страница2/25
Дата14.03.2019
Размер4.31 Mb.

Поѣздка въ обонежье и корелу


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25


С. 16

поры, пока нечего будетъ ловить, пока горькимъ опытомъ не дойдутъ до того, что придется подумать объ искусственномъ распложеніи рыбы.


VI.
Самъ по себѣ Шлиссельбургъ свой вѣкъ отжилъ и ровно никакого значенія не имѣетъ, развѣ лишь какъ резервъ для Петропавловской крѣпости. Какъ транзитный пунктъ онъ также особеннаго значенія не имѣетъ и притомъ потому именно, что находится всего въ 62 верстахъ отъ Петербурга. Тѣмъ не менѣе городъ или, вѣрнѣе, самая набережная оживлена; толкутся, ругаются; параходчики условливаются съ судохозяевами, а потому набережная есть царство могарычей, а слѣдовательно и, обязательно выстроенныхъ для означенной цѣли, кабаковъ и трактирчиковъ, сильно смахивающихъ на простыя «заведенія». Жизнь выработала здѣсь особую профессію, особый разрядъ людей — сводчиковъ. День деньской бродитъ сводчикъ по набережной, заѣзжаетъ часто и на самое устье, чтобы справиться, кто хозяинъ идущей барки и между разговорами разузнать, не понадобится ли буксиръ. По большей части сводчики — бывшіе засѣдатели и то чиновничество, что встрѣчалось, бывало, лишь въ уѣздныхъ городахъ; всѣ судохозяева имъ знакомы; хозяинъ для нихъ — Илья Ивановичъ, Федоръ Петровичъ; для хозяина они — Фаддѣичъ, Мосѣичъ, а то такъ и запросто «чортъ корявый, строка» и т. п. Съ бурлаками-судорабочими сводчики друзья-пріятели, пьютъ, гуляютъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ и «подъяфериваютъ дѣльце». За все, про все — косушка, гривенникъ, а подъ добрую руку, да въ счастливый часъ и двугривенный и съ судохозяина и съ пароходчика. Интересенъ


С. 17


тотъ фактъ, что нашъ россійскій «производитель» никогда, ничего и никому не продастъ изъ первыхъ рукъ, безъ помощи третьяго лица, сводчика; вѣчно боится онъ проторговаться и потому вѣчно попадается въ лапы голоднаго, изворотливаго и съ нищеты мошенничествующаго барышника. Намъ случилось разъ въ Воронежской губерніи, въ огромномъ торговомъ селѣ Уразовѣ наблюдать за пшеничною торговлею; ѣдетъ мужикъ въ село съ 2—3 мѣшками пшеницы, а на пригоркѣ уже ждутъ этого желаннаго гостя человѣкъ 5—6 барышниковъ, которыхъ погоня за грошовою наживою выгнала на встрѣчу производителю за 4 версты отъ Уразова; начинаются увѣщанія или, какъ говорятъ, «улещанія», зазыванія, ублажанія, иногда тычки, пинки, на которыя «производитель» нашъ такъ не обидчивъ, иногда въ загривокъ и въ шапку накладутъ «производителю» и въ концѣ концевъ завоюетъ «производителя» наиболѣе ловкій барышникъ и гдѣ волокомъ, а гдѣ по грѣшности и подзатыльникомъ загонитъ его къ своему «давальцу» на дворъ; у всякаго купца-ссыпщика есть 2—3 подручныхъ барышника, которые и кормятся вокругъ своихъ давальцевъ. Глядь — копѣйкою, а то и двумя получилъ «производитель» меньше базарной цѣны, такъ какъ этотъ его недочетъ пошелъ за труды барышнику. «Да вы бы, говорю, прямо къ купцу во дворъ ѣхали»... «Та вінъ не пріймае!» И дѣйствительно купецъ отъ нихъ товара не приметъ, а если и приметъ, то затѣснитъ, обмѣряетъ, надуетъ — поневолѣ изъ подъ барышника торговать покажется болѣе выгоднымъ. А то еще есть и такіе, что на мой вопросъ, отчего они не продаютъ сами хлѣба, отвѣчали: «не сміймо — бо вінъ купецъ богатій, и ми чоловікі». И въ Уразовѣ, и въ Шлиссельбургѣ — та же исторія; всюду русскій человѣкъ считаетъ себя только «человѣкомъ», жмется, не рѣшается, «не смѣетъ» и потому


С. 18

вѣчно находится въ загребущихъ лапахъ тѣхъ, кто не гнушается отъ его крохъ поживиться.


