• 1. Церковь и общество.



  • страница20/22
    Дата14.01.2018
    Размер1.69 Mb.

    От издателя


    1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   22

    VIII. Церковь в мире.


    Христиане были христианами только по той причине, что Христианство принесло им свободу от смерти. Если нужно дорогу к сердцу Восточного христианства, то необходимо присутствовать на пасхальной Литургии, ибо все прочие богослужения являются лишь ее отражениями. Три слова пасхального тропаря, пасхального гимна, которые тысячи раз восклицаются победно-радостным гласом, которые восклицаются почти в экстазе, и из которых рождается мистическая радость, - "Смертию смерть поправ" являются величайшей вестью Византийской Церкви. Именно пасхальная радость изгнания древнего, гнетущего человека ужаса, обратила к себе толпы людей и сохранила их верность. Именно этот радостный Символ веры и был переведен на все восточные языки, и при этом никогда не утратил своей силы. Именно эта веры приобрела материальное свое выражение в иконе таким образом, что даже если художник не отличался особенными талантами, человеческие недостатки не могут заставить поблекнуть значение этой радостной мистерии.
    Эти слова светского историка Henry Gregoire'а особенно хорошо отражают то, что мы пытались раскрыть выше - Византийское христианство как опыт. Был ли византийский христианин богословом, монахом или обыкновенным мирянином, он знал, что его христианская вера не есть послушное приятие представляемых соответствующими авторитетами рациональных положений. Она основывалась на свидетельствах, которых он лично сподобился в Литургии Церкви и сакраментальной жизни, также, как и в неотделимых друг от друга молитве и созерцании. Этот опыт, который не есть ни физический, ни эмоциональный, ни рациональный обозначают понятием гнозис или понятием "духовных очей" и внутренней "уверенности". Утверждение же, что ни один христианин не может достичь этого знания, преп.Симеон Новый Богослов считал величайшей ересью.

    Независимо от того, согласимся ли мы с Владимиром Лосским в его утверждении, что "богословие, некоторым образом, мистично", или отнесемся с подозрением к "обязательной" византийской мистике, останется совершенно ясным, что определение Христианства как "опыта" ставит следующую проблему: как мы сможем засвидетельствовать о нем миру в словесных выражениях и определениях, нашими действиями и поведением, и, наконец, каким образом он проявляется в качестве практической ответственности. С точки зрения западных христиан, Восточная Церковь часто представляется сосредоточенной на потустороннем. И это - правда, что по сравнению с Восточной, Западная Церковь традиционно была более заинтересована в организации общества и в определении истины Христианства и ее сообщении людям в легкодоступных терминах и конкретных, нормативных правилах образа действия и поведения. Если же попытаться критически подойти к этой проблеме византийского богословия, то мы окажемся перед одним из важнейших вопросов христианской жизни и антропологии: окажемся перед необходимостью рассмотреть связь, существующую между безусловной Божественной истиной и относительной наблюдательностью и способностью к действию тварного и падшего человека.





    1. Церковь и общество.


    Грандиозной мечтой византийской цивилизации было возглавляемое кесарем и находящееся под духовным руководством Церкви всемирное христианское общество. В этой идее совершенно отчетливо в одной единственной общественно-политической программе соединились универсализм Римской империи и христианской Церкви. Программа эта основывалась на уже обсуждавшихся выше, богословских предположениях о человеке: человек по природе богоцентричен во всех перспективах его жизни, и ответственен за судьбу всего мира. До тех пор, пока христиане подвергались преследованиям, это библейское утверждение оставалось лишь предметом веры, должным исполниться в конце времен и предугадывающимся в таинствах, но обращение в Христианство императора Константина в одно мгновение сделало его конкретной и вполне достижимой целью. Первоначальный энтузиазм, с которым Христианская Церковь восприняла покровительство императора, никогда систематически не был рассматриваем в контексте природы и задачи государства или любой другой мирской организации в жизни падшего человечества. В этом и есть трагедия византийской системы: она предполагала, что государство как таковое способно стать всецело христианским.

