Скачать 10.34 Mb.


страница7/13
Дата14.01.2018
Размер10.34 Mb.

Скачать 10.34 Mb.

Причины мировых войн XX века


1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   13
МЕТЫ ПАМЯТИ

(воспоминания о детстве и войне)


АХ, ДЕТСТВОДЕТСТВО!
Удивительным свойством обладает человеческая память, наша записная книжка, о прожитой жизни. После пятидесяти на ее страницах буквы начинают мельчать, торопиться, вихлять, мысли теряют четкость, появляются пропуски слов, не можешь разобрать написанного, было, или не было и когда, если было?

Случайно открываешь первые страницы этого блокнота и о, чудо! как сохранился белый, чистый цвет листов, буквы крупные, чёткие, мысли ясные, хотя и наивные, нет сомнений ни в чем. Память, как и мы, стареет, слабеет. Пока еще не стёрлось в ней прожитое, перенес на бумагу об участии в Великой Отечественной войне, годах напряженного труда, а также мысли об очередной русской смуте, когда у всех нас поехала крыша. Сейчас смотрю на начальные листки, скрытого от всех моего дневника и невольно тянет записать на бумагу давние события, очень важные для меня тогда. Возможно, кому-то будет интересно прочитать, хотя бы детям или внукам. Прожитое неповторимо.

Всплывает в памяти чёткая картинка нашего небольшого городка Лысково, где прошла значительная часть моего детства. Он спрятался во впадине нагорного правого берега Волги, в ста километрах от Нижнего Новгорода (тогда назывался г. Горький). Для горожан эти набережные холмы были горами: на юге Лысая, на севере –Оленья. У города взгорье отступало от реки, образуя низину, которая весной заливалась Волгой. Летом и осенью это были огромные луга со множеством озер и заполненных водой мелких ямок.

Город от лугов поднимался вверх, в напольную часть тремя ярусами: низ немного выше поймы, чтобы не заливало дома; средняя – с церквами, большой базарной площадью, городскими учреждениями множеством жилых улиц –основная; верхняя–напольная, окраинная, где слева (если смотреть снизу из лугов) расположился пивоваренный завод, справа тюрьма а по середине, на огромной поляне, приземистая Напольная церковь. На холме, против Оленьей горы, тянется ввысь красавец–собор с колокольней. Он был далеко виден с пароходов, идущих сверху и снизу по Волге.

Самые сильные отметины в ранней детской памяти оставили свои драмы и радостные события. Дядя Аркаша, младший брат моего отца, подарил мне на день рождения кожаные сандалики. Помчался показывать друзьям, а они утащили меня купаться на Сундовик. Эта неглубокая, небольшая речка протекала между городом и лугами. В ней мы и купались, не умея плавать, ползали на пузе у берега. Поскидали одежонку и обувь, у кого была и в воду. Когда посинели и выбрались из воды, моих сандаликов на месте не было. Рубашка и штаны, а сандалии пропали, С ревом помчался домой. Мама пыталась успокоить, да куда там – слезы ручьём. Поверил дяде, который сказал, что я их посеял, а на будущий год вырастут две пары.

Малышей тянет к более старшей кампании. Стремление скорее повзрослеть – это у всех детей. Несмышлёныши, не понимают какое это счастье – беззаботное детство, и что за трудности их ждут впереди. Я также лепился к ребятам года на два-три старше меня.

Для нехитрой рыбалки взяли нитки, пробку–поплавок, дробинку-грузило, а рыбачили у слива. Слив – это широкое плоское корыто из досок с небольшим уклоном, по которому стекала вода. По нему бегали пескарики. Ребята насадили мне на крючок часть червяка, и ловля началась. После одного дёрганья удочкой на конце моей лески болталась маленькая рыбка. Моей радости не было границ. Сняв её с крючка, бросил удочку, и помчался с криком домой показывать свой улов. Только молодое сердце может перенести нагрузку от подобных переживаний.

Отдельные воспоминания из этого возраста: падение с крыши сарая, где загорал, в крапиву – боль от ожогов и слезы, серьёзная болезнь – воспаление почек. Видимо полежал на спине на сырой, еще холодноватой земле. Ясно вижу, как крёстная укладывала меня в оцинкованную ванну с тёплым овсяным отваром, очень горячо, но терплю без хныканья. Большой усатый доктор велел так меня согревать. Народное средство помогло, я выздоровел.