VII.
На большомъ пароходѣ вышли мы въ Ладогу; озеро, какъ нарочно, было весьма милостиво и потому качало не такъ, какъ оно имѣетъ обыкновеніе. Ладога — озеро такое, куда цивилизація проникла; промѣры сдѣланы, построены кое-гдѣ маяки (хоть и немного, но все лучше, чѣмъ ни одного), такъ что по немъ ходить можно безъ опаски; правда, озеро это иногда и сшучиваетъ такія шутки, что сводитъ напримѣръ пловучіе маяки чуть не съ версту отъ того мѣста, гдѣ отъ начальства имъ стоять положено, какъ и случилось съ однимъ пловучимъ маякомъ, но дѣло все-таки обошлось сравнительно довольно благополучно, если не считать, что пароходъ, шедшій въ это время къ Сермаксу, взобрался на мѣсто маяка и сѣлъ на луду. Изрѣдка встрѣчаются парусныя суда, большая же часть ихъ или не отваживается отходить далеко отъ берега, или же предпочитаетъ идти каналомъ. Благодаря промѣрной экспедиціи и берега озера опредѣляются; опредѣлены между прочимъ нѣсколько новыхъ астрономическихъ пунктовъ, сдѣланы глазомѣрныя съемки въ нѣкоторыхъ мѣстахъ, а кое-гдѣ такъ даже и неглазомѣрная. И тутъ случались казусы, которые дѣлаютъ изъ карты Шуберта какую то «пробу пера» и ничего больше; такъ напр. граница Финляндіи отодвинулась на основаніи съемки почти на 3 версты западнѣе; при дальнѣйшемъ путешествіи ошибки Шуберта сдѣлались ясны и мнѣ, да притомъ и не такія; а побольше. Въ народѣ на сѣверѣ знаютъ о существованіи картъ, знаютъ и про ошибки въ нихъ встрѣчающіяся,


С. 19


толкуютъ и вотъ что: «да нельзя и не ошибиться! нешто они сами вездѣ побывали? поразспросятъ, поразспросятъ — ну иной дуромъ и скажетъ, а они на бумагѣ вырисуютъ». Въ иныхъ мѣстахъ намъ просто кажется, что мѣстности наносились съ Большаго Чертежа, до такой степени новыя карты и чертежъ сходны въ своихъ ошибкахъ.


VIII.
Къ вечеру пароходъ пристаетъ къ Сермаксу, который конечно сдѣлается со временемъ городомъ, такъ какъ онъ расположенъ на устьѣ Свири и притомъ при концѣ каналовъ Петра и Александра II; все что ни идетъ къ Петербургу снизу, должно побывать въ Сермаксѣ — сама природа указываетъ въ этомъ мѣстѣ быть городу. Еще Петръ Великій замѣтилъ это мѣсто и немало пробылъ въ немъ, задумывая вѣроятно обходную канализацію Ладоги. Изъ письма его къ Головину можно видѣть, что сдѣлалъ въ этихъ мѣстахъ Петръ и какъ онъ вообще путешествовалъ по Россіи. «Вь ѣздѣ нашей ни единаго порога не видали, только два перебора на Сиговцѣ, и кромѣ того мѣста вездѣ ночью идти можно, и мы шли: не изволь лоцмановъ слушать; кромѣ тѣхъ двухъ мѣстъ, изволь идти ночью». Такимъ образомъ мы видимъ, что войско и свита оставались назади, а Петръ шелъ передовымъ, готовилъ путь заднимъ; онъ ѣхалъ по Свири въ лодкѣ, наблюдалъ, измѣрялъ и, какъ говоритъ преданіе, не смывалъ очей и ночью. Въ Сермаксѣ неутомимый Петръ долженъ былъ пробыть цѣлыхъ 10 дней, а для такой натуры, какова была его, потерять 10 дней — много. «Сильно разгнѣвался Осударь, разсказываетъ народъ — на Ладогу, что она его не пущаетъ дальше погодами,


