• VII. Святая Евхаристия.
  • 1...Символы, образы и действительность.



  • страница18/22
    Дата14.01.2018
    Размер1.69 Mb.

    От издателя


    1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   22

    5. Елеосвящение.


    Святое Елеосвящение, которое зачастую объединяется с Покаянием в одно единое таинство, за исключением некоторых восточных провинций, начиная с XV века, так не развилось в таинство последнего Помазания отходящего в мир иной. В Византии в его совершении участвовало несколько священников, обычно семь. Таким образом следовали тексту Иак.5:14, который считается библейским обоснованием таинства Елеосвящения. Оно содержит чтение Священного Писания и молитвы об исцелении. Сами эти тексты совершенно однозначно исключают возможность магического истолкования действия; исцеление испрашивается только в единстве с покаянием и духовным спасением, а не как цель в себе. Результат болезни в данном случае не имеет значения, Елеосвящение символизирует Божественное прощение и освобождение из магического круга греха, страдания и смерти, в котором падшее человечество пребывает заключенным. Сжалившаяся над человеческими страданиями и собравшаяся помолиться о своем страдающем члене Церковь посредством священников просит облегчения, прощения и вечной свободы. В этом и есть назначение Елеосвящения.

    Погребение, которые некоторые византийские богословы также считали таинством, по своему значению не отличается от Елеосвящения. Даже в смерти христианин пребывает членом живого воскресшего Тела Христова, которым он становиться в Крещении и Евхаристии. На службу Погребения Церковь собирается для подтверждения этого факта, доступного только очам веры, но предчувствие которого, может ощутить каждый христианин, обладающий вызывающим преклонение правом жить в причастии грядущего Царства Небесного.




    VII. Святая Евхаристия.


    Одной из главнейших черт византийской цивилизации был консерватизм форм, сказавшийся на перспективах как мирской, так и церковной жизни и, совершенно особым образом, - на формах литургических. Тем не менее, хотя Византии было присуще открытое стремление сохранить все в прежнем виде, хотя общая структура евхаристических богослужений существует без изменений с первых столетий христианской веры, и хотя евхаристическое богослужение следует формам IX-го века, толкование слов и жестов изменялось и претерпевало существенное развитие. Консерватизм византийского богослужения оказался также исключительно важным для сохранения подлинного христианского lex orandi. С другой стороны, lex orandi довольно часто соединялся с платонизирующим и морализирующим символизмом, хотя со временем, преимущественно в XIV веке, во времена Николая Кавасилы и исихастов, в его рамках стало возможным вновь обратиться к первоначальному сакраментальному реализму литургического богословия.



    1...Символы, образы и действительность.


    Ранняя Церковь и святоотеческая традиция представляли Святую Евхаристию как тайну, в которой человек приобщается подлинному и реальному единству со Христом. Рассуждая о Евхаристии св.Иоанн Златоуст подчеркивает: "Христос присутствует и сейчас и действует сейчас же". Несмотря на платонические наклонности своей мысли св.Григорий Нисский тоже считает, что Евхаристия - это действительная мистерия "участия", принадлежность преображенному Телу Христову, семени нетления.
    Благодатным образом Он преподает Себя каждому верующему посредством Плоти, которая обретает свое существо в Хлебе и Вине, и соединяется с телами верующих для удостоверения того, что и сподобившийся таким образом единства с бессмертием человек станет причастным нетления. Он преподает эти Дары в благословении, при помощи которого Он претворяет качество природы этих видимых существ в бессмертное.
    Каждый христианин непрестанно стремится быть причастным этих источников бессмертия и единства:
    Для человека хорошо и благоприятно приступать к причастию ежедневно, - пишет Василий Великий, - и причащаться Святого Тела и драгоценной Крови Христа. Ибо Он ясно сказал: "Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную" (Ин.6:54). И кто бы сомневался в том, является ли часто случающееся причастие жизни - жизнью многократной? Сам же я причащаюсь четырежды в неделю: в день Господень, среду, пятницу и субботу, а также и в другие дни, если случится память какого-нибудь святого.
    Перед этим реалистичным и экзистенциальным евхаристическим богословием пастырские нужды, возникшие уже после императора Константина, поставили новые требования: стремительный рост приходов больших церквей привел к тому, что участие мирян в Евхаристии стало постепенно уменьшаться.

