Скачать 150.28 Kb.


Дата29.05.2019
Размер150.28 Kb.

Скачать 150.28 Kb.

Преодоление мусора




А. Убогий

ПРЕОДОЛЕНИЕ МУСОРА.

Удивительно, но я помню время, когда мусора не было вовсе. Любой, кому сейчас за пятьдесят, и кому довелось жить в деревне, со мной согласится: полвека назад деревенская жизнь была безотходной. Съестные очистки-объедки доставались поросятам и курам, всё, что могло гореть, оказывалось в печи, а разным верёвочкам, тряпочкам, банкам, железкам обязательно находилось место в хозяйстве.

Даже и в словаре Даля – своего рода энциклопедии русского традиционного быта – мусором назывался лишь строительный сор: то, что оставлял после себя каменщик или печник. Мусора же в современном его понимании – как и мусорных свалок – деревня не знала совсем.

В городах, разумеется, было иначе. Едва поселенье людей отгораживалось от окружающего пространства – когда и возникал, собственно, город – как это отгородившееся селение начинало извергать различного рода отходы: нечистоты, помои, отбросы, негодную утварь, трупы животных – и устраивать свалки. А знаменитейшей из городских свалок на веки вечные стала свалка под стенами Иерусалима, в долине Енном – та, что вошла и в священные тексты, и в предания разных религий, как «геенна огненная»*. Таким образом, наша тема обретает неожиданную глубину: мусор и свалки из явления бытового или экологического приводят нас к эсхатологии, то есть к тому, что нам угрожает в конце всех времён. Можно сказать, метастазы «геенны огненной», свалки, дымившейся некогда у Южных стен Иерусалима – покрыли всю землю. Но мы пока что не слишком отчётливо осознаём, что каждая свалка, по сути, есть маленький ад: торжество разрушения, смерти, распада…

*Древнееврейское «ге Енном», то есть «долина Енном», греческий язык превратил в «геенну».

В безотходной, аркадской идиллии деревенского детства я жил недолго. Когда мне исполнилось пять лет, мы с родителями поселились на окраине Калуги – и мусор, как таковой, впервые возник в моей жизни. В каком-то смысле, он впервые возник и в жизни целой страны: люди не так давно преодолели военное лихолетье, затем послевоенную бедность – и наконец получили тот желанный и долгожданный достаток, из которого, в сущности, и появляется мусор.

Но его, мусора, было так ещё мало, что даже мусорных баков на тихой калужской окраине долгое время не ставили. Ежедневно в шесть вечера к нашим двухэтажным домам подъезжала мусорная машина – и забирала скудное содержимое наших помойных вёдер. В этих ежевечерних ожиданиях мусоровоза было что-то почти романтическое. Как деревенский колодец бывал местом встречи сельчан – разговоров и шуток, обмена слухами и новостями – так и вынос мусорных вёдер позволял нам, жильцам окрестных домов, быть как-то ближе друг другу.

Особенно помнятся зимы: когда рано темнело (хотя ясное небо ещё зеленело на западе), снег хрустел под ногами, и пар валил изо ртов – а у мужчин в клубах этого пара то разгорался, то притухал огонёк сигареты. Помню вечер, когда кто-то, показывая на небо, воскликнул:

- Смотрите, комета!

И все посмотрели туда, где низко над горизонтом, в лимонно-зеленоватой прозрачности неба, светилась алая запятая: словно кто-то мазнул сочной кистью по небу, оставив светящийся знак.

- Это комета Когоутека – произнёс один из знатоков. – Прилетает раз в сто тысяч лет…

Но от созерцания кометы нас отвлёк шум подъезжающего мусоровоза. Грузовик развернулся и замер, не глуша мотора; было видно, как из раскрытого кузова поднимается пар. Вот туда-то, в парящую россыпь объедков, очисток, бумаги и тряпок, яичных скорлуп, комков ваты, подмёток, горелых спичек и папиросных коробок мы и опрокидывали свои вёдра – полные точно такою же смесью отходов. Затем водитель включал трамбующий механизм, и железная лапа сдвигала хрустевший и чавкавший мусор вглубь кузова.