Жил у деда по отцу – Николая Дмитриевича, могучий был старик. Ходила за нами и опекала нас его сестра, Катенька, как звали ее старшие, а молодёжь звала крёстной. Она воспитывала детей брата и вела хозяйство, так как жена деда рано умерла. Катеньке своих детей Бог не дал, и она нерастраченное материнское чувство щедро и неоглядно изливала на нас.

Мама с моей сестренкой Таней, после смерти мужа жила у своей матери, моей бабушки Ольги. Папа долго болел туберкулезом, старался, как можно реже с нами общаться, поэтому мы его не помним. Он умер, когда мне было около пяти, а сестре два года. В 1930 году мама переехала в город Балахну. Он расположен в тридцати километрах от Нижнего Новгорода, вверх по Волге. Там учительствовала сестра моего отца, тетя Липа. Она схоронила мужа, детей не было, и Липа пригласила маму. Мама устроилась продавцом в книжную лавку.

В Лыскове найти работу было трудно, а в Балахне, на её окраине, строилась большая электростанция, работавшая на торфе местных болот. Станция должна была снабжать электричеством Нижний Новгород, где строился огромный автозавод и другие крупные промышленные предприятия. В 1931 году мама забрала меня к себе в Балахну, там я и пошел в школу. А летом она отвозила меня к деду и крёстной в Лысково.

Самым запоминающимся и интересным событием была поездка по Волге. Вначале до Нижнего Новгорода на водном трамвайчике-финляндчике, затем до Лыскова на настоящем пароходе, который шёл вниз, в Астрахань. До Лыскова ходу часов семь–восемь. В дневное время я его проводил на палубе или торчал у машинного отделения, заворожено глядя на работающую паровую машину. Ехали третьим классом, на нижней палубе. Иногда забирался и на верхнюю.

Сколько впечатлений от встречных белых красавцев– пароходов, приветствующих друг друга густыми гудками, и капитанов, отмахивающих флажками с мостика у рубки как учтивое предложение встречному пароходу проходить справа или слева. Справа по борту гористые берега и чередующиеся небольшие городки деревни. В городах пароход пристаёт. У пристани обычно базар, на нем местная снедь: овощи, ягоды, яблоки, яички, жареные куры и рыба, сало. Слева по ходу низкие берега до горизонта заросшие лесом, это Заволжье, глухомань. Вот обгоняем медленно идущую за буксиром связку барж, а затем длинную сцепку плотов спускающихся вниз самоходом. У двух огромных вёсел-бревен с лопатами на конце, установленных на заднем плоту, стоят бородатые мужики–плотогоны, навалившиеся всем телом на рули, правят связкой плотов. В середине будка–шалашик от дождя и ночлега. Рядом железный лист для костра. Иногда здесь копошатся женщины, готовят пищу. На кормах барж также огромные рули – целые сооружения. У них стоят и правят шкиперы. Всё мне интересно.

Очень любил глядеть на работающие пароходные паровые машины. Они стоят в трюме. Сквозь стекла или приоткрытую дверь в машинное отделение видно как огромные ползуны поршней скользя вперед–назад, передают движение шатунам, которые, как бы кланяясь, вращают кривошип и оси пароходных колес. Как загипнотизированный долго смотрел на слаженные движения огромных металлических деталей, даже забывая о еде. На пароходе, на вольном воздухе у воды такой хороший аппетит, такое всё вкусное! В детстве мы очень много двигались, еды для растущего организма не хватало, да она была мало калорийная, без мяса, поэтому аппетит всегда был зверский. С любопытством смотрел на корму, где под открытым небом, иногда под тентом, плотно с мешками размещались крестьяне. Большинство еще были обуты в лапти и белые онучи, оплетенные лыковыми веревками. Сидя на своих пожитках, они обычно солились таранью, реже воблой, запивали горячим чаем из больших жестяных чайников. Ловко, лоскутами обдирали вяленую рыбу, разрывали её вдоль хребта и с удовольствием жевали лепестки рыбьей плоти, обсасывая её костяной остов. Шкуру бросали за борт или на палубу. За пароходной кормой большой стаей с криком кружились чайки, выхватывая из воды отбросы. Кругом стоял густой запах просоленной рыбы. На Волге эта астраханская тарань и вобла были самой ходовой пищей крестьян и трудового люда.