    Можно утверждать, что приведшие к такому развитию событий пастырские обстоятельства, по крайней мере, отчасти можно объяснить; ведь эсхатологическое значение Евхаристии предполагало мысль об оставлении мира, о замкнутой общине связанных между собой причастников. Когда же в империи Константина и Юстиниана Церковь и мир образовали единое нераздельное целое, то Святую Евхаристию стало необходимым оградить от толпы, перестающей быть народом Божиим. Более спорной в новом положении явилась все же рационализация богословия, с которой согласились некоторые толкователи Литургии. Они, как видно, стали объяснять Святую Евхаристию как систему символов, над которыми необходимо размышлять. Так, понемногу участие в таинстве стало замещаться интеллектуальным рассмотрением. Нет необходимости отмечать, что это новое положение было совершенно согласно с воззрениями Оригена и Евагрия Понтийского, в соответствии с которыми вера означает возношение мысли ко Господу, а литургическое действо есть символ этого вознесения.

    Так или иначе, но сильнее всего на то, что Евхаристию стали понимать символически, повлияли сочинения Псевдо-Дионисия. Упрощая последование Святой Евхаристии до одного лишь морального обращения, Псевдо-Дионисий призывает своих читателей обратиться к "высочайшим" размышлением:
    Оставим убогим те знаки, которые, как я сказал, прекрасно изображены в преддверии святыни; они достаточны, чтобы дать пищу для размышлений. Что необходимо нам - так это вернуться в созерцании святого последования от следствий к их причинам, и при помощи данного нам Иисусом света мы сподобимся размышлять над разумом постигаемыми реальностями, в которых ясным образом сияет благословенная благодать прообразов.
    Здесь Святая Евхаристия - только видимое следствие невидимого прообраза, и раздающий Святое Причастие священник "символически, ощутимым руками нашей разумной жизни образом, доступно нашим очам предлагает Самого Иисуса Христа". Таким образом, по мнению Дионисия Ареопагита, "последование Евхаристии и само участие в таинстве в их высочайшем значении символизируют наше единство с Богом и Христом". Ни в одном из дионисиевских сочинений не упоминается, что Евхаристия есть причащение Тела и Крови Христовых.

    Хотя у символизма Дионисия Ареопагита было только поверхностное влияние на само совершение Евхаристии, он стал очень популярным среди толкователей Литургии. Так, великий св.Максим Исповедник, использование которым термина "символ" было более реалистическим, чем у Дионисия, несмотря на это, все же систематически относит термины "символ" или "образ" к евхаристическому богослужению вообще и, в особенности, к евхаристической материи - хлебу и вину.

    В VIII веке этот символизм привел к серьезным богословским спорам, касавшимся Евхаристии (иных споров в то время в Византии и не было). Так, осудив употребление религиозных изображений иконоборческий собор 754 года провозгласил, что единственное дозволенное "изображение" Христа - данное Им Самим или евхаристическое Тело и Кровь. Это радикальное и ясное определение, основанное на давней традиции, было подлинным вызовом православным; многозначность ареопагитского богословия проявилась еще раз, и символизм оказался достаточно прояснен.

    Итак, защитники изображений, особенно св.Феодор Студит и патриарх Никифор, решительно осудили символизм. Феодор подчеркивает, что Святая Евхаристия не есть аллегория, но - сама истина; это "тайна в которой, выражается все Божественное милосердие". Согласно же патриарху Никифору, Евхаристия есть "Тело Божие", "одно и то же" с Телом и Кровью Христа, Христа, Который пришел спасти человеческую, плотскую действительность воплотившись и пребывая во плоти и после Своего преображения. "Что бы было тогда существом таинства, если бы плоть не была подлинной так, что мы видим ее исполненной Святого Духа?"

