страница19/22
Дата14.01.2018
Размер1.69 Mb.

От издателя


1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   22

2. Евхаристия и Церковь.


Lex orandi в Византии постоянно сохранял экклезиологическое значение Святой Евхаристии, о чем позднее свидетельствуют представители основных течений традиционного богословия. Так произошло независимо от того, что эллинистические космологические представления подвергли сомнению значение Евхаристии, рассматривая его в системе символизма, предполагавшего в качестве цели визуальное созерцание индивидуума. В споре об опресноках византийская сторона подчеркнула, что Святая Евхаристия есть в подлинном смысле пасхальное таинство, в котором наше падшее человечество изменяется в преображенное человечество Христа - Нового Адама, а реализуется это преображенное человечество в Теле Церкви.

Характерными же антропологическими чертами византийского евхаристического богословия, бесспорно, являются понятия синергии и единства человечества.

Только в том случае, если рассматривать этот вопрос в свете греческого учения о синергии, можно понять, почему эпиклеза считалась в Византии столь необыкновенно важной частью Литургии (споры об этом между греческими и римскими богословами происходили в XIV-XV вв). Из текста эпиклезы, в том виде, в котором она представлена в евхаристическом каноне различных Литургий Восточной Церкви, становится ясным, что таинство исполняется по молитве всей Церкви ("просим, молим и умоляем..."). Однако это отнюдь не исключает мысль, что произнося установительные слова епископ или священник действуют in persona Christi, как утверждали богословы Римской Церкви, только при этом представление Римской церкви лишается своей силы: внимание с "власти" священника в совершении таинств перемещается на задачу всего богослужебного собрания.

В главах своего известного толкования Литургии Николай Кавасила защищает эпиклезу и превосходно доводит до сознания читателей, что все таинства совершаются через молитву. В качестве примеров он приводит ссылки на благословения таинства Миропомазания, а также на молитвы рукоположения во священника, Исповеди и Елеопомазания. Он пишет так: "Получив учение от святых апостолов и их последователей, святые отцы следовали традиции, в соответствии с которой таинства получают свою силу через молитву; все таинства, как я уже показал, и особенно Святая Евхаристия".

Подчеркнутая сила молитвы в отношении таинств, тем не менее, не содержит взгляда ex opera operantis, или о том, что действенность таинства находится в зависимости от достоинства совершителя. "Тот, кто ежедневно приносит жертву, - продолжает Кавасила, - есть только служитель благодати Божией. Он не привносит в нее ничего своего; он не осмелился бы ничего сделать или сказать по своему представлению или уму... Благодать совершает все, священник же - лишь служитель Церкви, совершающий свое дело по благодати. Да, и на свое служение он ставится никак не по собственному достоинству."

Таинство Церкви, совершенно исполняющееся во Святой Евхаристии, преодолевает напряжение, рождающееся между молитвой и ответом, природой и благодатью, божественным и человеческим, поскольку именно Церковь как Тело Христово есть общение Бога и человека. В ней не только присутствует и действует Бог, но и само человечество становится совершенно достойным Бога и соответственным изначальному Божественному плану о себе. В таком случае, молитва становится актом связи, в котором нет места сомнению, слышит ли Бог молитву. Другими словами, этот конфликт, это "сомнение", отделенность и греховность продолжают присутствовать в жизни каждого члена Церкви, но лишь в меру той неполноты, в соответствии с которой он воспринял Божественное соприсутствие, и сам отказывается от вхождения в него. Тем не менее Божественное присутствие есть "новый завет в Моей Крови" (Лк.22:20), и Бог его не отнимет. Так, все христиане, считая и епископов и священников являются грешниками, молитвы которых могут быть и не услышаны, но когда они собраны вместе во имя Христово, как Церковь Божия, тогда они вступают в Новый Завет, в котором Бог вечно участвует через Своего Сына и Святого Духа.

Как связь и синергия Бога и человека, Святая Евхаристия есть молитва, которая во Христе адресованная Отцу и исполняющаяся схождением Святого Духа. Поэтому-то эпиклеза и есть полнота совершения Евхаристии, подобно тому как Пятидесятница есть исполнение Божественного плана спасения - ведь спасение есть результат действия всей Святой Троицы. Точно также и все понятие синергии основывается на пневматологической перспективе Евхаристии: именно Святой Дух делает действительным присутствие Христа во времени между его первым и вторым пришествиями. Тогда Божественное действие не направлено на людей насильно, но предоставляет им возможность добровольно воспринять его. Открываясь людям таким образом, Бог в подлинном смысле освобождает их.