Мусоровоз уезжал, а мы расходились, взглянув напоследок на запятую кометы, уже мало чем отличавшуюся от звёзд, высыпавших на небе. И вот я сейчас думаю: а ведь та комета Когоутека, которая подлетела к Земле в январе 1974 года – которую я и увидел-то лишь потому, что выносил в это время мусорное ведро – ведь это же настоящий космический мусор. Это глыба грязного льда, окружённая газовой плазмой, для которой не нашлось подходящего места даже на беспредельных просторах Вселенной – и которая обречена вечно блуждать среди звёзд и планет. Выходит, не такая великая разница между содержимым наших мусорных вёдер – и тем, что скитается в космосе. Мусор – всё то, чему не нашлось подходящего места и роли, или то, что уже отыграло ему отведённую роль. Но тогда получается: всё, что есть в нашем временном мире – это будущий мусор. Всё, что нас окружает – ветшает и портится, всё приходит в негодность, и всему, в конце концов, будет место только на свалке.

Но в пору, о которой я вспоминаю, мусор часто даже не воспринимался, как именно мусор. Мы им играли, мы среди него жили – он был частью нашего мира. Разве можно было считать мусором те, к примеру, обрывки алюминиевой проволоки, которые нам, подросткам, попадались на каждом шагу, и из которых мы мастерили рогатки и «гнутики»?

Эти проволочные рогатки можно было найти в кармане почти у каждого – и каждый таскал с собой запас «гнутиков», то есть изогнутых проволочных обрезков, которыми мы стреляли: они срывались с резины рогатки с жужжащим и угрожающим свистом. Любимым нашим занятием было обстреливать из-за заборов крупные яблоки по соседским садам. Побеждал, разумеется, тот, кому удавалось яблоко сбить; и самые лучшие яблоки, к возмущению садоводов-хозяев, часто бывали утыканы полудюжиной «гнутиков», торчавших из яблока, словно иглы ежа.

А плавка свинца из отработанных аккумуляторов, которых тоже немало валялось на нашей окраине, на задворках заводов или у гаражей? Свинец шёл на рыболовные грузила-ложки, без которых ловить на Оке было трудно. Чёрный пластиковый корпус аккумулятора разбивался, кислота осторожно сливалась на землю, а серые решётчатые пластины, состоявшие из свинца, ломались и складывались в подходящую по размеру консервную банку. Затем где-нибудь в бурьяне разводился костёр, свинцовый лом нагревался – и мы, как на чудо, смотрели на то, как он плавится, и как из-под грязной окалины выплывают чистейшие, светлые капли свинца. Осторожно взяв банку за борт пассатижами, мы переливали свинец в столовую ложку – она вмиг становилась горячей, тяжёлой – и ждали, пока зеркальная гладь потускнеет, и остывшее, затвердевшее грузило можно будет выбить на землю.

В сущности, то, что мы делали с отработанными кислотно-свинцовыми аккумуляторами, было настоящей мусоропереработкой, тем, к чему ныне и призывают экологи: мы изымали тяжёлый металл из отходов и находили ему новое применение. Когда-то свинец вырабатывал электричество – а теперь, став рыбацким грузилом, он помогал нам вылавливать с окских быстрин ершей и густёрок.

Подростками мы участвовали и ещё в двух – уже вполне государственных и легальных – программах по сбору и утилизации мусора. Это был сбор металлолома и макулатуры. В условные дни по всей стране школьники, как муравьи, начинали тащить, кто что горазд: стопки старых тетрадей, подшивки газет и журналов, сплющенные картонные коробки, ржавые трубы и звенья оград, арматурные прутья, худые кастрюли и вёдра, и даже решётки со сточных канав. Немало старушек тогда убивалось, узнав, что их внук или внучка, в пылу пионерского жара, отволокли на пункт сдачи цветного металла старинный, ещё царских времён, самовар – самовар, переживший и войны, и революции, но не устоявший перед бездумным азартом советских детей.

Зато, после очередной акции по сбору металлолома и макулатуры, пустыри и окраины наших сёл, городов и посёлков становились значительно чище – а промышленность получала очередную порцию вторсырья. То есть мусор, хоть он и возникал вновь и вновь – но всё же был под каким-то контролем, и не посягал на ту роль в нашей жизни, какую играет сегодня.

Размышляя об отходах, не могу не припомнить студенческие стройотряды: то, как мы ремонтировали коровники и телятники, и как много навоза пришлось нам перелопатить и перетаскать на носилках.