Мы тоже любили поглодать и посолиться этой рыбой. Особенно вкусна была вобла, копченая на душистом дыму в специальных сараях–коптильнях. Ободранная она просвечивала на солнце янтарным цветом и мы с удовольствием обсасывали каждую косточку. Куда девалось это изобилие? Сейчас не копченая, вяленая тарань – редкий деликатес, а воблы нет и в помине, а то, что продают по сумасшедшим ценам совсем не то, что была раньше.

Мы прошли Кстово, затем Работки. Часов в пять вечера впереди справа показался шпиль собора и макушка Лысой горы, а слева маковки старинного, исторически знаменитого своими международными ярмарками, вплоть до середины 19 века, Макарьевского монастыря близь Лысково. Пароход, сбавив ход, делает петлю у пристани и медленно подходит против течения к дебаркадеру. Матросы бросили лини с грушами на концах, на пристань, а там другие ловко поймали и петлями садили чалки на кнехты. Матросы подтягивали канаты и швартовали пароход. Поставлены сходни, и мы выходим на берег. Здесь грузимся в крестьянские телеги. Детей сажают на подстилку из сена, а взрослые идут рядом по тропинкам, вдоль кустов. До города далековато, километров семь. От тряски и запаха свежего сена ребята быстро засыпают.

Крёстная давно ждет моего приезда. Мы с сестрой пока единственные продолжатели нашего рода. Ей надо излить на меня свою заботу. Они с дедом жили у Напольной церкви, на верхней окраине города. С ней часто ходим в лес. Отсюда до него недалеко, километра три через ржаное поле.

Пройдя его, перебираемся через ручей по жёрдочкам, поднимаемся на взгорье, и мы в лесу. Он здесь лиственный, но местами встречаются островки сосняка и ельника. Я быстро научился разбираться в грибах. В основном это сыроежки, совсем редко красавцы–рыжики. Это всё на соление. Иногда в августе находим семью груздей и подгруздков. Они для засолки на зиму. Много волнушек, но они очень червивые – слабый гриб. Подберёзовики и подосиновики попадают нечасто, а белых нет. Крёстная говорит, что раньше они за белыми ездили в Заволжье, в Керженские леса, что рядом с Макарьевским монастырем. В мелком ельнике и по опушкам сосняка встречаются маслята. Собираем их с радостью, уж очень они вкусные жареные, хотя и сопливые. А вот опят здесь не берут, считают их несъедобными. Земляника прячется в траве по опушке леса, но она проходит быстро. Отварная картошка с солеными грибами очень вкусна. Эта еда была у нас в почете.

Набрав грибов в свою небольшую корзинку, ссыпаю их крестной. Я собираю бойчее, чем она, проверяю у нее сомнительные грибы. Набрав вязанку сушняка, крёстная садится отдохнуть перед дорогой, а мне не сидится, и я продолжаю искать грибы под деревьями. Останавливаемся у родничка, что бьёт из земли у берега ручья, и пьём холодную, кажущуюся сладкой воду, и идём домой.

Ходили мы с ней и в луга за чёрной смородиной, ежевикой и калиной по осени. Особенно крупные ягоды были на кустах в оврагах, поросших густой травой, крапивой и ивняком. Я пробирался через них к заветным сизым ягодам. Крёстная показала, какие луговые травы можно есть. Это листья и столбунцы–плётки щавеля, дикий лук и молодые побеги зонтичных, мы предварительно снимали с них кожицу. Поедал всё это с удовольствием и помногу, как гусеница.

Любил ходить с ней и по базару, который собирался по субботам на площади. На возах и деревянных прилавках дары местной природы и крестьянского подворья: мясо, яйца, молоко в кринках, творог в белых холстинах, сливочное масло в капустных листьях. Много огурцов, репы, брюквы, тыквы, а помидоры редкость и дорогие – привозные снизу Волги. В конце августа оттуда же привозят арбузы. Они лежат горой на земле, дорогие, не по нашему карману. Иногда крёстная расщедрится и купит небольшую порцию мороженого, белая лепешка между двумя вафлями. Покупаем картошку, огурцы, лук, капусту и немного мяса на щи.

