страница1/12
Дата26.04.2018
Размер2.47 Mb.
ТипРассказ

Позвольте рассказать жизнь мою; времени повесть эта отнимет у вас


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

Исповедь

М. Горький

...Позвольте рассказать жизнь мою; времени повесть эта отнимет у вас

немного, а знать её - надобно вам.

Я - крапивник, подкидыш, незаконный человек; кем рождён - неизвестно,

а подброшен был в экономию господина Лосева, в селе Сокольем,

Красноглинского уезда. Положила меня мать моя - или кто другой - в парк

господский, на ступени часовенки, где схоронена была старая барыня Лосева,

а найден я был Данилой Вяловым, садовником. Пришёл он рано утром в парк и

видит: у двери часовни дитя шевелится, в тряпки завёрнуто, а вокруг кот

дымчатый ходит.

У Данилы прожил я до четырёх лет, но он сам многодетный был, кормился

я где попало, а когда пищи не найду, - попищу, попищу да голоден и засну.

Четырёх лет взял меня к себе дьячок Ларион, человек одинокий и

чудесный; взял он меня для скуки своей. Был он небольшого роста, круглый и

лицо круглое; волосы рыжие, а голос тонкий, подобно женскому, и сердце имел

тоже как бы женское - до всех ласковое. Любил вино пить и пил помногу;

трезвый молчалив бывал, глаза полузакрыты всегда, и вид имел человека

виноватого пред всеми, а выпивши - громко ирмосы и тропари пел, голову

держал прямо и всякому улыбался.

От людей в стороне стоял, жил бедно, надел свой попу отдал, а сам,

зиму и лето, рыбу ловил да - забавы ради - птиц певчих, к чему и меня

приучил. Любил он птиц, и они не боялись его; умилительно вспомнить, как,

бывало, бегает поползень - птица очень дикая - по рыжей голове его и

путается в огневых волосах. Или сядет на плечо и в рот ему заглядывает,

наклоняя умную голову свою. А то ляжет Ларион на лавку, насыплет конопли в

голову и в бороду себе, и вот слетятся чижи, щеглята, синицы, снегири -

роются в волосах дьячка, по щекам лазят, уши клюют, на нос ему садятся, а

он лежит и хохочет, жмуря глаза да ласково беседуя с ними. Завидовал я ему

в этом - меня птицы боялись.

Нежной души человек был Ларион, и все животные понимали это; про людей

того не скажу - не в осуждение им, а потому, что, знаю, - человека лаской

не накормишь.

Зимою трудновато бывало ему: дров нет и купить не на что, деньги

пропиты; в избёнке, как в погребе, холодно, только пичужки щебечут да поют,

а мы с ним, лёжа на холодной печи, всем, чем можно, окутаемся и слушаем

птичье пение... Ларион им подсвистывает - хорошо умел! - да и сам был похож

на клеста: нос большой, крюком загнутый, и красная голова. А то, бывало,

скажет мне:

- Вот, слушай, Мотька, - меня Матвеем окрестили, - слушай!

Ляжет на спину, руки под голову, зажмурит глаза и заведёт своим тонким

голосом что-нибудь из литургии заупокойной. Птицы замолчат, прислушаются,

да потом и сами вперебой петь начнут, а Ларион пуще их, а они ярятся,

особенно чижи да щеглята или дрозды и скворцы. До того он допоётся, бывало,

что сквозь веки из глаз у него слёзы текут, щёки ему мочат и, омытое

слезами, станет серым лицо его.

От такого пения иной раз жутко становилось, и однажды я сказал ему

тихонько:

- Что ты, дядя, всё про смерть поёшь?

Перестал он, поглядел на меня и говорит, смеясь:

- А ты не бойся, глупый! Это ничего, что смерть, зато - красиво! В

богослужении самое красивое - заупокойная литургия: тут ласка человеку

есть, жалость к нему. У нас, кроме покойников, никого не умеют жалеть!

Слова эти - хорошо помню, как и все его речи, но понимать их в ту пору

я, конечно, не мог. Детское только перед старостью понятно, в самые мудрые

годы человека.

Помню тоже - спросил я его: почему бог людям мало помогает?

- Не его это дело! - объяснил он мне. - Сам себе помогай, на то тебе

разум дан! Бог - для того, чтобы умирать не страшно было, а как жить - это

твоё дело!