Ни до, и ни после я настолько не погружался в навоз: утопая в коричневой чавкавшей жиже и слушая «речь органических масс», которой со мной говорила, ни много, ни мало – природа. Ведь навоз – один из узлов органической жизни: конец и начало, омега и альфа, ключевое звено той цепи превращений, к которой прикованы и мы с вами тоже.

Помню, стояла жара, и пот с нас лился ручьями; а уж описать те несметные полчища мух – фиолетовых, синих, зелёных – что гудели в коровнике, то ударяясь о нас, то спускаясь на груды навоза, то вновь завивая пространство в гудящие и наводящие одурь спирали – описать этот вьющийся гул, эту фугу навоза у меня недостанет ни слов, ни умения. Казалось, что мухи – и есть сам оживший, взлетевший навоз; казалось, что мы уж и сами куда-то плывём внутри этих пряных, гудящих завоев навоза…

И, что поразительно, очень скоро навоз уже не воспринимался, как нечистоты – но был совершенно естественным содержимым пространства, которое он заполнял. Французский химик Клод-Луи Бертолле остроумно заметил, что, дескать, грязь – это просто вещество не на своём месте; так вот в том сумрачном, душном, гудящем коровнике навоз был именно, что на своём, на законнейшем месте – и поэтому он был чист.

Такой «очищающий» взгляд на навоз, разумеется, пришёл в голову не мне первому. Вот, к примеру, строки «Отверженных» - где Виктор Гюго поёт настоящий гимн нечистотам: «Кучи нечистот в углах за тумбами, повозки с отбросами, трясущиеся ночью по улицам, омерзительные бочки золотарей, подземные стоки зловонной жижи, скрытые от ваших глаз камнями мостовой – знаете, что это такое? Это цветущий луг, это зелёная мурава, богородицина травка, тимьян и шалфей, это дичь, домашний скот, сытое мычанье тучных коров по вечерам, это душистое сено, золотистая нива, это хлеб на столе, горячая кровь в жилах, здоровье, радость, жизнь…»

Когда же и как нарушилось равновесие жизни – и мусор, игравший в ней частную и подчинённую роль, вырвался из-под контроля? И не просто вырвался, а заполонил нашу жизнь. Недаром прогнозы экологов становятся всё тревожнее – и вслед за терминами «биосфера» и «ноосфера» появился новый, пугающий: «пластисфера». Того и гляди, скоро мы превратим нашу планету в пластиковый мешок, набитый пластиковыми же отбросами. Возник гибельный парадокс современной цивилизации: всё более окружая себя одноразовыми предметами, мы создаём вечный мусор, и погребаем самих же себя под отходами собственной «пластиковой» культуры.

На что идёт большая часть материалов и сил современного товарного производства? Конечно, на изготовление упаковок: того, что значительно превосходит по долговечности, а порою и по цене, своё содержимое – и является мусором уже в миг появления. Но пластиковые упаковки – это почти половина всего содержимого мусорных свалок планеты. Получается, что огромная часть человечества трудится денно и нощно лишь для того, чтобы производить, в прямом смысле, мусор – который грозит это же самое человечество и погубить. Современное общество потребления превратилось в цивилизацию упаковок, и человек стал из «человека разумного» - «человеком сорящим».

Но что есть упаковка? Ведь она, со всем её блеском и глянцем – есть, всего-навсего, форма, содержание которой так часто бывает ничтожным, а то и прямо-таки вредоносным. В последние десятилетия мы наблюдаем настоящий бунт форм, подавляющих содержание. А любая товарная форма, по природе своей и задаче – это обманка, предназначенная для обольщения покупателя. Вспоминается старая шутка, бытовавшая в туристических наших кругах: «Чем веселее свинья на банке – тем хуже тушёнка». Вот и выходит, что современное производство (по крайней мере, в его потребительском секторе), в грандиозных масштабах производит не просто заведомый упаковочный мусор – но производит, в прямом смысле, ложь. И этой, увековеченной в пластике, ложью мы оскверняем и губим планету…

Но счесть, иль не счесть предмет мусором – это, в конце концов, вопрос нашего взгляда на вещи и нашего отношения к ним. Толковый и рукодельный хозяин – таких остаётся всё меньше – любую безделицу пустит в ход, он подыщет ей нужную роль и полезное дело. Человек же, привыкший лишь потреблять, будет множить количество мусорных баков – и свалок.