С. 20


не стерпѣлъ, вышелъ на берегъ и высѣкъ Ладогу плетью — и стала Ладога смиряться5 и повѣтеръ подулъ, — съ нимъ видно и озеро то спорить не осмѣливалось. Ну и то сказать: къ дѣлу шелъ — за дѣло и сѣкъ». Пожалуй присяжные цѣнители историческихъ дѣятелей, ставящіе баллы изъ поведенія героямъ и геніальнымъ личностямъ человѣчества и мѣряющіе великихъ людей своимъ скудоумнымъ аршиномъ, скажутъ, что здѣсь выказалась необузданность Петра, что здѣсь измѣнилъ ему его разумъ. Но не съ нашею убогою трафареткою браться судить объ этомъ истинномъ великанѣ. Даже и этотъ съ виду неразумный поступокъ могъ быть совершенъ Петромъ съ заранѣе задуманною цѣлью. Не легко достался ему этотъ походъ; ясно, что войско его изнемогало отъ постоянныхъ трудовъ, быть можетъ среди болѣе смѣлыхъ слышался даже ропотъ и надо было возстановить утерянное обаяніе. Петръ могъ видѣть, что буря должна скоро утихнуть и просто воспользовался случаемъ, чтобы убѣдить свое неразвитое войско въ своей сверхъестественной силѣ — мнѣ даже и стихіи повинуются. Наконецъ развѣ не понятно изступленіе и даже противуразумность, когда послѣ столькихъ лишеній и трудовъ, предпринятыхъ Петромъ только лишь съ тою цѣлію, чтобы совершить нападеніе невзначай, у самой почти цѣли, какая то шальная буря вдругъ разбиваетъ его великіе планы и заставляетъ его трудолюбца стоять безъ дѣла и ждать, чтобы до шведовъ дошла молва о его походѣ. Надо поставить себя только въ положеніе Петра и тогда даже это сѣченіе Ладожскаго озера не покажется страннымъ.



С. 21

IX.
Утромъ часовъ въ 5 пароходъ пристаетъ къ Лодейному-Полю, новому памятнику Великаго Петра. Во время замѣчательнаго путешествія своего изъ Архангельска до устья Свири, Петръ восхитился изобиліемъ и ростомъ первобытныхъ лѣсовъ, растущихъ въ этихъ мѣстахъ и близъ деревеньи Мокришвицы, гдѣ теперь стоитъ городъ Лодейное-Поле, и въ 1702 году заложилъ корабельную верфь, назначивъ начальникомъ ея поручика Меньшикова. Здѣсь выстроены были походный храмъ и дворецъ на время пребыванія ІІетра на верфи, а въ 1703 году строились уже корабли. Петръ понялъ всю важность быстроты работы, часто понукалъ въ письмахъ своихъ Меньшикова; натура его не выносила откладки дѣла въ долгій ящикъ, онъ самъ первый показывалъ примѣръ энергіи и трудолюбія; огромныя деревья свезены были на ближнее поле, засѣянное рожью; изъ Каргополя, Бѣлозерска и Пошехонья явились рабочіе; Петръ самъ пріѣхалъ въ Лодейное-Поле, заложилъ собственноручно 6 фрегатовъ и 9 шнявъ, и въ сентябрѣ 1703 года возвратился въ Петербургъ на первомъ построенномъ на Лодейнопольской верфи фрегатѣ «Штандартъ», который и былъ первымъ русскимъ кораблемъ, вышедшимъ подъ императорскимъ флагомъ чрезъ Ладогу и Неву въ Балтійское море. Истинно, стоитъ лишь проѣхать до Петрозаводска, чтобы изумиться великому уму, силѣ воли, несокрушимой энергіи и огромному запасу практичности Петра — Петръ и теперь, какъ дѣловой человѣкъ, бьлъ бы такимъ же анахронизмомъ, каковымъ онъ являлся въ свое время. Въ настоящее время городокъ Лодейное-Поле состоитъ лишь изъ нѣсколькихъ домиковъ и вся былая жизнь его перешла въ