Рано забыл я эти речи его, а вспомнил - поздно, и оттого много лишнего

горя перенёс.

Замечательный был человек! Все люди, когда удят, не кричат, не

разговаривают, чтобы не пугать, - Ларион поёт неумолчно, а то рассказывает

мне жития разные или о боге говорит, и всегда к нему рыба шла. Птиц ловят

тоже с осторожностью, а он всё время свистит, дразнит их, беседы с ними

ведёт, и - ничего! - идёт птица и в чапки и в сеть. Опять же - насчёт пчёл

- рои отсаживать или что другое, - старые пчеляки с молитвой это делают, и

то не всяк раз удаётся им, позовут дьячка - он бьёт пчел, давит их,

ругается матерно, - а всё сделает в лучшем виде. Не любил он пчёл: они у

него дочь ослепили. Забралась на пчельник девочка - три года было ей, - а

пчела её в глаз и чикнула; разболелся глазок да ослеп, за ним - другой,

потом девочка померла от головной боли, а мать её сошла с ума...

Да, всё он делал не как люди, ко мне ласков был, словно мать родная; в

селе меня не очень жаловали: жизнь - тесная, а я - всем чужой, лишний

человек. Вдруг чей-нибудь кусок незаконно съем...

Приучил меня Ларион ко храму, стал я помогать ему по службе, пел с ним

на клиросе, кадило зажигал, всё делал, что понадобится; сторожу Власию

помогал порядок в церкви держать и любил всё это, особенно зимой.

Церковь-то деревянная, топили её хорошо, тепло было в ней.

Всенощная служба больше утренней приятна мне была; к ночи, трудом

очищенные, люди отрешаются от забот своих, стоят тихо, благолепно, и

теплятся души, как свечи восковые, малыми огоньками; видно тогда, что хоть

лица у людей разные, а горе - одно.

Ларион любил службу во храме: закроет глаза, голову рыжую кверху

закинет, кадык выпятит и - зальётся, запоёт. До того доходил, что и лишнее

певал, - уж поп ему из алтаря знаки делает - куда, дескать, тебя занесло? И

читал тоже прекрасно, нараспев, звонко, с ласкою в голосе, с трепетом и

радостью. Поп не любил его, он попа - тоже и не раз, бывало, говорил мне:

- Какой это священник! Он не поп, а барабан, по которому нужда и

привычка палками бьют. Был бы я попом, я бы так служил, что не токмо люди -

святые иконы плакали бы!

И это верно - нехорош был поп на своём месте: лицо курносое, чёрное,

словно порохом опалено, рот широкий, беззубый, борода трёпаная, волосом -

жидок, со лба - лысина, руки длинные. Голос имел хриплый и задыхался, будто

не по силе ношу нёс. Жаден был и всегда сердит, потому - многосемейный, а

село бедное, з`емли у крестьян плохие, промыслов нет никаких.

Летом, когда и комар богат, мы с Ларионом днюем и ночуем в лесу, за

охотой на птиц, или на реке, рыбу ловя. Случалось - вдруг треба

какая-нибудь, а дьячка нет, и где найти его - неведомо. Всех мальчишек из

села разгонят искать его; бегают они, как зайчата, и кричат:

- Дьячок! Ларивон! Аида домой!

Едва найдут... Поп ругается, жалобой грозит, а мужики - смеются.

Был у него один дружок, Савёлка Мигун, ворище известный и пьяница

заливной, не раз бит бывал за воровство и даже в остроге сидел, но, по

всему прочему, - редкостный человек! Песни он пел и сказки говорил так, что

невозможно вспомнить без удивления.

Множество раз я его слыхал, и теперь вот он предо мною жив стоит:

сухонький, юркий, бородёнка в три волоса, весь оборванный, рожа маленькая,

клином, а лоб большой, и под ним воровские развесёлые глаза часто мигают,

как две тёмные звезды.

Бывало, притащит он бутылку водки, а то Лариона заставит купить, сядут

они друг против друга за стол, и говорит Савёлка:

- А ну-ко, дьяче, валяй «Покаяние»!

Выпьют... Ларион поконфузится немножко да и запоёт, а Савёлка сидит,

как пришитый, мигает, бородёнкой трясёт, слёзы на глазах у него, лоб рукой

поглаживает и улыбается, сгоняя пальцами слезинки со щёк.