Я рос и мне были нужны товарищи, мальчишки. У бабушки Оли жили и воспитывались двоюродные брат и сестра. Коля был моим ровесником, а Соня старше нас года на три. Их мама рано умерла, а отец пропал в Соловках. Наши мамы были сестры. Я всё чаще покидал короткую опеку крестной и бегал к Кольке. Там была сложившаяся уличная компания пацанов, моих сверстников. Они жили своими интересами и делами. Каждый из них чем-то отличался от других не только, по облику, но и по характеру и интересам.

Николай был рыбаком, делал хорошие удочки, и знал рыбьи повадки. Его двоюродный брат по отцу, Шурка, лучше всех лазил по деревьям, знал все породы местных птиц и имел отличную коллекцию их яиц, а вечно изодранные штаны были его визитной карточкой, не в пример современному поколению, покупающему специально разодранные новые джинсы как признак бывалости. Витька–сосед увлекался турником, входившим в моду у старших ребят, и на зависть нам имел налитые мышцы; Федька, сын бондаря–латыша, был очень крупный пацан, в отца, обладал большей, чем у нас силой, имел спокойный нрав и пользовался непререкаемым авторитетом, как судья в наших спорах. Мишка – это я – много больше по сравнению с ними читавший, был рассказчиком, которого по вечерам слушали с интересом. Каждого за свои особенности уважали, что укрепляло наш коллектив и спайку.

Весной мальчишки бродили по опушкам лесов и подсохшим лугам, ища и раззоряя птичьи гнезда, чтобы собрать или пополнить свои коллекции их яиц. В большую коробку с песком укладывались выдутые яйца разных птиц. Любой из них старался собрать коллекцию лучше и больше чем у других.

У каждой птицы свой размер и окраска яиц. Вместе это очень красиво. От лазанья по деревьям штаны, да и рубахи, у всех были изодраны, и родители или бабушки и тетушки не очень журили за это и редко чинили “спецодежду” – не напасёшься.

Летом мы носились у Напольной церкви с мячом. Там были поставлены футбольные ворота из жердей, образуя открытый стадион. Разутые, часто с цыпками от воды на ногах, мы сражались до упада. Час бегаем с мячом, забиваем голы, куём друг друга по ногам, благо разутые, без травм, ссадины не в счет. Иногда по улицам гоняли “попа”, деревянный городок – рюху. С гиком мчались с палками к кону, когда все мазали. Откуда только брались силы?

Не удивительно, что мы постоянно готовы были жевать и глотать всё съедобное и не очень, по совремённым понятиям. Большой удачей было раздобыть, обычно стянуть с подводы, несколько кругов макухи – спрессованного жмыха – отходов при отжиме масла из семечек предназначенных для кормления скота. Макуха была твердая как камень. Её рубили и дробили на куски топором и грызли с удовольствием.

В августе всей оравой шли в луга ловить щурят в небольших озерках–ямках. Во время весеннего разлива луговая пойма заполнялась волжской водой и в мелководье у кустов, росших по краям впадинок, активно нерестились щуки. При сходе воды крупная рыба уходила в реку, икра и мальки оставались в залитых ямках, где и росли. К середине августа щурята достигали 50-70 граммов веса. Мы их ловили двуручными бельевыми корзинами, бредя вдвоем, или руками, предварительно взмутив воду. Из–за нехватки кислорода в мути, они высовывали головы на поверхность воды и мы их подхватывали в ладошки или корзинами. Ведя их в мутной воде, чувствовали стук от удара щуренка и быстро поднимали корзинку из воды с рыбешкой на дне. В рыбачий поход брали по куску хлеба и сырой картошки, а рыба и зелень добывались на месте. Поедали массу дикого лука, щавеля и конечно на костре на прутиках жарили пойманных щурят, а в золе пекли картошку. Что может быть вкуснее картошки из костра, с хрустящей подгорелой коркой? Так полу–очищенную и ели. Конечно, рожи у всех в саже от подгорелой картошки. Потом шли на большое озеро купаться. Поход занимал весь день.