Так что «мусор», как и пресловутая булгаковская «разруха», живёт, главным образом, у нас в головах – он возникает от нашего отношения к миру. При взгляде эгоистически-узком, ограниченном понятиями «нужное мне» и «бесполезное для меня» (а таков, увы, взгляд потребительского большинства), в разряд мусора попадает едва ли не большая часть того, что нас окружает. При взгляде, напротив, широком, исполненном благоволения и доверия к миру – мусора вовсе не существует. Есть лишь предметы на разных стадиях их, так сказать, жизненного пути; есть их трансформации, переходы, этапы – и в этом потоке всеобщего превращения трудно поставить чётко очерченные границы.

Мне приходилось бывать в стране, где отношение к мусору решительно отличается от европейского. Там, при внешнем обилии мусора и нечистот, душа остаётся свободной от порабощённости мусором (ведь брезгливость – тоже своего рода зависимость), и поэтому грязи, в привычном для нас понимании, вовсе не существует. Речь, конечно, об Индии.

«Индия и нечистоты» едва ли не самая частая тема рассказов у тех, кто вернулся из этой страны. На первый взгляд, грязи в Индии действительно много: скажем, по улице старого города трудно пройти, не наступив на чьё-либо дерьмо – собачье, коровье или человеческое. Свалки – на каждом углу; и на этих свалках, как на лужайках, пасутся коровы.

Есть ещё городская деталь, непривычная нашему глазу: сухие русла рек, которые тоже завалены мусором разного рода. В сухой сезон они превращаются в пыльные свалки; зато в сезон дождей вода смывает весь мусор в Гангу, а этот великий индийский дренаж уносит его в океан.

Порой кажется: Индия тонет в мусоре, и вот-вот утонет совсем. Отбросы, которые остаются от жизни людей и животных – а те и другие плодятся с огромною скоростью – грозят превратить города в безобразные свалки, кишащие крысами. Но всё дело в том, что отношение к грязи и к мусору в Индии совершенно особое. Вот, например, придорожная лужа: она состоит даже не из воды, а из какой-то густой и лоснящейся жижи. Камешек, брошенный в эту лужу, издаёт даже не всплеск, а утробное чавканье. А теперь посмотрите, как смуглый индус, в замызганной набедренной повязке, присел, чтобы справить на берегу этой лужи нужду, затем – обязательно левой рукою! – подмылся, а затем стал намыливать своё тощее тело, черпая всё ту же густую и жирную воду.

Или вот тоже весьма характерное зрелище: молодая женщина в ярко-оранжевом сари месит руками навоз – чтоб налепить из него кизячных лепёшек, и затем разложить их сушиться на солнце. Её пальцы – в кольцах, запястья – в сверкающих звонких браслетах; красавице и в голову не придёт, что она занята чем-то грязным и недостойным. Навоз для неё всего-навсего часть того мира, в котором она живёт, и частью которого ощущает саму же себя.

Для индусов, по сути-то дела, нет грязи и мусора, как таковых, а есть лишь различные формы и превращения предметов материального мира – которых, в свою очередь, тоже нет, а есть только некий мираж, некий сон божества, в котором нам – снящимся Браме! – лишь снится, что нас окружают какие-то вещи или явления.

В каком-то смысле можно сказать, что мусор и грязь в Индию завезли англичане. Колонизаторы постарались привить на туземную почву тот образ мыслей и то восприятие мира, при котором есть «я», человек – и есть внешний мир, мне враждебный и противоположный. И вот когда я отношусь к миру как потребитель – то есть беру из него то, что мне кажется нужным, и выбрасываю негодное – тогда и появляется мусор, как нечто лишнее, то, что не нужно ни мне, ни окружающему миру. Но для индуса, чья цель – растворение в мире, нет резкой границы меж ним – и вот этой, к примеру, собакой, или этим вот деревом, что укрывает его своей тенью, и вот этой рекой, что сонно течёт к океану. «Тат твам аси», «то – есть ты сам» - вот главный принцип и стержень индусского мировоззрения.

И какой же тогда может быть мусор – то есть нечто негодное, лишнее – когда в мире лишнего нет ничего, когда всё во всё перетекает и превращается; или, что то же самое, в мире нет вообще ничего, кроме зыбкой игры миражей, кроме сонных бессмысленных грёз, что приходят к тому, кто не просто спит сам, но кто, спящий – лишь снится кому-то?