С. 22

конечные пункты Свири — Вознесенье и Сермаксъ; Лодейное-Поле теперь ни болѣе ни менѣе, какъ промежуточная станція для судовъ и пароходовъ, направляющихся въ Петербургъ. Близъ собора на горѣ виднѣется какой то обелискъ, который бросается въ глаза всякому подъѣзжающему со стороны рѣки къ городу. Обелискъ этотъ сооруженъ частнымъ лицомъ, которое отдало этимъ дань удивленія предъ геніемъ Петра; на обелискѣ сбоку вставленъ медальонъ съ барельефнымъ изображеніемъ его, на верху придѣланъ неизбѣжный двуглавый орелъ, а внизу надпись, которая гласитъ слѣдующее: «На томъ мѣстѣ, гдѣ нѣкогда былъ дворецъ императора Петра Перваго», и далѣе: «Да знаменуетъ слѣды Великаго сей скромный простымъ усердіемъ воздвигаемый памятникъ». Въ Лодейномъ-Полѣ нагрузили на пароходъ нѣсколько кусковъ великолѣпнѣйшаго гипса, который начинаютъ въ настоящее время разработывать близъ Олонца; гипсъ этотъ превосходной доброты и крошится между пальцами безъ всякаго усилія. Находка хороша, но кто знаетъ, не заглохнетъ ли и эта сторона народной промышленности и это средство къ прокормленію бѣднаго населенія, какъ заглохли въ этомъ краю Повѣнецкіе мѣдные рудники и Тивдійскія мраморныя ломки, достоинству которыхъ по-истинѣ можно изумиться. Второй только разъ всего принимаетъ пароходъ этотъ грузъ, а потому никто и не могъ сообщить намъ нѣсколько болѣе подробныхъ свѣдѣній о самомъ мѣстонахожденіи гипса, а также и для какой потребы понадобился гипсъ въ Петрозаводскѣ; развѣ для заводовъ?


X.
Съ Лодейнаго-Поля ѣздятъ въ знаменитый Александро-Свирскій монастырь. Святой этотъ пользуется необыкновеннымъ


С. 23


почтеніемъ со стороны населенія всего Обонежья, что и объясняется при ознакомленіи съ его жизнеописаніемъ, изъ котораго можно видѣть, что онъ всегда являлся защитникомъ народа предъ властью и тѣми немногими помѣщиками, которые были въ его время въ этихъ мѣстахъ. Александръ Свирскій и всѣ остальные пустынножители Обонежья заслуживаютъ всеконечно и главнымъ образомъ почтенія, какъ первые колонизаторы и проводники культуры въ дикую среду былыхъ обитателей береговъ Онего и близьлежащихъ мѣстностей. Начиная съ XI вѣка, когда новгородцы покорили финскія племена, обитавшія въ сѣверномъ поморьѣ, въ Обонежскихъ предѣлахъ начали появляться «страдомыя» деревни. Новгородскіе посадники, архіепископы и всѣ знатные и богатые люди пріобрѣтали здѣсь земли, лѣса, рѣки, озера; заводили рыбные и звѣриные промыслы и посылали сюда «удалыхъ добрыхъ молодцовъ» для управленія своими угодьями и промыслами: такъ, Муромльскимъ островомъ издавна владѣло, напр., колѣно Ивана Захарьева; Ошевенскія земли, по Чурьюгѣ рѣкѣ, издавна принадлежали боярынѣ Анастасіи, женѣ Ивановской, и были тутъ у нея не только пустые наволоки, но и деревенька Лисицинская. Но такихъ поселеній до половины XV вѣка было очень немного, да и тѣ состояли изъ одного или двухъ дворовъ и разбросаны были одно отъ другаго на весьма далекое разстояніе. Кругомъ починковъ была сплошная лѣсная глушь; даже угодья и урочища, которыя существовали въ этихъ мѣстахъ, назывались не иначе, какъ: «лѣшія рѣки, лѣшія озера, полѣшіе лѣса» и т. п. Ясно, что чѣмъ пустыннѣе была Обонежская сторона, тѣмъ сильнѣе привлекала она къ себѣ взоры и сердца людей, которые недовольны были средневѣковымъ разладомъ общественной жизни въ городахъ и селахъ, и внѣ ихъ искали нравственнаго совершенства