Учились плавать самостоятельно, в начале у берега, по– собачьи. Я долго боялся заходить глубоко. Однажды с дядей Аркашей купались на пруду с очень пологим песчаным дном. Он плавал на середине, а я ползал на животе у берега. Дядя взял меня на руки, занес себе по грудь и отпустил. Не найдя ногой дна, я как кутенок заработал руками и ногами, поплыл бултыхаясь к берегу, пока не сел пузом на мель. С тех пор страх перед глубиной пропал, и я стал смело плавать.

Особым шиком было плавать саженками с прихлопыванием по воде ладошками рук и ударами ног. Всему научились.

Николай пристрастился к рыбалке. И я также увлёкся этим занятием. Она имела и прикладное, хозяйственное значение. Пойманная рыба, хоть и мелкая, вся шла в дело. Бабушка пропускала её через мясорубку вместе с костями, делала комы – рыбные тефтели – и варила с ними и овощами суп. С чёрным хлебом мели всё по первому разряду. Особенно в цене были хрустящие горбушки и из–за них часто спорили.

Рыбацкие снасти делали сами. Удилища из орешника вырезали в лесу, выбирая попрямее и подлиннее. Лески плели из конского волоса или использовали суровые нитки. Волос в базарные дни втихаря дёргали из хвостов, запряжённых в телеги крестьянских лошадей. Высматривали хвосты подлиннее. Поплавки из коры осокоря вырезали разные по форме и размерам, по своей фантазии. Делали и жерлицы на длинном удилище потолще. Самая трудная проблема раздобыть свинца на грузила. Обычно на рыбалку ходили с братом вдвоём, иногда к нам присоединялись ещё пара ребят.

С вечера по закату Солнца определяли, какая будет завтра погода. Если оно садилось за тучу – быть плохой погоде, закат красный – к ветру, желтый – то, что надо.

Проверяли свой прогноз и по возвращению с поля стада. Первой идёт красная корова – к хорошей погоде, чёрная – придётся отложить рыбалку.

Вставали в три–четыре часа утра, никто нас не будил. Чтобы не проспать, Никола клал под подушку полено. Шли рыбачить обычно на Макарьевское озеро в луга. Это километра четыре от города, но оно самое рыбное и удобное для ловли. Залезешь на наклонные распорки деревянного моста и маленькой удочкой дергаешь ершей. В протоке, между двумя частями озера, заросшей кустарником, взрослые рыбаки–любители устроили гнезда и обычно сидели в них. Тень и довольно глубоко, метра два. Здесь попадались хорошие окуни и плотва. Мы также сидели в таких укромных местах, но обычно не хватало терпения, нам надо было, чтобы клевало часто. На озере, в окна между кувшинок бросали жерлицы. Иногда удавалось поймать щуку, хотя и не крупную, но это было событие – праздник на душе. Потом несколько дней разговоры только об этом и, как бывает у заправских рыбаков, щука в наших рассказах день ото дня увеличивалась.

Большое удовольствие удить окуней на малька, которых ловили сеткой из марли. Иногда выбирались за пескарями на небольшую речушку, скорее крупный ручей, что под лесом. Налавливали куканы, штук по тридцать каждый, и всё шло впрок. В жаркие дни ходили купаться. Оравой, человек шесть–восемь отправлялись в луга на Оленье озеро, километра за три с гаком от города. Там был крутой обрыв и большая дырявая лодка. Всем скопом втаскивали её на обрыв, мазали наружную часть чёрной донной грязью, а иногда и себя, изображая негров, садились гурьбой в лодку и летели с берега вниз в озеро. Она ныряла и шла как подводная лодка, доставляя нам огромное удовольствие. С крутого берега с разбега ныряли и соревновались, кто дальше вынырнет. Иногда выбирались на Волгу, но редко – далеко.

