья.

А потом как-то однажды я лежала, уткнувшись в его плечо, вдыхала его запах… Мне нравилось, как пахла его кожа. Это был такой родной запах… И я чувствую, что он опять думает о чем-то. А я не могу залезть ему в голову и посмотреть, что там творится. Не могу проникнуть в его мысли. И это отдаляет его от меня. Словно он встал и ушел, а я осталась одна. И тогда я ему говорю вдруг. Я в принципе сама не ожидала… Я ему, значит говорю: «Ну, все. Теперь ты должен на мне жениться».

Он смотрит на меня, улыбается. «Смешно, - говорит, - веселая ты девушка».

- Нет, - говорю, - уже не девушка. Благодаря тебе, если помнишь. И ты на мне женишься. Женишься, понял?! - Так ору на него практически.

Он говорит: «Знаешь, это совсем не смешно. Дурацкие у тебя шутки».

А я: «Странный ты – то смешно, то не смешно. Ты уж как-то определись с этим. Хотя, в принципе, я не шучу. Я – несовершеннолетняя. Сечешь в чем сермяга? Статья есть такая в уголовном кодексе Российской Федерации, «Совращение несовершеннолетних» называется. Дают по ней много, а главное, это на зоне, те, которые по этой статье сидят, становятся петухами. Намек понял?».

Он вообще в осадок выпал. А мне стало ужасно смешно! Я еле сдерживаюсь, чтоб не заржать. Нет, надо было видеть его лицо! Минут пять, наверно, прошло, он выдает: «Ты меня шантажируешь что ли?»

- Догадался, Штирлиц? Дошло? Как ты догадался, я не понимаю! Ку-ка-ре-ку! – не выдержала, расхохоталась.

Он затрясся весь, псих нашел, схватил меня.

Я говорю: «Спокойно, ладно, синяки же будут!»

А он мне орет прямо в лицо: «Что тебе надо?! Чего ты от меня хочешь?!»

- Я сказала же, - говорю, - чтобы ты на мне женился.

Он меня отпустил, заходил по комнате, как камертон – туда-сюда.

Потом остановился, на меня смотрит.

- Ты издеваешься? - спрашивает. И пошел! – Ты дура! Ты свихнулась! У тебя пагоду снесло, ты вообще без башни, отмороженная…

Ну, и дальше, что я типа мажорка прикинутая, зажралась со своими предками и все в том же духе, никакой фантазии! Разошелся, как настоящий:

- Ты дура, дура, дура, дура, дура!!!

Я говорю: «Ладно, я дура, ладно, хорошо, чего ты, ладно, дура я, успокойся только… дура, понятно, чего орать-то, будто тебя режут, как салями. Я дура. Нормально. Дура грешная. Как скажешь! Только все равно тебе жениться придется. Или… (Поет.) «Ой, ты зона, зона – в три ряда решетки!..»

Он скис так, сник сразу… сдулся, как надувной шарик.

- Зачем тебе это все? – говорит. - Зачем тебе все это надо? Вес этот цирк шапито? Что ты хочешь?… Доказать кому-то чего-то?.. Может, родителям отомстить? Да? Ну… за то, что они там тебе внимания не уделяют, как бы, все такое?.. Да?

Я говорю: «Хреновый какой из тебя психоаналитик. Просто разочаровываешь меня».

А он: «Так что же тогда?! Что?!»

Я говорю:

- Я тебя люблю. Понимаешь? Это же так просто все… Один человек любит другого человека. Лю-бит! И хочет быть с ним… всегда хочет быть с ним рядом… все время! Всегда-всегда! Долго-долго! Всю жизнь!.. Потому что в этом для него – счастье!.. Это же так просто. Что тут непонятного?


Пауза.
Он молчал долго. Да, долго, не знаю сколько, мне даже скучно стало. А потом говорит: «Ты – крейзи… Сумасшедшая…»

Я говорю: «Ага, точно, я дура грешная, я кейзи, я даже умственно неполноценная. Хоть горшком, - говорю, - назови, только в печку не сажай. Только это ничего не меняет. На ситуации нашей не отражается ни фига!»

А он:

- Неужели ты не понимаешь… что это невозможно! Это – невозможно! Невозможно!



- Почему? – спрашиваю.