С. 24

и мира душѣ своей, а для этого послѣдняго представлялось наилучшимъ — разъ навсегда покончить съ міромъ и идти въ Обонежье. Хотя удалые новгородцы и покорили себѣ Обонежскія земли, но на нихъ долго жили еще финскія племена: Лопари (въ Повѣнецкомъ уѣздѣ до сихъ поръ существуютъ Лопское озеро, Лопъ-наволокъ и селеніе Лопское, все это въ Даниловской волости), Чудь и иные «карельскіе дѣти». Кириллъ Челмогорскій въ предѣлахъ Каргопольскихъ встрѣтился съ Чудью бѣлоглазою, еще не просвѣщенною крещеніемъ; еще въ XIV вѣкѣ Лопари и Чудь, обитавшіе по берегамъ Онеги, оставались въ язычествѣ; въ 1227 году Святославъ новгородскій распространялъ уже христіанство въ сѣверныхъ окраинахъ обширной земли новгородской; промышленники новгородскіе, предпринимая сюда экспедиціи для торговыхъ и промышленныхъ цѣлей, вывозили съ собою и священниковъ, какъ для насаждаемыхъ ими въ Обонежьѣ колоній, такъ и для проповѣди язычникамъ. Но ни князья новгородскіе, дѣйствовавшіе не безъ участія внѣшней силы и принудительныхъ мѣръ, ни промышленники, наблюдавшіе здѣсь главнымъ образомъ свои коммерческіе разсчеты, не могли сдѣлать многаго для христіанскаго просвѣщенія края. Съ большимъ усердіемъ, съ большею любовью въ дѣлу, да и съ большимъ вслѣдствіе этого успѣхомъ потрудились въ этомъ великомъ дѣлѣ Обонежскіе пустынники. Простотою отношеній, любовью, трудолюбіемъ и желаніемъ добра они обращали невольно на себя вниманіе лопскихъ, чудскихъ и иныхъ «дѣтей карельскихъ». У нихъ не было иного оружія, кромѣ слова любви и утѣшенія, и иной силы, кромѣ нравственной. Сначала, конечно, не обходится безъ болѣе или менѣе печальныхъ недоразумѣній и столкновеній съ непрошенными гостями; дикари ожесточаются противъ новыхъ пришельцевъ и проповѣдниковъ