Особый шик было пробежать по дебаркадеру, когда там народу нет, и с разбега в воду. Это довольно высоко. Матросы гоняют, но нам удовольствие от такого самоутверждения. Пониже пристани стояла баржа с машиной для прессования сена в тюки. Его заготавливали для армии. Сено копнами спускали по дощатому настилу с высокого берега к воде, а оттуда на баржу. Мы, конечно, приловчились съезжать на копне вниз. Красноармейцы, молодые парни, смеялись над нашей забавой и нас не гоняли. Однажды я промазал, и копна выскользнула из–под меня. Проехал задом по полированным доскам и через тонкие трусы нахватался изрядно заноз. Колька выдергивал их из меня. Ему смех, а мне слезы. Но и я вдоволь хохотал над ним, когда он сверзился с дерева в лесу, собирая орехи, и угодил в большую муравьиную кучу. Муравьи мгновенно налезли под одежду и жалили как крапива. Он второпях сбрасывал с себя всё, чесался, сгоняя кусачих насекомых, а потом долго выбирал их из рубахи и штанов. Ему горе, а мне смех.

Основной летней одеждой у нас были трусы. На купаньях, играх в футбол и уличной беготне мы загорали, как головешки. Николай, белобрысый с белой кожей, вечно ходил облупленный, с лохмотьями, еще не везде облезшей старой кожи. Я, смуглый в мать, загорал сильно, но кожа не слезала, и был черный как цыган. Так часто меня и звали.

Вечерами кучковались в городском парке. Там в крытом павильоне показывали кино, иногда выступали заезжие фокусники. Если повезет, пробирались, в толпе взрослых внутрь, но чаще смотрели через щели в стене. В основном же, лёжа на траве, рассказывали, кто что знает интересного.

Всех увлекали рассказы о войне и боевых героях. После появления кинофильма “Чапаев” грезили о Василии Ивановиче и Петьке. Зимой я много читал: “Пан Володыевский” Г. Сенкевича, знаменитые романы Ф. Купера, об американских индейцах, “Севастопольские рассказы” Л. Толстого и другие. Все с напряжённым интересом слушали мои рассказы о похождениях книжных героев. Комары ели нас нещадно. Все мы ходили с расчесанными лицами, руками и ногами. Злое комарье дело кончалось малярией, которой я заболел, вернувшись в Балахну. Наиболее вероятно виноваты были местные комары. Здесь кругом города сплошь торфяные болота и этих кровопийцев хватало. Болезнь– лихоманка высокой температурой вытряхивала из меня те силы, что я нагулял на природе в Лыскове.


В Балахне у нас была своя компания мальчишек, в основном одноклассников. Сентябрь и часть октября, до дождей, в свободное время гоняли футбол. Между рядами каменных домов в поселке энергетиков, где мы жили, была большая песчаная площадка. Песок на ней перемешался с торфяной гарью из постоянно дымящих труб электростанции. После футбольных сражений на таком стадионе, мы приходили домой чумазые как кочегары. Это мама прощала, заставляла только хорошо вымыться. Но вот на одном таком матче я разбил ботинки. Они были одни и в школу и на улицу. Увидав их, просящих каши, мама заплакала – “Что же ты сделал”? Не знал, куда глаза девать от её лица в слезах. Стал играть разутым, снимая обувь. Зимой на стадионе, что был против дома культуры – клуба энергетиков, заливался каток. Мы, пацаны, наловчившись хорошо кататься и крепко стоять на коньках, гоняли по нему целыми вечерами плетеный мяч. Клюшки делали сама, вырезали из тонких березок с изгибом в корне. После второй смены в школе, второпях поев, одевал коньки и бежал на каток. Носились до упада. Отдыхали и отогревали закоченевшие ноги в раздевалке. Не обходилось без обморожения больших пальцев на ногах, носов и ушей. С трудом, на подкашивающихся ногах, в восемь вечера домой. Иногда засыпал прямо за столом, пока мама готовила ужин и чай. Умудрялся засыпать и в туалете. Вот как уматывались на морозном воздухе.

В выходные с Ромкой, другом одноклассником, часто отправлялись на лыжах за Волгу. Там в луговине чистый снег и есть где разбежаться. Иногда отправлялись под Правдинск в сосновый бор покататься с гор. Но это было далековато, километров пять. Бор расположен на взгорье. А внизу, на строительство бумажного комбината, было выбрано много песка и образовались огромные котлованы. Спускаться в них на лыжах дух захватывало. Потом ради ухарства начали прокладывать спуски по сосновому лесу между деревьями. Эти проделки кончились тем, что я врезался плечом в сосну, сильно ушиб и повредил ключицу. Левая рука болела. Добрались домой своим ходом. Показал ушиб маме. Ключица распухла. Мама заохала и собралась вести меня к бабке– костоправке. Воспитанный в школе на недоверии к таким методам лечения, пытался сопротивляться и грозился, что я, я… А что я? Рука–то болела, и трудно её было поднять.