Во все времена византийские богословы считали Евхаристию, не только преложением хлеба и вина, но и средоточием сотериологической и триадологической тайны. Те, кто придерживался дионисиевского символизма, подходили к Евхаристии с эллинистической точки зрения иерархически устроенного космоса и считали ее центром спасения, достигаемого посредством мистического созерцания. Однако, и по их мнению, спасение касалось всего человечества и судьбы всего мира в целом, те же, кто держался более библейского представления о человеке и более христологического понимания истории, считали Евхаристию ключом к экклезиологии. Для них Церковь была прежде всего местом, где Бог и человек встречаются во Святой Евхаристии, и потому Евхаристия становилась критерием всего церковного устройства и вдохновляющим началом ответственности всех христиан и всего происходящего в этом мире. В обоих случаях, Святая Евхаристия понималась в ее космологическом и эсхатологическом измерении, которое утвердилось в последовании византийского анамнезиса: "Твоя от Твоих, Тебе принося о всех и за вся."

Одно из представлений, то и дело встречающихся в византийских символических истолкованиях Евхаристии, указывает на то, что храм, в котором совершается евхаристическое богослужение, есть образ нового, преображенного космоса. Это представление довольно часто встречается в сочинениях ранних богословов и позднее, в сочинениях св.Макисма Исповедника и у Симеона Солунского. Вне всякого сомнения именно оно вдохновляло архитекторов, создававших Святую Софию в Константинополе, прообраз всех храмов Восточной Церкви, основной геометрической темой которых был круг. В неоплатонической традиции круг, символ полноты, есть обычный символ Бога. Бог отражается в Своих творениях, когда они возвращаются в первозданное состояние:

"Он очерчивает их области вокруг, и Сам становится прообразом созданных Им существ", - пишет Максим, продолжая, - "Святая Церковь есть образ Божий, поскольку она, как и Сам Бог, объединяет верующих ". Поэтому Церковь и как общество, и как здание является знамением нового времени, эсхатологический вестник нового творения, тварный космос, возвращенный в его первоначальную целостность. Св.Максим Исповедник совершенно ясно пользуется прообразами и категориями своего времени, чтобы выразить полноту грядущего мира. Его толкование литургического богослужения "никак не восприятие таинства Литургии, но введение в таинство, исходной точкой которого является сама Литургия".

Тем не менее, представление о том, что Святая Евхаристия есть предзнаменование эсхатологического исполнения, наиболее отражено именно в евхаристическом каноне византийской Литургии. В нем второе пришествие Христово представляется как событие, которое уже исполнилось: "Вспоминая же эту спасительную заповедь, и все, ради нас бывшее: Крест, гроб, тридневное Воскресение, на небеса Восхождение, одесную сидение, второе и славное пришествие, Твое от Твоих, Тебе принося о всех и за все".

Эсхатологическая природа таинства Святой Евхаристии, нашедшая яркое выражение в Литургии, в действующем в рамках Литургии религиозном искусстве и комментариях всех богословских школ, дает объяснение убеждению византийских христиан, в соответствии с которым, Церковь есть Церковь в полной мере в Евхаристии, а Евхаристия, в свою очередь, есть высший критерий и печать прочих таинств. Византийские богословы вполне согласны с Псевдо-Дионисием, когда он говорит о Евхаристии как о "таинстве таинств" и "средоточии" любого другого таинства. В своих сочинениях они дают убедительные свидетельства центральной места Евхаристии в жизни Церкви. "Это конечное таинство, - пишет Кавасила, - ибо его невозможно ни превзойти, ни добавить к нему чего-либо". "Единственное из таинств - Евхаристия восполняет прочие таинства..., поскольку без нее они не способны достичь окончательного вхождения (соединения с Церковью)."

Симеон Солунский конкретно связывает эту мысль с отдельными таинствами. Рассуждая, к примеру, о таинстве Брака он пишет, что молодожены "должны быть готовы к принятию Святого Причастия, чтобы венчание их было достойно и брак их стал бы действительным". Он уточняет, что Святое Причастие не преподается тем, чей брак не является достойным в соответствии с церковными правилами, и потому не есть в собственном смысле таинство, а лишь "добрая дружба".

По этой причине, у каждой местной общины, где совершается "божественная литургия" Евхаристии, имеются признаки подлинной Церкви Божией: единство, святость, кафоличность и апостоличность. Ни у какого иного человеческого собрания не может быть этих признаков, поскольку они - эсхатологические признаки, которые Божественный Дух дает общине. По той причине, что каждый приход строится на Евхаристии и вокруг нее, он не есть просто часть универсального народа Божия. а - предуказанная во Святой Евхаристии полнота Царства Небесного. Царство же Небесное никогда не может быть отчасти единичное, а отчасти кафолическое. О частичности можно говорить лишь в том смысле, в какой степени члены Церкви как индивидуумы восприняли подаваемую им полноту (они ведь являются ограниченными, ибо принадлежат "ветхому Адаму"), в Теле же Христовом, которое неделимо, Божественно и преображено нет места частичности.