Потом подскочит, как мяч, кричит: ,

- Очень превосходно, Ларя! Ну, и завидую я господу богу - хорошо песни

сложены ему! Человек-то, Ларя, а? Каков есть человек, сколь он добр и богат

душой, а? Ему ли уж не трудно перед богом ходить! А он - вот как - на! Ты

мне, господи, - ничего, а я тебе - всю душу!

- Не кощунь! - скажет Ларион.

- Я? - кричит Савёлка. - Нисколько! Даже и в помыслах нет! Где же я

кощуню? Никак! Радуюсь за бога - и больше ничего! Ну, а теперь я тебе спою!

Встанет, руку вытянет и начнёт колдовать. Пел он тихо, таинственно

пел, глаза широко раскроет, зажгёт их каким-то особенным огнём, и на

вытянутой руке его сухие пальцы шевелятся всегда, словно ищут чего-то в

пустоте. Ларион к стене отвалится, опираясь руками о скамью, откроет рот и

смотрит удивлённый; я на печи лежу, а сердце у меня замирает

печально-сладостно. Потемнеет весь Савёлка, только мышиные зубы его

блестят, да сухой язык шевелится, как у змеи, и пот на лбу выступит

крупными каплями. Голосу у него - конца нет, так и льётся, так и светится,

подобно ручью в поле. Кончит, покачивается, оботрёт лицо ладонью, выпьют

оба и долго молчат. Потом Савёлка просит:

- А ну-ко, Ларя, «Волною морскою»!

И так они весь вечер друг друга утешают, пока не спьянятся оба; тогда

Мигун начинает похабные сказки сказывать про попов, помещиков, царей;

дьячок хохочет и я тоже, а Савёлка без устали сказку за сказкой вяжет и так

смешно, что впору задохнуться со смеху.

А ещё лучше он по праздникам у кабака певал: встанет пред народом,

зажмурится крепко, так что на висках морщины лягут, да и заведёт; смотришь

на него - и словно песня в грудь ему из самой земли исходит: и слова ему

земля подсказывает, и силу голосу дает. Стоят и сидят вокруг мужики; кто

голову опустил и соломинку грызёт, иной смотрит в рот Савёлке и весь

светится, а бабы даже плачут, слушая.

Кончит он - просят:

- Валяй, брат, ещё! Выпить поднесут.

Был про Мигуна такой рассказ: украл чего-то в селе, поймали его мужики

да и говорят:

- Ну, - кончено твоё дело! Теперь мы удавим тебя, невтерпёж нам ты!

А он будто отвечает:

- Бросьте, мужики, не дело затеяли! Краденое вы у меня отняли, стало

быть - ничего вами не потеряно, - имение всегда новое можно нажить, а

такого человека, как я, - где вам взять? Кто вас утешит, как не будет меня?

- Ладно, - говорят, - толкуй!

Повели его в лес вешать, а он дорогой и запел. Сначала шли -

торопились, потом перестали спешить, а пришли к лесу - и готова веревка, но

ждут, когда он кончит последнюю песню свою, а потом говорят друг другу:

- Пускай ещё одну споёт, это ему вместо отходной будет!

Спел он и ещё, а тут солнышко взошло, оглянулись люди - ясный день с

востока идёт, Мигун среди них улыбается, ожидает смерть без страха.

Сконфузились мужики.

- Ну его, ребята, ко всем псам! - говорят. - Удавишь - греха да склоки

разной не оберёшься.

И порешили не трогать Мигуна.

- За талан твой, - говорят, - мы те и в пояс поклонимся, а за

воровство всё-таки должны бока намять.

Побили его легонько да вместе с ним и пошли назад.

Всё это, может быть, и выдумано, да уж очень лестно про людей говорит

и Савёлку хорошо ставит. А ещё и то подумайте: коли люди этак складно

сказки сказывают, стало быть - не больно плохи они, а в том и вся суть!

Не только песни пели, но и о многом разговаривали Савёлка с Ларионом,

часто - о дьяволе: не в чести он был у них.

Помню, раз говорит дьячок:

- Дьявол есть образ злобы твоей, отражение духовной темноты...

- Глупость моя, значит? - спрашивает Савёлка.