- Что значит – «почему»?! Что значит – почему?! Потому что!… Невозможно! Просто – невозможно и все! Это ж ясно, как Божий день!

- Почему? – спрашиваю.

- Да как ты не понимаешь?! Ты же такая умная вся!.. Невозможно!.. По разным… по многим причинам, по множеству причин!

- Например, - говорю.

А он:


- Да хотя бы твои родители!.. Они же это…

Меня смех разобрал:

- Что родители? Что - родители?! Они рады будут! Они будут счастливы от меня отделаться по легкому, что пристроили меня, что я в порядке, не шарахаюсь хрен знает где и с кем! Они же все время ждут от меня какой-нибудь фигни… они мне каждый раз сгибы локтей проверяют, придурки – кто-то их просветил – нет ли следов уколов. Как будто только в руку ширяться можно!..

Он говорит:

- Ладно. Пусть так… Но… обо мне ты подумала? Я-то, по-твоему, кто?

Я говорю: «А кто? Ну, ну, скажи – кто? Неудачник. Лабух. Настройщик. Верно, говорю? Ничего не путаю?»

Он говорит: «Ты – жестокая. Очень жестокая».

А я:


- Нет, - говорю, - я нормальная. Обычная. Клей не нюхаю, с кем попало не трахаюсь в грязных подъездах у мусоропроводов, чернила всякие и водку паленую не бухаю до потери пульса. Кошек и бомжиков в подвале не вешаю, вивисекцию им не устраиваю, не поджигаю, как некоторые… Я даже учусь хорошо, без троек. Почти.

Он:


– Мне, говорит, зато устраиваешь. Тебе вообще все равно что ли, что я чувствую? Тебя это не интересует? Я же тебя не люблю! Понимаешь?! Я тебя не люблю!!

Я говорю:

- Зато я тебя люблю. Этого достаточно. На двоих хватит. Даже много. Я буду любить тебя за двоих. А потом есть народная мудрость: стерпится – слюбится.

Он схватил свою башку руками и стонет: «Что ты говоришь, что ты говоришь?»

- Тебе же хорошо со мной, тебе же нравиться со мной трахаться!

Он говорит: «Ты… ты – точно ненормальная!!»

А я:

- Нет, наоборот все. Очень даже. Нормальная. И вообще все у меня в порядке везде.



Он совсем расквасился так…

- Зачем я тебе, я же старый уже для тебя… я вообще старый уже… я уже не могу… ничего…

Я говорю:

- Не заметила что-то. Нормально. Вполне. Меня все устраивает.

Он только рукой махнул.

- Ты представь, что со мной будет через десять лет! Я буду совсем старик!

- Фигня, - говорю, - война – главное – маневры! Все будет хорошо. Ты даже не представляешь! Все будет хорошо.

А он: «Ну зачем я тебе? Зачем? Зачем ты это все себе выдумываешь?»

- Я хочу быть счастливой! И я буду счастлива!!.. Мы будем счастливы вместе!! (Кричит.) Будем! Будем!! Будем счастливы-ы-ы!
Темнота.
Я открыла дверь, ожидая увидеть его, даже не спросила «кто там?», просто распахнула дверь, резко, чтобы броситься ему на шею… Но там стояла женщина. И я сразу поняла, что это она… И мы долго стояли молча и смотрели друг на друга. Ничего не говорили. Она была… Не знаю… Короче, хорошо сохранилась. Фиг ее знает, сколько ей там было лет на самом деле… Тридцать четыре, тридцать пять, за тридцать, короче, около того приблизительно. И для своего возраста она хорошо сохранилась. Конституция потому что… худая, стройная в смысле, высокая… спина прямая. Спортом что ли каким-то раньше занималась, в юности, в мои годы?.. В джинсах такая… Вообще – нормально. Мне она даже понравилась. А в коридоре, в том свете, она вообще как моя ровесница выглядела. Ровесница. Пишется без «т». А сверстница – наоборот с «т». Смешно. Это потом, если хорошо приглядываться – заметно… ну, морщинки вокруг глаз мелкие, сеточкой… волосы крашеные, чтобы седины не видно… Ну, и вообще, заметно, что не девочка… Я отступила внутрь, она вошла. И я понимаю, что она не знает, как ей начать говорить, не знает, что сейчас сказать, какие слова, чтобы начать разговор. Я все это секу и молчу в тряпочку, сморю на нее в упор. Молча. И жду. Интересно мне очень! Что она мне скажет?..