    Официальная версия византийского общественного идеала оказалась представленной известным текстом шестой новеллы императора Юстиниана:


    Всевышняя благость сообщила человечеству два величайших дара - священство и царство; одно заботится об угождении Богу, а другое о прочих предметах человеческих; оба же, происходя из одного и того же источника, составляют украшение человеческой жизни. Потому нет важнейшей задачи для государства, как благоустроение священства, которое со своей стороны служит им молитвою о них Богу. Когда и Церковь со всех сторон благоустроена, и государственное управление держится твердо путем законов, направляет жизнь народа к истинному благу, то возникает добрый и благотворный союз, столь вожделенный для человечества.

    Согласно Юстиниану царящая между предметами божественными и человеческими "симфония", созвучие, основывалась на факте Воплощения, соединившем Божественную и человеческую природу таким образом, что личность Христа стала единственным источником как мирской, так и церковной иерархии. Основная ошибка такого образа мысли заключалась в предположении, что идеальное человечество, которое через Воплощения было достигнуто в Иисусе Христе, можно в достаточной степени реализовать и в Римской империи. На самом же деле, теократическая мысль Византии основывалась на некоей "исполнившейся эсхатологии", как если бы Царство Божие уже пришло в силе, а империя являлась бы проявлением этой силы в мире и истории. Разумеется, византийская христианская мысль признавала реальность как личного, так и общественного зла, но, тем не менее, согласно официальной философии законодательства, она предполагала, что это зло можно в достаточной степени сдерживать подчинив всю "экумену" власти одного императора и духовной власти Вселенской Православной Церкви.

    Как законы империи, так и церковная гимнография прославляют значение всемирной империи как промыслительного дара. Так, исполнение во Христе прямой связи между вселенской властью Рима и человечеством прославляет Рождественское песнопение, которое считается принадлежащим перу жившей в IX веке монахини Кассии. Pax Romana отождествляется здесь с Pax Christiana:
    Во время единоначальствия Августа на земле, прекратилось разделение человечества; и вочеловечением Тебя от Чистой, упразднилось служение многим богам. Под единым города стояли, и народы веровали в единое Божественное владычество. Как по кесареву повелению переписали людей, так и мы, верные, надписались во имя Твоего, вочело­вечившегося Бога нашего, Божество.. Велика милость Твоя, Господи, слава Тебе.
    Еще в 1397 году, когда византийцы стояли уже у порога политических катастроф, они все еще считали вселенскую империю необходимым основанием христианского универсализма. Когда Московский Великий князь Василий испрашивал у патриарха Антония IV разрешения русским, при сохранении поминовения патриарха, отказаться от литургического поминовения кесаря, Антоний отвечал ему: "Невозможно, чтобы у христиан была Церковь, но не было империи, ибо Церковь и империя образуют великое единство и общину, и они неразделимы."

    Идея христианской универсальной империи предполагала также, что на кесаря возлагались обязанности защитника веры и свидетеля Божественного милосердия к людям. Так, согласно Эпанагогии - своду законов IX в. "обязанностью кесаря было благодетельствовать, почему его и именуют благодетелем. В случае же, если он не в состоянии исполнять эту обязанность, он лишается императорского достоинства". Такое устройство означало собой искреннюю попытку увидеть человеческую жизнь во всей ее полноте во Христе. Она не допускала возможности никакого раздвоения между духовным и материальным, священным и мирским, частным и общественным или теоретическим и этическим, но видела известную полярность между божественными предметами, под которыми, по существу, понимали сакраментальное единство человека с Богом, и предметами сугубо человеческими. Однако целью упомянутой симфонии было доминирование между ними в рамках одного единственного христианского общества, в котором как Церковь, так и государство, сотрудничали в целях сохранения веры и построения общества, основанного на милосердии и гуманности.

    Повсеместно преобладающее в Византии представление о задаче христианина в мире отражает глубинное убеждение Халкидонского Собора, что в Боговоплощении Сын Божий совершенным образом воспринял человечество, поэтому Христианство видели ведущим к преображению и обожению всего человека. Как мы уже видели, обожение в качестве живого опыта доступно не только в грядущем Царстве Небесном, но уже в этом времени. И византийская экклезиология и политическая философия Византии полагали, что в Крещении, человек становится причастным этому опыту, изменяющему не только душу, но всего человека, делая его членом Царства Божия уже в этой жизни.