Всё–таки мама меня уговорила и повела к бабушке. Та усадила меня на табуретку, раскрыла плечо, ощупала своими мягкими, но цепкими руками взбухшую ключицу и опухоль, начала осторожно растирать ушибленное место какой–то мазью. Острая боль утихла, и дней через пять я забыл о ней, хотя бугорок на ключице сохранялся много лет.

Очень любили группой пацанов ходить в баню днем. Народу кроме нас обычно никого. В парилке теплынь, воды много. Плескались и обливали друг друга теплой водой из тазов. Намыливали цементные лавки, разбегались и скользили по ним голыми попками, как по льду. Иногда это баловство длилось по нескольку часов и забеспокоившиеся родители, приходили нас выгонять.

Учились мы с сестрой хорошо. К этому нас особенно не понукали и не проверяли. По–видимому действовало на сознание то, что тетушка была учительница и мама работала в школе завхозом. До сих пор помню как Таня, получив тройку, кажется за изложение, развесила свое творение на стенку и со слезами показывала всем свою неудачу.
После окончания занятий в школе или первой смены проведённой в пионерском лагере, мама отвозила меня и сестру в Лысково, к бабушке и деду. Каждый раз поездка на пароходе по Волге воспринималась, словно в первый раз. Мощное течение большой реки; встречные красавцы – белые пароходы, словно лебеди; труженики–буксиры, тянущие связки груженых барж; уютные, издали, словно игрушечные, деревянные дома в небольших городах и деревнях на правом берегу по взгорью; безбрежная зелень лесов по левому низкому берегу; белые буруны из–под носа нашего парохода и завораживающее меня, неспешное движение огромных механизмов паровой машины. Так всё интересно.

Лет тринадцати мы с Николаем наладились рыбачить на Волге. Отправлялись на неделю к перекатчику, который охранял кабель правительственной связи, проложенный по дну реки. Там на берегу стояли специальные знаки на щитах. Они предупреждали, особенно плотогонов, об осторожности. Плоты спускались вниз по течению самоходом и управлялись с помощью якорей–кошек которые могли зацепить кабель. Перекатчик жил в домике, стоявшем на площадке в треть горы. Он занимался и рыбным промыслом, ставил на ночь шашковые снасти. Это большой перемёт к хребтине которого привязывались на поводках до трёхсот длинных крючков с очень острым жалом. К изгибу крючка крепилась небольшая шашечка из коры осокоря, она приподнимала жало ото дна.

Ночью рыба спит и скатывается по дну вниз, натыкаясь на крючок, цепляется на него, чем попало. Рыбак знал песчаные места, где обычно ходит стерлядь, и ставил там свои снасти, на которые в основном и шла эта рыба.

Мы с братом помогали перекатчику вечером ставить, а утром снимать снасти, сидели на веслах. Управиться одному с такой снастью невозможно. Нужен помощник на вёслах, чтобы удержать лодку от сноса сильным течением, и выдерживать необходимый рисунок укладки снасти на дне.

Как более опытный в этом деле, основным помощником был брат. На нас лежала также забота чистить снасти после просушки от нацепившегося на них мусора.

Сами ловили на переметы крючков на двадцать–тридцать, которые у нас назывались подпусками. Ставили их на глубине, на якоре из камней. На навозных червей ловилась в основном бель: сорожка, подлещик, плотва, иногда лещи.

Неудача была, когда нападали на перемет ерши.

При чистке шашковой снасти кололи пальцы, что вызывало их нагноение, особенно от работы с червями. Один- два пальца постоянно были обмотаны подорожником и перевязаны тряпицами.

Всё заживало как на кошках, слава богу, без последствий. Питались только одной стерляжьей ухой три раза в день: завтрак, обед, ужин, и она, в отличие от известной демьяновой ухи, нам не надоедала.