- Он не знает, что я… пришла сюда. Пожалуйста, не говорите ему!..

Я ничего не ответила. В принципе, я тоже не въезжала – на фиг она приперлась, и чего ей надо?

- Спасибо, - сказала она.

- Ну, и что дальше, - говорю.

- Не знаю, если честно… Это все глупо, я понимаю… Я не знаю, что мне вам говорить… Наверное… я хотела вас увидеть… чтобы… Не знаю – зачем!.. Просто – увидеть… Глупо-глупо-глупо…

- Увидели? Дальше чего?

- Ты такая…

- Какая? Какая я? Какая?

- Ты мне можешь ответить – зачем тебе все это нужно?

Мне стало скучно, как будто мне уже сто пятьдесят лет…

А она: «Я не верю, что он тебе нужен, что ты его любишь… Почему именно – он?»

- А тебе он нужен, что ли, - говорю. – Ты сюда приперлась, потому что жить без него не можешь? Потому что, типа, любишь, ага?

Тут она помолчала немного, потом говорит: «Не знаю…»

Я думаю про себя: ты вообще хоть что-нибудь знаешь?

Она дальше: «Раньше, давно, когда-то… наверное, да… Да. Любила…»

- А потом - что? Любовная лодка разбилась о быт, - говорю.

Она не ответила. В глазах у нее были слезы, кажется.

- Ладно, - говорю, - короче, мне некогда, уроки надо учить.

Она словно мимо ушей пропустила мои слова и спрашивает так: «Как ты представляешь себе… свою жизнь?..»

- Как долгую, счастливую череду дней и ночей рядом с любимым человеком!

Так я ей и сказала!

- Господи! – говорит она – Просто какой-то фильм ужасов… страшный сон, кошмар, а я не могу проснуться…

Я говорю: «А знаете, почему вы ко мне пришли?..»

Она отрицательно мотнула головой. И слеза у нее слетела с ресницы от этого движения и попала мне на руку.

- Потому что вам стало страшно… Вы не из-за него пришли, он вам на фиг не сплющился, а просто себя стало жалко… Потому что вам уже – сколько там – тридцать пять, не знаю, тридцать семь?.. А у вас так ничего и нет, в смысле там «женского счастья». А он вам – как чемодан без ручки – нести тяжело, а бросить жалко…

Не помню я. Может, я ей еще что сказала… А она меня ударила по лицу. Со всего размаха – ладонью – херакс! Я прямо в стенку вписалась, и еще затылком приложилась… А она развернулась и ушла.

И я поняла, что была права.


Пауза.
Он пришел пьяный, весь в каком-то дерьме. Валялся где-то что ли?..

И я подумала, что вот он, она тоже, мои предки – какие-то они все… не знаю… слабые. И несчастные. Вроде пыжатся, щеки раздувают, типа мы – крутые, все пироги, а ткни их мизинцем, и они разваливаются в труху…

Он сел на пол в коридоре, привалился к стенке и закрыл глаза. Он словно угадал, о чем я сейчас думала, или просто совпадение.

- Это шестидесятники сделали нас такими… Я долго ждал, когда все они сдохнут… а потом… потом я понял, что они всех переживут… включая тебя… Что ты думаешь, что ты, вы – дженерейшен, блядь, «Р» идущие вместе… за пепси… экстези и героином, байкеры-хуяйкеры, неферы, реперы, юные тупобритоголвые фашисты, мажорная золотушная молодежь… что вы все «новые люди», как у этого… как его?.. Ченышевского? Вы будете всегда – вечно юные… Хрен там!.. Вот мы – поколение идущее на хуй…

Он долго нес всякую пургу. Вот убей, я не верю, что это типа советская власть и тоталитарный, блин, режим, при котором они родились, сделал их такими. Ни фига даже подобного. Это что-то другое совсем… Но мне лень было додумывать.

Я пошла в ванную, набрала воды, почти волоком затащила его туда.

«Жизнь не удалась, но попытку защитали!» - всю дорогу повторял он и глупо смеялся.

Я стянула с него все его вонючие шмотки, и запихнула его в воду. Он был как большой ребенок.

Тогда я впервые на секунду, наверно, подумала, что когда-нибудь у меня тоже будет ребенок. И я буду его купать.