- Именно она - и больше ничего!

- Должно быть, так и есть! - смеясь, говорит Мигун. - А то, кабы он

жив был, давно бы ему сцапать меня надобно!

Совсем на верил Ларион в чертей; помню, на гумне, споря с

мужиками-раскольниками, кричал он им:

- Не дьявольское, но - скотское! Добро и зло - в человеке суть: хочете

добра - и есть добро, зла хочете - и будет зло от вас и вам! Бог не

понуждает вас на добро и на зло, самовластны вы созданы волею его и

свободно творите как злое, так и доброе. Диавол же ваш - нужда и темнота!

Доброе суть воистину человеческое, ибо оно - божие, злое же ваше - не

дьявольское, но скотское!

Они ему кричат:

- Еретик рыжий!

А он - своё.

- Оттого, - говорит, - дьявол и пишется рогат и козлоног, что он есть

скотское начало в человеке.

Лучше всего о Христе Ларион говорил: я, бывало, плакал всегда, видя

горькую судьбу сына божия. Весь он - от спора в храме с учёными до Голгофы

- стоял предо мною, как дитя чистое и прекрасное в неизречённой любви своей

к народу, с доброй улыбкой всем, с ласковым словом утешения, - везде дитя,

ослепительное красотою своею!

- И с мудрецами храма, - говорил Ларион, - как дитя, беседовал

Христос, оттого и показался им выше их в простой мудрости своей. Ты, Мотя,

помни это и старайся сохранить в душе детское твоё во всю жизнь, ибо в нём

- истина!

Спрашивал я его:

- А скоро опять Христос придёт?

- Скоро уже! - говорит. - Скоро, - слышно, что люди снова ищут его!

Вспоминая теперь Ларионовы слова, кажется мне, что видел он бога

великим мастером прекраснейших вещей, и человека считал неумелым существом,

заплутавшимся на путях земных, и жалел его, бесталанного наследника великих

богатств, богом ему отказанных на сей земле.

У него и у Савёлки одна вера была. Помню, икона чудесно явилась у нас

на селе. Однажды рано утром по осени пришла баба до колодца за водой и -

вдруг видит: но тьме на дне колодца - сияние. Собрала она народ, земский

явился, поп пришёл, Ларион прибежал, спустили в колодезь человека, и поднял

он оттуда образ «Неопалимой купины». Тут же начали молебен служить, и

решено было часовню над колодцем поставить. Поп кричит:

- Православные, жертвуйте!

Земский тоже приказывает, и сам трёшницу дал. Мужики развязали кошели,

бабы усердно холсты тащат и всякое жито, по селу ликование пошло, и я был

рад, как в день светлого Христова воскресения.

Но ещё во время молебна видел я, что лицо Ларионово грустно, и не

смотрит он ни на кого, а Савёлка, словно мышь шныряя в толпе, усмехается.

Ночью я ходил смотреть на явленную: стояла она над колодцем, источая дыму

подобное голубовато-светлое сияние, будто некто невидимый ласково дышал на

неё, грея светом и теплом; было и жутко и приятно мне.

А пришёл я домой, слышу - Ларион грустно говорит:

- Нет такой божьей матери!

И Савёлка тянет, смеясь:

- Я зна-аю! Чай, Моисей-то задолго до Христа был! Каковы жулики? Чудо,

а? Ах вы, чудаки!

- В тюрьму бы за это и земского и попа! - тихо-тихо говорит Ларион. -

Чтобы не убивали они, корысти своей ради, бога в людях!

Я чувствую - неприятен мне этот разговор, и спрашиваю с печи:

- Вы про что говорите, дядя Ларион?

Замолчали они, шепчутся оба, видимо, обеспокоились.

Потом Савёлка кричит:

- Ты - чего? Сам на людей жалуешься - дураки, и сам же, без стыда,

дурака делаешь из Матвейки? 3ачем?

Подскочил и говорит мне:

- Гляди, Мотька, вот - спички! Вот - я их растираю в руках... Видишь?

Гаси огонь, Ларион!

Погасили лампу, и, вижу я, в темноте две Савёлкины руки сияют тем же

дымом голубым, как и явленная икона. Страшно и обидно было видеть это.