С. 25

новыхъ, неслыханныхъ доселѣ истинъ6; жгутъ ихъ хижины, грабятъ «животы», грозятъ смертію, убиваютъ даже; но страшное терпѣніе и невозмутимая кротость проникнутыхъ истиннымъ желаниемъ добра пустынниковъ мало по малу удивляютъ враговъ; дикари удивлены, ошеломлены; они съ любопытствомъ начинаютъ всматриваться въ ихъ жизнь, безконечная любовь поражаетъ ихъ и, наконецъ, замѣтивъ въ пустынникахъ полное отсутствіе противъ себя всякихъ враждебныхъ помысловъ, начинаютъ входить съ ними въ болѣе близкія сношенія, обращаться къ нимъ за совѣтами и помощію въ своихъ нуждахъ и дѣлахъ житейскихъ; они находятъ въ нихъ, вмѣсто враговъ, своихъ благотворителей, которые съ самоотверженіемъ служатъ ихъ выгодамъ и пользѣ; дѣло сдѣлано, — дикари полюбили человѣка, а за нимъ полюбять и то, чему онъ ихъ научитъ. Пустынникъ на мѣстѣ своего поселенія обыкновенно ставилъ крестъ, иногда и часовню, и малую «хижу». По мѣрѣ того, какъ становилось извѣстно его жилище, къ нему собиралась братія, устраивался монастырь, расчищались пашни и культурный передовой пикетъ получалъ начало. Около нихъ устраивались новые починки, поселенія, деревни, такъ что монастыри всегда становились центрами наиболѣе населенныхъ мѣстностей края; такимъ образомъ всѣ селенія, которыя съ теченіемъ времени царскими граматами подчинены были суду настоятелей Муромлянскаго, Палеостровскаго, Кенскаго и другихъ монастырей, первоначальнымъ своимъ основаніемъ обязаны были пустынникамъ. По преданію, напр., братство Лазаря Муромлянскаго состояло изъ 800 человѣкъ и изъ него со временемъ составились цѣлые приходы. Завистливое око Москвы не могло спокойно глядѣть на возрастающую монастырскую колонизацію Обонежья и уже въ XVI столѣтіи ограничивало заботы Обонежскихъ


С. 26

пустынниковъ о колонизаціи края; такъ напр., еще въ 1557 году царь Иванъ Васильевичъ Грозный писалъ въ Спасскій монастырь на Важену озеро: «ты бы, игуменъ Никифоръ, въ той пустынѣ жительствовали и строили по монашескому чину и тотъ черный пашенный лѣсъ разчищали и пашню къ монастырю своему пахали сами своими руками, а не наймомъ и безъ подмоги, а деревень бы есте и починковъ на томъ лѣсу не ставили и крестьянъ бы есте на тотъ лѣсъ не призывали». Ясно впрочемъ, что всѣ подобные указы хорошо было Ивану писать изъ Москвы, на самомъ же дѣлѣ мѣста населялись, шли и крестьяне на вольные, «Св. Троицы» починки, и указы существовали только для того, чтобы дьяки на Москвѣ безъ дѣла не сиживали; жизнь брала свое и царскій указъ не могъ уничтожить того, къ чему тянуло народъ. Устрояя, если можно такъ выразиться, церковныя колоніи, Обонежскіе піонеры-отшельники являлись вмѣстѣ съ тѣмъ нетолько организаторами, но и основателями первоначальной культуры и гражданскаго развитія края. Такимъ образомъ извѣстны аквадуки Зосима и Саваттія, кирпичное производство игумена Филиппа. Чудь бѣлоглазая, обитавшая въ Обонежьѣ была въ несказанной дикости. Она жила также, какъ и Лопари, въ подземныхъ норахъ и пещерахъ, боготворила все, чего боялась или не понимала и что ей нравилось, и питалась сырымъ мясомъ звѣрей, птицъ и рыбъ. До сихъ поръ еще народное преданіе помнитъ мѣста, гдѣ жили эти дикари, и въ настоящую пору указываютъ, говорятъ, въ Каргопольскомъ уѣздѣ слѣды ихъ норъ и пещеръ.

Привлекши къ себѣ дикарей, пустынники знакомили ихъ съ элементарными культурными знаніями и пріучали ихъ направлять производительность природы на улучшеніе своего матеріальнаго быта; такъ Кириллъ Челмогорскій пріучаетъ