Он спекся. Теперь с ним можно было делать все, что угодно.

Я знала, что если захочу, он женится на мне. И никто мне не помешает.

Никто!


Только я уже не хотела. Я уже ничего этого не хотела.

Потому что я представила себе его маму. Их однокомнатную «хрущевку» в зассанном подъезде. Их семейный фотоальбом…

Наверное, я уже повзрослела…
Пауза.
Он спал, похрапывая с присвистом, свернувшись калачиком. Он был трогательный, несчастный, взрослый ребенок, слабый и беззащитный в этой жесткой игре – жизни.

Потому что жизнь – это не гамма на фанере, не опус Шопена даже, а…

В общем-то, он проиграл жизнь, он сам просекал все, но не мог ничего изменить.

А я уже не хотела помочь ему. Хотя мне тогда казалось, что я его еще люблю.

Кто виноват в том, что все так? Он сам? Его мать, воспитавшая его таким, учившая его всякой ненужной ерунде и музыке?

Не знаю! Думать об этом было скучно.

Я подоткнула одеяло со всех сторон – он ворочался, открыла форточку – в комнате воняло перегаром. Потом потихоньку оделась и вышла, и тихо прикрыла за собой дверь.

Ушла, чтобы больше не возвращаться…

Не возвращаться к нему, к родителям, в школу музыкальную, в детство, в ту жизнь, которая кончилась тогда для меня.

И началась другая, взрослая жизнь. Смешно так звучит: «взрослая жизнь»… По-дурацки.

На трамвае, потом на троллейбусе я доехала до края города, там поймала «Камаз».

Шеф все время что-то рассказывал – добродушный лысый дядька, было тепло, уютно, потрескивало радио - музыка какая-то веселенькая тренькала негромко, не помню какая…

Был вечер уже, огни в окнах… Большой город, в котором я родилась и выросла, остался позади. Но я даже не оглянулась. Мне не было жаль или грустно там, ничего такого.

Я только видела в боковом зеркале размытые, быстро удаляющиеся огоньки, пока не уснула, под бормотание водилы и похрюкиванье радио.

Потом много чего было… Я шарахалась – дай Бог! Автостопила с разными компаниями… и одна тоже. Куда меня только не заносило – чего только не повидала… Кое о чем лучше не вспоминать.

Проехала всю страну, потом – пол-Европы: Польша, Германия, Франция, Швейцария. В Европе прикольно, конечно. Но скучно как-то.

Родители меня искали. Я им звонила иногда. Редко. Потому что мне от них ничего не надо. А они никак не могут этого понять…

Однажды позвонила ему. А трубку взяла она. И я поняла, что у него все нормально – все по-старому.

Иногда… редко… я жалею, что не залетела тогда от него. Наверно, я хотела бы от него ребенка… Чтобы у него были тонкие кисти с длинными пальцами и такие же большие, серые умные глаза… И он стал бы музыкантом. Настоящим! Великим! Я знаю…

Да, я хотела от него ребенка… Потому что то, что я чувствовала к этому человеку – это было… это называется – Любовь! Лю-бовь… Это было – по-настоящему…


Короткая пауза.
Я знаю, что в моей жизни будет еще много любви.

Но тогда – это было в первый раз. И он был – первым. И это навсегда, и нельзя забыть…


Короткая пауза.
Где он теперь? Что с ним?..
Короткая пауза.
Надеюсь, ты жив-здоров… Как ты? Все настраиваешь пианино дурочкам, которых мучают музыкой?

Я благодарна тебе, за то, что ты был… (Усмехается.) Извини если что…

Будь счастлив, если сможешь.

Будь счастлив, неудавшийся музыкант, проигравший жизнь.

Будь счастлив, настройщик!


FIN.
Охраняется законом РФ «Об авторском праве и смежных правах».

Постановка и любое иное использование пьесы невозможно без согласия автора.



Леванов Вадим Николаевич

445017, г. Тольятти,

Молодежный бульвар, д. 22, кв. 68.

Тел. (8-848-2) 22-34-33 - дом.



89171378222 – моб.

E-mail: levanov@mail.ru

Коьрта
Контакты

    Главная страница


…Он был высокий худой, небритый и кажется слегка подшофе

Скачать 160.42 Kb.