Савёлка чего-то говорит, а я в угол печи забился и уши себе пальцами

заткнул. Тогда влезли они оба ко мне - водку тоже взяли - и долго,

наперебой, рассказывали мне об истинных чудесах и обманном надругательстве

над верою людей. Так я и заснул под их речи.

А через два-три дня приехало множество попов и чиновников, икону

арестовали, земского с должности сменили, попа тоже настращали судом. Тогда

и я поверил в обман, хоть и трудно было мне согласиться, что всё это только

для того сделано, чтобы у баб холсты, у мужиков пятаки вытянуть.

Ещё когда минуло мне шесть лет, начал Ларион меня грамоте учить

по-церковному, а через две зимы у нас школу открыли, - он меня в школу

свёл. Сначала я несколько откачнулся от Лариона. Учиться понравилось мне,

взялся я за книжки горячо, так что он, бывало, спросит урок у меня и,

прослушав, скажет:

- Славно, Мотька!

А однажды сказал:

- Хорошая кровь в тебе горит, видно, не глуп был твой отец!

Я спрашиваю:

- А где он?

- Кто ж это знает!

- А он - мужик?

- Наверное одно можно сказать - мужчина. А насчет сословия -

неизвестно. Едва ли мужик однако! По лицу твоему да по коже - кроме

характера - из господ, видать!

Запали эти случайные слова его в память мне и не принесли добра.

Назовут меня в школе подкидышем, а я - на дыбы и кричу товарищам:

- Вы - мужичьи дети, а мой отец - барин!..

Очень я утвердился на этом - надо обороняться чем-нибудь против

насмешек, а иной обороны не было на уме. Не взлюбили меня и уж начали

зазорно звать, а я - драться стал. Парнишка крепкий был, дрался ловко.

Пошли на меня жалобы, говорят дьячку люди, отцы и матери:

- Уйми своего приблудного!

А иные и без жалоб, сами за уши драли, сколько хотелось.

Тогда Ларион сказал мне:

- Может ты, Матвей, даже генеральский сын, только это - не велика

важность! Все родятся одинаково, стало быть, и честь одна для всякого.

Но уж опоздал он - мне в ту пору было лет двенадцать, и обиды я

чувствовал крепко. Потянуло меня в сторону от людей, снова стал я ближе к

дьячку, целую зиму мы с ним по лесу лазили, птиц ловили, а учиться я хуже

пошёл.

Кончил я школу на тринадцатом году; задумался Ларион, что ему дальше



делать со мной? Бывало, плывём мы с ним в лодке, я - на вёслах, а он - на

руле, и водит он меня в мыслях своих по всем тропам судьбы человеческой,

рассказывает разные планы жизни.

И попом он меня видит, и солдатом, и приказчиком, а везде нехорошо для

меня!

- Как же, Мотька? - спрашивает.



Потом поглядит на меня и скажет, смеясь:

- Ничего, не робей! Коли не сорвёшься, так вылезешь! Только солдатства

избегай, там человеку - крышка!

В августе, вскоре после успеньева дня, поехали мы с ним на Любушин

омут сомят ловить, а был Ларион малость выпивши, да и с собой тоже вино

имел. Глотает из бутылки понемножку, крякает и поёт на всю реку.

Лодка у него плохая была, маленькая и валкая, повернулся он в ней

резко, зачерпнула она бортом, - и очутились мы оба в воде. Не первый раз

случилось это, и не испугался я. Вынырнул - вижу, Ларион рядом со мной

плавает, трясёт головой и говорит:

- Плыви на берег, а я окаянное корыто буду гнать туда!

Недалеко от берега было, течение слабое, я плыву совсем спокойно, но

вдруг, словно за ноги меня дёрнуло или в студёную струю попал, обернулся

назад: идёт наша лодка вверх дном, а Лариона - нет. Нет его нигде!

Словно камнем, ударило меня страхом в сердце, передёрнуло судорогой, и

пошёл я ко дну.

В тот час ехал полем приказчик из экономии, Егор Титов, видел он, как

перевернулись мы, видел, как Ларион пропал; когда я стал тонуть - Титов уже

раздевался на берегу. Он меня и вытащил, а Лариона только ночью нашли.