    Характерной чертой Восточного Христианства в его этических и общественных позициях, ясным образом, было и то, что человек представлялся уже искупленным и преображенным во Христе, в то время, как Латинское христианство рассматривало современное состояние человечества куда более реалистично и пессимистично: хотя человек и искуплен, и оправдан в очах Божиих Крестной жертвой, он все же остается грешным. Поэтому главная задача Церкви представлялась как выработка критериев мысли человека и правил его поведения, которые помогали бы ему одолевать греховное свое состояние и вели бы его по пути доброделания. На основании именно таких предположений Церковь рассматривалась, главным образом, как в мире укорененный институт, который служит миру и свободно использует для руководства грешным человечеством имеющиеся в миру возможности, такие, как законы, служебную и административную власть.

    Противоречие между созданными папизмом средневековыми построениями и господствующими в экклезиологической мысли Византийского Востока эсхатологическими, экзистенциальными и трансцендентными представлениями помогает нам понять историческую судьбу Востока и Запада. На Западе Церковь развивалась как сильный институт, на Востоке же она представлялась, прежде всего, как сакраментальный (или мистический) организм, отвечающий божественным предметам, и имеющий потому ограниченные институциональные структуры. Структуры власти Церкви: патриархаты, митрополии и прочая бюрократия (за исключением основной трехчастной иерархии каждой поместной Церкви: епископ, священник, диакон) вырабатывались государством, и за ними не усматривалось божественного происхождения.

    Эта частичная уступка институциональной стороны Христианства претензиям империи хотя и помогла Церкви сохранить сакраментальные и эсхатологические представления без изменения, однако заключало в себе и серьезные опасности. Позднее Восточная Церковь могла заметить, что государство не всегда оправдывало оказанное ему доверие, но отчетливо воспринимало демонические черты.

    Тем не менее, на протяжении всего Византийского периода "симфония" Юстиниана действовала лучше, чем можно было бы ожидать. Несколько наиболее свойственных черт империи в большей своей части основывались на мистическом и потустороннем характере Византийского Христианства. Например, личная власть кесаря понималась как некое харизматическое служение: властитель был во власти не людей, но Бога. Именно поэтому византийское наследование короны не определялось никакими законами. И строгий легитизм, и демократические выборы рассматривались как значительные ограничения Божественной свободы в назначении избранного.

    Вполне очевидно, что представление о государственной власти, основанное на харизматичности, не было ни политически реалистичным, ни действенным. Часто происходили "ведомые Промыслом вступления на престол" и политические отношения только в исключительных случаях были ровными. С политической же точки зрения византийское устройство императорской власти было чистейшей утопией. Хотя империя и была вселенским эквивалентом кафолической Церкви, она никогда не достигла универсализма. Хотя империя и представлялась отражением небесной божественной власти, ее история была полна кровавых переворотов, войн и, по обычаю всех средневековых государств, общественных беззаконий. Как всегда и везде, не было возможности согласовать идеалы христианской веры с методами легализма и институционализма; они подавали надежды лишь отдельным подвижникам веры и служили стимулом тем, кто пытался вести человека ближе к идеалу, жизни во Христе, которая стала возможной для человека. Византийцы сами, по крайней мере внутренне, обнаруживали осознание такого положения дел оказывая величайшую честь святым. В них они видели божественный свет, просвещающий мир, обратившийся в Христианство только в теории, но на практике очень мало изменившейся с первых времен христианской веры. Основанные среди общественного устройства Византии монастырские общины, по крайней мере, лучшие из них, удалялись от мира для провозглашения того, что Царство Божие еще не от мира. Тем самым они напоминали о том, что между Богом и миром не может быть установлена реальная, постоянная "симфония", созвучие, а только лишь нестабильное, динамическое напряжение.

    Напряжение это, на самом деле, означает имеющееся в человеке противоречие между "ветхим" и "новым Адамом". Выраженное в терминах общественной этики именно оно исключило ясные схемы и легалистические абсолютности и, тем самым, препятствовала полному отождествлению Церкви с какой бы то ни было определяемой в политических или социологических терминах институцией. Однако, довольно часто это напряжение истолковывали в смысле платонического и манихейского дуализма, и тогда оно означало полное снятие с Церкви всякой общественной ответственности. Временами же такая позиция приводила к тому, что государство воспринимало на себя задачу Церкви, и тогда только одни монахи продолжали свидетельствовать о непреодолимом противоречии и напряжении между Царством Божиим и царством кесаря.




    1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   22