    Следствием иконоборческих споров стал византийский евхаристический реализм, который ясно отличался от терминологии Дионисия Ареопагита и обращался к христологической и сотериологической линии. В Евхаристии человек становится причастным преображенного человечества Христова, которое не есть "существо Бога", но человечество, сохраняющее существенное единство с человеком, и которое в его перспективе есть ястие и питие.

    Патриарх Никифор, в своем сочинении против Евсевия и Епифания (Contra Eusebium) особенно сильно осуждает оригеновское представление, согласно которому во Святой Евхаристии человек размышляет над существом, природой Бога и даже становится причастным Божественной природе. Патриарх Никифор и позднейшие византийские богословы единодушно считали, что Евхаристия есть преображенное, жизнеподательное, однако все же человеческое тело, воипостазировавшееся в Логосе и насквозь пронизанное Божественными энергиями.

    Для византийским богословов характерно, что в отношении Евхаристии они никогда не используют категорию "ousia " ("природа, существо"). Они не считают термины, подобные "metousiosiV" ("пресуществление"), подходящими для отображения евхаристической тайны. Обычно ими используется понятие metabolh, которое встречается в каноне св.Иоанна Златоуста, или динамические термины вроде metastoiceiosiV (изменение вещества Евхаристии) или metaruqmisiV ("переустройство"). О пресуществлении (transsubstantio, metousiosiV) говорят только авторитетные антилатинские сочинения XIII века, используя его как прямое заимствование из латинского. Первым же из православных богословов его стал употреблять монах Геннадий, но и в его случае усматривается непосредственное влияние латинской Церкви.

    Евхаристия не есть символ, над которым нужно размышлять внешним образом, но также и не внеположенная человечеству "природа", она есть сам Иисус, воскресший Господь: "И они рассказывали о происшедшем на пути, и как Он был узнан ими в преломлении хлеба" (Лк.24:35). Византийские богословы в своих размышлениях о Евхаристии исключительно редко ступали дальше вышесказанного; они верили в это реалистическое и сотериологическое утверждение того, что во Святой Евхаристии пребывает преображенное человечество Христа.

    При попытке понять византийское представление о Святой Евхаристии в целом, все же очень важно помнить, что представление о Евхаристии как образе или символе резко отвергалось. В своих глубинах Евхаристия оставалась тайной, которой причащаются как яству и питию, но которая недоступна человеческим очам. Материя таинства считалась лишь покровом, за исключением момента произнесения установительных слов и непосредственного причащения, в противоположность же средневековому латинскому благочестию Дарам как таковым никогда не "поклонялись" вне Литургии. Святая Евхаристия ничего не может открыть зрению - ведь она единственно Небесный хлеб, а зрению доступны иная форма откровения - святые иконы. Возможность испытать откровение мы получаем в византийском иконостасе; Христос и святые предстают там именно для того, чтобы быть созерцаемы и поклоняемы. "Христос не показывается в Святых Дарах, - пишет Леонид Успенский, - Он преподается, показывается же Он на иконах. Видимая составляющая реальности Святой Евхаристии есть образ, который ни воображение, ни созерцание Святых Даров не может заменить."

    Как следствие иконоборческих споров, византийское евхаристическое богословие сохранило и еще более подчеркнуло тайну и сокрытую природу центрального литургического действия Церкви. В то же время, евхаристическое богословие утверждало, что Святая Евхаристия была по существу трапеза, в которой можно было участвовать лишь вкушая и пия, поскольку Бог, ведущий человечество к воскресению, воспринял полноту нашего человечества со всеми его психическими и физическими действиями.