В этом смысле, мусора в Индии нет вообще; или уж тогда всё, что мы видим вокруг – все эти дома, города, поезда, горы, реки – всё это тоже есть мусор, есть нечто, лишённое цели и смысла.

Рассуждения эти могли бы казаться надуманны – если б они не подтверждались на каждом шагу. Вот я сижу в Харидваре, на каменном гхате-причале над Гангой, и смотрю, как индусы нескончаемой чередою подходят, чтоб поклониться священной реке. У большинства в руках или цветы, или плошка с густым молоком – которое тонкой струйкой льют в быструю реку – или миска, в которой мерцает свечной огонёк, и которую надо пустить по воде. А вон у той босой девушки в розовом сари, кроме обычных даров, ещё и большая пластиковая сумка. Интересно, думаешь, что же эта красавица принесла в дар священной реке? Девушка гибко склоняется, шепчет молитву, омывает водою чело – и высыпает содержимое сумки в Гангу. Не веришь глазам: по воде, закрутившись, поплыли какие-то корки, очистки, подмётки, пакеты, бинты и прокладки – поплыл, словом, мусор! По нашим понятиям, это почти то же самое, что опрокинуть помойное ведро на алтарь; но то, что было б кощунством для нас, совершенно в порядке вещей для индусов – не знающих мусора.

Мусор, как психологическая – даже психопатологическая – проблема, давно интересует философов и социологов. Так, существует труд Жерара Бертолини «Мусор это другие», чьё название отсылает нас к знаменитой формуле Жана-Поля Сартра: «Ад это другие». В этой работе мусор исследован, именно как общечеловеческая фобия.

Архетип мусора, как считает Ж. Бертолини – это экскременты и мёртвое тело. И наша брезгливость, порою переходящая в настоящий страх перед мусором – это, в сущности, страх перед смертью. И, как бы это нас ни коробило, но то, что мы делаем с мёртвым – имеет очевидные параллели с тем, что мы делаем с мусором. В сущности, гроб это мусорный ящик, катафалк это мусоровоз, а кладбище – свалка. Кремации мы подвергаем что мёртвых, что мусор (и этот метод утилизации считается ныне и самым удобным, и экологически чистым); а изъятия, скажем, трупных донорских органов – это своего рода мусоросортировка с разделеньем отходов на совсем уж негодные – и на те, что ещё могут быть пущены в ход.

С Бертолини трудно не согласиться. Да, мусор – это наш воплотившийся страх. Как мы боимся собственной смерти – так мы боимся и мусора, то есть смерти вещей. И стремление поскорее скрыть мёртвых и мусор долой с глаз – закопать в землю, вывезти, сжечь – лишь подтверждает, насколько глубок и живуч в нас этот врождённый, почти бессознательный, страх.

Кстати о бессознательном. Ведь и фрейдовское «оно» есть своего рода свалка, куда сознание сбрасывает травмирующие переживания – свалка, зловонье которой порой отравляет всю жизнь человека. И опять получается: мусор – проблема не столько внешняя, природно-экологическая, сколько глубинно-внутренняя; это те дисгармонии, страхи, конфликты, что живут и таятся во тьме наших душ. Боясь мусора, мы боимся самих же себя; и, пока мы откровенно не разберёмся с самими собой – мы не справимся с мусором, зародившемся в нас, и лишь следом, как отражение в зеркале, появившемся в мире, что нас окружает. Наш мусор – это как бы огрызок эдемского грешного яблока, что мы некогда съели, и одновременно его, злополучного яблока, плод.

Как же нам исцелиться – то есть, очиститься? Из того, что сказано выше, следует: мусор неистребим, и не в человеческих силах окончательно справиться с ним – как и не в человеческих силах вполне одолеть зло и смерть, которые царствуют в мире.

Но, в то же самое время, нам надо понять и другое, важнейшее: как зло не имеет бытийной основы (то есть, в онтологическом смысле, не существует) – так же точно не существует и мусора. Мусор – это наш страх перед жизнью, это знак нашей сущностной неполноценности, нашего одиночества в мире. Преодолеть же его, одиночество – означает и справиться с мусором.

Жизнь, лишённая грязи и мусора вовсе, была бы стерильною – то есть, «не-жизнью». Так панически, «по-чистоплюйски» бояться мусора и нечистот, как это принято в благополучной, к примеру, Европе – означает такую же патологическую зависимость от него, как и жизнь на смердящей, дымящейся свалке. По-страусиному прятать голову от вездесущего мусора – лишь бы не видеть, не чувствовать, не обонять – означает занять ту позицию, что в социопсихологии называется «nimby» («not in my backyard» – «только не на моём заднем дворе»).