С. 26


лопарей употреблять для вскапыванія земли кочерыгу. Тамъ, гдѣ прежде не знали простѣйшихъ орудій для наливанія и выливанія воды, такъ какъ находили, что ладонь представляетъ инструментъ наиболѣе удобный для сей потребы, да и къ тому же и не признавали никакой нужды въ наливаніи и переливаніи того, что вездѣ было въ избыткѣ, тамъ Соловецкіе старцы увидѣли искуственные проводники воды, предъ которыми Соловецкій лѣтописецъ, не далеко ушедшій отъ этой самой Чуди-бѣлоглазой и пришедшій быть можетъ изъ такой трущобы, откуда въ три дня ни въ какое мѣсто не пріѣдешь, приходитъ въ неописанный восторгъ и съ подобострастіемъ описываетъ «како умудри Господь избранныхъ своихъ. Чрезъ трубу нѣкую великую поднимется вода вверхъ, перейдетъ цѣлое зданіе, да и въ погребъ сама льется, да и по всѣмъ бочкамъ сама разойдется». Ну куда же было Лопи лѣшей умудриться на такую выдумку? «До Филиппа игумена», продолжаетъ лѣтописецъ, «рожь на сушило носили многіе, а игуменъ нарядилъ телѣгу: сама насыплется и привезется сама и высыплется рожь въ сушило. Прежде рожь посѣвали многіе, а игуменъ доспѣлъ сѣвальню съ десятью рѣшетами, сѣетъ одинъ человѣкъ; при немъ же доспѣли рѣшето, само насыпаетъ и сѣетъ отруби и муку и высѣвки разводитъ розно. Прежде многія братья носили рожь на гумно сѣять, а игуменъ нарядилъ вѣтеръ, мѣхами въ мельницахъ рожь вѣетъ». Тамъ, гдѣ не знали никакого употребленія глины, кромѣ выкапыванія пещеръ и ямъ, гдѣ не прихотливый на логово Лопинъ устраивалъ свой chez-soi, тамъ устроены были кирпичные заводы съ лучшими для того времени способами обработки: прежде игумена Филиппа на варакѣ глину на кирпичъ копали людьми, а нынѣ «воломъ орютъ однимъ», «что многіе люди копали, и на кирпичь ту глину мяли


С. 28

людьми же, а нынѣ мнутъ коньми». Тамъ, гдѣ не умѣли тупу безобразную сколько нибудь сносно укрыть, тамъ дикари видѣли каменныя палаты. Но не только кочерыгу ввели пустынники въ этотъ Богомъ покинутый край; они ухищрялись всячески, чтобы, за неимѣніемъ возможности питаться отъ земледѣлія, найти какой нибудь источникъ дохода. «ІІо рѣкѣ, по Онегѣ внизъ есть мѣсто, зовомое Пiяла; и явися тамо источникъ воды сланы въ рѣцѣ, иже нашею рѣчью зовется росолъ; въ тоже время пріиде сюда отъ лукъ морскихъ нѣкій старецъ Тарасій, иже бѣ искусенъ таковому дѣлу; они же поселяне-піяльцы начаша его увѣщевати и нарекоша ему жребіи тоя воды. Старецъ же ятся дѣлу; низведе имъ воду изъ рѣки близь брегу и кладязь устрои и воду отъ росолу отлучи и даетъ тая воды сланыя; своего жребья старецъ Тарасій на Соловки въ монастырь на цренъ, а въ Олександрову пустынь въ Ошевневъ монастырь на полцрена. Игуменъ же Максимъ слышавъ и ѣхавъ тамо, и прикупи тоя воды сланыя на другую полцрена, купи же и земли мѣсто подъ дворъ и брега жребіи на пристанище и подъ дрова. Есть же и до нынѣ», прибавляетъ лѣтописецъ — «тамо той промыселъ.» Ясно, что разъ христіанскіе проповѣдники не являлись съ огнемъ и мечемъ проповѣдывать религію всепрощенія и любви, а съ явнымъ намѣреніемъ улучшить самый бытъ всего того сброда, который и названія то не имѣлъ путнаго, а являлся то Чудью-бѣлоглазою, то Лопью лѣшею, а то такъ и просто «дѣтьми Корельскими» — дикари не могли встрѣчать ихъ такъ, какъ встрѣчаютъ иные дикари проповѣдниковъ католицизма, протестантства и т. п. Не было непріязни, а слѣдовательно всегда надо было ожидать того, что цивилизаторъ сойдется съ дикаремъ, тѣмъ болѣе, что всѣ эти цивилизаторскія улучшенія, такъ удивительныя для Лопина