    В ходе полемики с Римской Церковью у византийских богословов была хорошая возможность высказать свое мнение по поводу практики применения пресного хлеба в качестве евхаристического. Начавшиеся с XI века споры об опресноках строились обычно на аргументах, которые по своему характеру были чисто символическими. Греки, к примеру, утверждали, что используемый для Евхаристии хлеб должен быть квасным, чтобы символизировать одушевленное человечество Христа, тогда как практика использования в Римской Церкви опресноков указывала на аполлинаризм, отрицавший наличие во Христе человеческой души. Спор обнаружил также, что евхаристический хлеб понимался в Византийской Церкви исключительно как являющийся единой природы с человечеством, в то время как в римском средневековом благочестии подчеркивалась его сверхматериальность или его неотмирность. То, что использовался обыкновенный хлеб, который был подобен употреблявшемуся в ежедневной трапезе, являлось знаком подлинного воплощения: "Что есть "хлеб насущный" (из молитвы Отче наш), - спрашивает Никита Стифат, - если он не одного вещества с нами? А одного с нами вещества хлеб не есть что-либо иное, как Тело Христово, которое стало одной с нами природой посредством Его человеческой плоти".

    Византийские богословы отнюдь не считали, что в таинстве Святой Евхаристии вещество хлеба каким-либо образом становится иным веществом - Телом Христовым, но полагали, что этот хлеб является "типом", формой человечества, нашего человечества, которое стало преображенным в человечестве Христа. Евхаристическое богословие занимало центральное место в богословских спорах XIV века именно потому, что основным обсуждавшимся вопросом был спор между представлением об автономном человеке и отстаиваемым исихастами обожении. Хотя великий Николай Кавасила был все еще связан старым символизмом Дионисия Ареопагита, он все же преодолел опасности номинализма. Он и св.Григорий Палама однозначно считали, что Святая Евхаристия есть таинство, которое не только "представляет" жизнь Христа, предлагая ее в качестве объекта нашего созерцания; Евхаристия есть время и место, когда обоженное человечество Христа становится нашим достоянием. Николай Кавасила пишет следующим образом:


    Он не только облекся плотью, но воспринял также и душу, и разум, и волю и все человеческое так, чтобы Он смог соединиться со всем нашим существом, смог проникнуть во все наше существо и смог сорастворить нас в Себе, соединяя Свое с нашим... Ибо потому, что мы не имели возможности возвыситься и причаститься того, что Его, Он сходит к нам и причащается того, что есть наше. И так, в точности Он изменяет воспринимаемое, что подая нам от нас же воспринятое, Он подает нам Самого Себя. Сподобившись причащения плоти и крови Его человечества, мы в свои души воспринимаем и самого Бога - божественные Плоть и Кровь и божественные же душу, разум и волю, как и все Его человечество.
    Итак, последнее слово византийского богословия о Святой Евхаристии есть понимание таинства антропологически и сотериологически. Рассуждая о Евхаристии византийские богословы отталкивались не от Хлеба как хлеба, но от Хлеба как человека. Хлеб и вино предлагаются как Святые Дары единственно потому, что Логос воспринял человечество, и они изменяются и обоживаются силою Святого Духа, как и Христово человечество преобразилось через Крест и Воскресение. Это становится понятным из вышеприведенной мысли Николая Кавасилы, и в этом же состоит смысл евхаристического канона св.Иоанна Златоуста: "Ниспосли Духа Твоего Святого на нас и на эти предлежащие дары,.. и сделай этот хлеб святым Телом Христа Твоего,.. а что в этой чаше, святой Кровью Христа Твоего... Чтобы быть причащающимся, в трезвение души, во оставление грехов, в приобщение Святого Твоего Духа, во исполнение Царства Небесного...".

    Согласно Кавасиле, единственное сравнимое с новым человечеством таинство, Святая Евхаристия - "единственное из таинств восполняющее остальные..., поскольку прочие не могут быть восприняты вне Евхаристии". Христиане участвуют в ней постоянно, ибо "это целостное таинство на все случаи, и нет ничего такого, в чем участвующие в этом таинстве нуждались бы, и что оно не могло бы дать несравненным образом". Евхаристия также есть "величайше возвеличенный брак, в котором Всесвятой Жених берет в жены Церковь, Свою невесту". Святая Евхаристия - как раз то таинство, которое действительно претворяет человеческое общество в Церковь Божию, и потому оно есть, как мы далее увидим, высший критерий и фундамент церковного здания.





    1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   22