Погасла милая душа его, и сразу стало для меня темно и холодно. Когда

его хоронили, хворый я лежал и не мог проводить на погост дорогого

человека, а встал на ноги - первым делом пошёл на могилу к нему, сел там -

и даже плакать не мог в тоске. Звенит в памяти голос его, оживают речи, а

человека, который бы ласковую руку на голову мне положил, больше нет на

земле. Всё стало чужое, далёкое... Закрыл глаза, сижу. Вдруг - поднимает

меня кто-то: взял за руку и поднимает. Гляжу - Титов.

- Нечего, - говорит, - тебе делать тут, идём!

И повёл меня. Я - иду.

Говорит он мне:

- Видно, сердце у тебя, мальчонка, хорошее, добро помнит.

А мне от этого не легче. Молчу. Дальше говорит Титов:

- Ещё в то время, как подкинули тебя, думал я - не взять ли ребёнка-то

себе, да не успел тогда. Ну, а видно, что господь этого хочет, - вот он

снова вручил жизнь твою в руки мне. Значит, будешь ты жить со мной!

Мне тогда всё едино было - жить, не жить, и как жить, и с кем... Так я

и встал с одной точки на другую незаметно для себя.

Через некоторое время огляделся. Титов этот - мужчина высокий,

угрюмый, стриженый, как солдат, с большими усами и бритой бородой. Говорил

не спеша, как бы опасаясь лишнее сказать или сам слову своему не веря. Руки

всегда за спиной, а то в карманах держал, словно стыдился их. Знал я, что

мужики на селе - да и во всей округе - не любят его, а года два назад, в

деревеньке Малининой, даже колом ударили. Говорили - он с пистолетом ходит

всегда. Жена его, Настасья Васильевна, была женщина красивая, только -

болела; худая, едва ходит, лицо без кровинки, а глаза большие, горят сухо и

боязливо таково. Дочь у них, Оля, на три года моложе меня, тоже хилая и

бледненькая.

И всё вокруг них тихо: на полу толстые половики лежат, шагов не

слыхать, говорят люди мало, вполголоса, - даже часы на стене осторожно

постукивают. Пред иконами неугасимые лампады горят, везде картинки

наклеены: страшный суд, муки апостольские, мучения святой Варвары. А в углу

на лежанке старый кот лежит, толстый, дымчатый, и зелёными глазами смотрит

на всё - блюдёт тишину. В тишине этой осторожной ни Ларионова пения, ни

птиц наших долго не мог я забыть.

Свёл меня Титов в контору и начал приучать к бумажному делу. Живу.

Вижу - следит за мной Титов, присматривается, молчит, словно ожидает

чего-то от меня. Неловко мне.

Весёлым я никогда не был, а в то время и совсем сумрачен стал;

говорить - не с кем да и не хочется.

Мутно было на душе у меня, не нравились мне Титовы подозрительной

тишиной жизни своей. Стал я ходить в церковь, помогать сторожу Власию да

новому дьячку, - этот был молодой, красивый, из учителей какой-то; к службе

лентяй, с попом подхалим, руку ему целует, собачкой бегает за ним по пятам.

На меня кричит, а - напрасно, потому что я службу знал не хуже его и делал

всё как надо.

В ту пору и начал я трудную жизнь мою - бога полюбил.

Поправляя однажды перед всенощной свечи у иконы богородицы, вижу - и

она и младенец смотрят на меня серьёзно и задушевно таково... Заплакал я и

встал на колени пред ними, молясь о чём-то - за Лариона, должно быть. Долго

ли молился - не знаю, но стало мне легче - согрелся сердцем и ожил я.

Власий в алтаре трудился, бормочет там свои непонятные речи. Вошёл я к

нему, взглянул он на меня, спрашивает:

- Что обрадовался, али копейку нашёл?

Знал я, почему он так спросил, - часто я деньги на полу находил, - но

теперь неприятны показались мне слова его, как бы ущипнул он меня за

сердце.

- Богу я помолился, - говорю.



- Которому? - спрашивает. - Их тут у нас больше ста, богов-то! А вот

где - живой? Где - который настоящий, а не из дерева, да! Поищи-ка его!

Цена его слов известна мне была, а обидели они меня в тот час. Власий

- человек древний, уже едва ноги передвигал, в коленях они у него изогнуты,

ходит всегда как по жёрдочке, качаясь весь, зубов во рту - ни одного, лицо

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Позвольте рассказать жизнь мою; времени повесть эта отнимет у вас