С. 29

лѣшаго и даже лѣтописца изъ какого нибудь Сольвычегодска, вовсе не шли въ разрѣзъ съ строемъ прежней жизни дикаря, какъ идетъ въ разрѣзъ европейская нынѣшняя цивилизація съ бытомъ Маориса, не могущаго никакъ понять почему нельзя для дорогаго гостя изготовить обѣдъ изъ любимой жены или не съѣсть богатаго умомъ миссіонера, дабы понабраться его ума разума. Въ этой небольшой разницѣ между цивилизаторами и цивилизуемыми и кроется причина того страннаго факта, что при встрѣчѣ съ русскимъ элементомъ инородецъ ассимилируется часто, но только рѣдко вымираетъ.

Наконецъ, нельзя не сознаться, что обители обонежскихъ отшельниковъ были единственными проводниками граматности въ роды финскихъ народцевъ. Такими то піонерами цивилизаціи и были: Кириллъ при подошвѣ горы Челмо, Корнилій на Палеостровѣ, Лазарь на островѣ Муромлѣ, Александръ Ошевенскій на рѣкѣ Чурьюгѣ, Пахомій на Кенѣ, Александръ Свирскій, любимецъ народный, вѣчный стоятель за бѣднаго человѣка, Никифоръ и Геннадій на озерѣ Важенѣ, Адріанъ на берегу Ладоги, Афанасій на Сяндемозерѣ, Іона на Яшезерѣ и Макарій на озерѣ Высокомъ.
ХІ.
Если Нева уже названа красавицею, то Свирь всеконечно больше ея заслуживаетъ этотъ эпитетъ. Свирь почти вдвое уже Невы, хотя и не вездѣ, но зато, гдѣ у Невы лишь намеки, тамъ у Свири дѣйствительность. Нева красуется рощами — Свирь почти сплошь обрамлена прелестнѣйшимъ лѣсомъ; берега Невы картинно возвышаются надъ уровнемъ воды — на Свири обрывистые берега переходятъ уже въ


С. 30


скалы; вода промыла эти скалы и обнажила напластованія; цвѣта пластовъ то и дѣло мѣняются, одня картина уступаетъ мѣсто другой, еще болѣе красивой; на Невѣ сотни кабаковъ, этихъ признаковъ бечевника, — на Свири ихъ тысячи; Нева обладаетъ лишь намекомъ на пороги — на Свири пороги представляютъ уже дѣйствительную опасность; пароходъ то и дѣло свиститъ, останавливается и принимаетъ мѣстныхъ лоцмановъ съ бляхами на груди; капитанъ не сходитъ съ мостика, а лоцмана такъ и впериваютъ глаза впередъ; быстро, подъ ловкими поворотами руля, несется красивый и большой пароходъ чрезъ журчащую луду; вотъ такъ и кажется, что сейчасъ ударится о камень, но ловкій, маневръ лоцмана — и пароходъ повернулъ въ бокъ. Масса судовъ встрѣчается съ нами то на бечевѣ съ сарафанницами за погонщиковъ тощихъ волоковыхъ лошаденокъ, то на буксирѣ у малютокъ пароходовъ. Вотъ пароходъ остановился какъ разъ передъ порогомъ — надо дать пройти по опасному мѣсту каравану изъ 25—30 унжаковъ, нагруженныхъ низовою пшеницей; на палубахъ унжаковъ сидятъ не у дѣла парни, наигрывая на всероссійской гармоникѣ плясовую, а дѣвки и молодухи пляшутъ нижегородскую пародію на французскую кадриль. Ни удали, ни дѣйствительной веселости; не то они это передъ пароходомъ вздумали пощеголять своимъ умѣньемъ, не то и въ самомъ дѣлѣ обезьянство взяло верхъ и изгнало русскій танецъ.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Поѣздка въ обонежье и корелу