Литургическое устройство и канонический закон Византии стремились сохранить объединяющую и кафолическую природу Евхаристии. Они определяли, что на одном престоле не может совершаться более одной Литургии в течение одного и того же дня, подобным же образом, ни священник, ни епископ не могут совершать Евхаристию дважды в день. Были бы практические соображения сколь угодно значительными, но при посредстве этих правил выражалось стремление, хотя бы по названию, сохранить Евхаристию как собрание, в котором "все они были единодушно вместе" (Деян.2:1). Всем необходимо быть собранными у одного и того же престола, вокруг одного и того же епископа, в одно и то же время, поскольку един Христос, одна Церковь и одна Святая Евхаристия. Понятие, согласно которому Евхаристия есть таинство объединяющее всю Церковь, непоколебимо сохранялось в Восточной Церкви и препятствовало возникновению разнообразных месс, служащих различным нуждам и совершаемых без пения и каждения - "разоблаченных" месс. Во все времена в Византии евхаристическое богослужение сохранялось как праздничное событие, праздник, в котором принимала участие, по крайней мере в принципе, вся Церковь.

Как у выражения единства и целостности Церкви у Святой Евхаристии служила также высочайшей богословской нормой церковного устройства. Местная община, в которой совершается Евхаристия, не считалась только частью всеобщей организации, но - всецелым Телом Христовым, которое исполняется в таинстве Святой Евхаристии и которое охватывает собой единство всех святых, живых и усопших. Такое явление считалось достаточным основанием для географического распространения христианства, но это означало и другое. С богословской точки зрения, это таинство есть знамение и реальность эсхатологического пришествия Царства Божия. Поэтому и епископское служение, являющееся средоточием этой реальности, представляется, в первую очередь, как таинственное служение, а перспективы иных служений, таких как духовное руководство и учение, видятся основанными именно на этом первосвященническом служении в местной общине, а никак не на идее принадлежности епископа к универсальной апостольской коллегии. Епископ в таинстве Святой Евхаристии является, прежде всего, иконой Христа. "Господи Боже наш! - говорит вторая молитва посвящения во епископа, - Ты по домостроительству Своему положил нам в наставники сострадальцев, восседающих на престоле Твоем, к принесению жертвы Тебе и предстоянию перед лицом всего народа Твоего. Ты, Христе, сотвори убо и сего, пришедшего в домоправители первосвященнической благодати, в последователи Твоего, истинного Пастыря прообраза ".

Итак, согласно Псевдо-Дионисию, все степени священнической иерархии от первой до последней содержаться в "первосвященнической", и в ней, таким образом, оказываются исполненными все стадии посвящения. Симеон Фессалоникийский, в свою очередь, определяет епископский авторитет в контексте его сакраментальных функций. В категориях Симеона, епископ есть лицо, совершающее все таинства: Крещение, Миропомазание, Евхаристию и рукоположение во священники; он есть лицо "через которого исполняются все церковные служения". А Святая Евхаристия есть высочайшее явление Божие во Христе, и потому не может быть иного высшего и необходимейшего священнического служения, кроме того, которое дает своему носителю право совершать Евхаристию. Именно осознание центральности Евхаристии и того, что полнота тела Христова осуществляется в ней, в также, что понимание епископского служения как высшего в Церкви, послужило главным основанием той оппозиции, в которую встала Византия в отношении богословских течений, утверждавших служения превышающие даже епископское. Согласно византийским богословам, не может быть такого авторитета, который по "божественному установлению" обладал бы властью, простирающейся и над Евхаристией, и над вводящим единую общину в евхаристическое празднование епископством.

Практика Византийской Церкви в отношении Евхаристии не всегда последовательно следовала вышеизложенной внутренней экклезиологической логике. Историческое развитие епископского служения привело к тому, что епископы частично лишились связи с исконно им принадлежащей сакраментальной стороной жизни Церкви. Очевидно, начиная с IV века епископы практически постоянно делегировали совершение Евхаристии пресвитерам, а епископское служение de facto стало частью более широких правительственных структур (губернии, патриархаты). И все же всегда главнейшие богословские и экклезиологические моменты подчеркивались и вновь наделялись силой, когда они подвергались прямым нападкам. Благодаря этому они и сохранялись в числе норм, которые для византийцев определяли традицию кафолической Церкви.




1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   22