Нет, мусору надо взглянуть в лицо – и быть готовым к тому, что мы увидим своё отражение. Известно довольно глупое выражение: «человек есть то, что он ест»; но выражение «человек есть то, что после него остаётся», имеет гораздо более смысла.

Давайте попробуем без брезгливого содрогания посмотреть хотя бы в собственное мусорное ведро – или даже заглянем в мусорный бак, что стоит во дворе. И самое первое, чем это полезно – наглядной демонстрацией истины, что, говорят, была начертана на кольце царя Соломона: «Всё проходит». Как-то сразу становится и спокойнее, и одновременно печальнее на душе, измотанной бытовыми заботами, когда воочию видишь, чем кончаются все эти хлопоты о материальном: кучей отбросов в мусорном баке. Созерцание отходов – своего рода психотерапия: мало что так смиряет гордыню и суетность, как демонстрация неизбежных итогов наших суетно-мелких усилий.

Но, если не ограничиться созерцанием, а познакомиться с мусором ближе – то есть порыться в мусорном баке с прилежанием и интересом, как это делают птицы, собаки, бомжи – то можно сделать немало открытий. Во-первых, не всегда мусор – такой уж и мусор: в отходах встречаются годные к употреблению вещи, которые оказались здесь незаслуженно. Они то ли вышли из моды, то ли наскучили прежним владельцам – или, просто-напросто, были выброшены случайно.

Кроме того, многие вещи можно было бы вернуть в строй после самого незначительного ремонта. Но беда наша в том, что мы всё более привыкаем жить в «одноразовом» мире – в окружении эфемерных, не подлежащих ремонту, предметов. Сама мысль о возможной починке неисправных вещей всё реже приходит нам в голову – и это отнимает у нас нечто важное: жизнь в «одноразовом» мире лишается тяжеловесной серьёзности, укоренённости в глубине бытия.

Если же то, что выброшено на свалку, починить уже невозможно – то нельзя ли использовать это как-то иначе? Ведь тут безграничное поле и для фантазии, и для приложения разных технических знаний, и для изобретений, и для открытий. Железо и доски, резина и пластик, картон и бутылки – это же ценное вторсырьё, которое может быть пущено в новый цикл производства.

А если уж мусор таков, что переработать его не удаётся – то можно хотя бы забрать ту энергию, что содержится в нём. Ведь, в конце-то концов, почти все предметы, что выброшены на свалку – даже пластик, так досаждающий нам и так стремительно засоряющий нашу планету – это видоизменённый солнечный свет. Из чего изготавливают пластмассы? Из нефти. А нефть – она из чего? Из остатков растений, слежавшихся в толще земли. А растения, как известно – это солнечный свет, что уловлен зелёным листом и затем превращён в биомассу. Поэтому, взяв в руки какой-нибудь пластиковый пакет – мы можем, в известном смысле, считать, что держим солнечный луч.

И, если использовать мусор как топливо, превращая отходы в свет и тепло – то завершится долгий путь превращений солнечного луча, и мусор вновь станет чистой энергией, каковой он и был, когда, в виде солнечного потока, лился на землю.



Впрочем, экологи растолкуют всё это лучше меня: и про сортировку, и про вторичную переработку, и про мусор, как источник энергии, уже говорится и пишется много. Корень проблемы в другом: в нашем страхе перед жизнью, в глубинном и патологическом недоверии и пренебрежении к ней. Из этого страха и зарождается мусор – мусор, как воплотившийся ад, как «другие». И мы не обуздаем земную мусорную «геенну», пока не погасим «геенну» в себе. В сущности, к мусору, и ко всему, что с ним связано – то есть к износу и порче вещей, да и собственных наших стареющих тел – надлежит относиться так же, как к смерти: не впадать в панику, и не заходиться в брезгливой истерике, но спокойно и твёрдо смотреть им в лицо. Лишь так мы способны от мусора освободиться: не в том смысле, конечно, что мы вовсе его устраним – а в том, что мы больше не будем жить в унизительно-рабской зависимости от него.

Калуга, 2016 г.

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Преодоление мусора

Скачать 150.28 Kb.