Варил её всегда сам хозяин. Для навара бросалась в котел с водой бель и ерши. Стерлядь не чистилась и не мылась. Достав её из садка, повар вынимал внутренности, рубил её на куски и бросал в котел, предварительно вынув из кипящей воды бель и ершей. На приправу шли только репчатый лук, черный перец и лавровый лист. Юшка от бели и ершей была прозрачная и наваристая, а от стерляди покрывалась янтарными блестками жира. Хлебали уху деревянными ложками. У рыбака она была старая, солдатская как черпак с короткой ручкой–черенком. Он поддевал полную ложку юшки, схлебывал её, медленно прожёвывая черный хлеб.

Мы естественно во всём подражали ему. Наевшись сладкой и жирной юшки, начинали выбирать, и есть без хлеба куски стерляди. Рыба эта без костей. Она одна из самых древних и вместо костей у неё сохранились хрящи, которые приятно похрустывали на зубах. Рыбка любит воду. Запивали чаем. Воду набирали из горного ключа, что был рядом, в основании горы, она холодная и прозрачная как хрусталь. Чёрная смородина и ежевика, которой много было в окрестных кустах по берегу, шли вместо конфет.

Пойманную рыбу живой хранили в деревянных коробах–садках с отверстиями в стенках. Их держали притопленными недалеко от берега. Раз или два в неделю к перекатчику приходила жена и забирала рыбу на продажу.

Нашей заботой было следить за лодкой, когда мимо проходил пароход, нагоняя сильную волну. Надо успеть отъехать от берега, чтобы её не побило. Наиболее крупную волну гнал скорый правительственный пароход “Максим Горький”, за ним следили особенно внимательно. На ночь лодку вытаскивали на берег. После недельных трудов, нагруженные всякой рыбой, мы возвращались домой. Дней через десять вояж к перекатчику повторялся.

Занятые своими делами и играми, не обремененные мелочной опёкой взрослых, часто представленные самим себе, мы, дети, обычно не думали о том, как наши родители и близкие относятся к нашим скитаниям целыми днями по городу, округе, а иногда длительным, как, например, недельная рыбалка на Волге. Видимо, это свойство детского ума, увлеченного сиюминутным процессом и еще не обремененного жизненным опытом человеческих отношений. Короткий поводок со стороны родителей необходим в больших городах, особенно сейчас в неспокойное и опасное время всеобщей свободы и вседозволенности, очевидно, накладывает отпечаток на психику детей. От присутствия опасности они быстро взрослеют, и становятся более внимательными к переживаниям о них родителей. В небольших городах и сельской местности этого раньше не было, да очевидно меньше и сейчас, чем в мегаполисах. Мы вели себя в этих вопросах эгоистично.

Помню в Балахне, когда мне было лет десять, весной увязался за мужиком–соседом во время ледохода на берег, Волги. Сам ледоход притягивает внимание человека мощью громоздящихся друг на друга льдин, особенно у берега. С интересом наблюдаешь за проплывающими на льдинах полуразрушенными небольшими сараями, собачьими конурами, брёвнами, досками и другим скарбом, унесённым с берегов. Порой так и подмывает забраться на льдину.

Сосед багром вылавливал проплывающие у берегов бревна и доски, а я, в меру своих сил, помогал их оттаскивать и складывать на берегу. Увлеченный всем этим, я не заметил, как стемнело. Сосед продолжал работать и я с ним. Вдруг слышу издали плачущий, тревожный голос мамы, зовущий меня – “Миша!” На радостях закричал, что я здесь. Со своей взрослой племянницей она шла по берегу и искала меня. Нашли и не знали, что делать, плакать или смеяться от радости, толи ругать меня, что не сказался, куда ушел. Они в сердцах попеняли соседу, что не подумал, о беспокойстве родителей и своевременно не прогнал меня. Пришли домой, и мама попыталась наказать меня ремнем, да видно от переживаний так толком и не смогла.

Лет с девяти мама отправляла меня в пионерский лагерь на первую смену. Он был километрах в двадцати от города и располагался на стыке соснового бора и лиственного леса. Купаться ходили строем на Волгу. Она была километра за полутора от лагеря. В пионерском отряде привыкали к коллективизму, дружбе, трудовым навыкам. С удовольствием и энтузиазмом дежурили в столовой и в палатах, поддерживали порядок, занимались в различных кружках и, конечно, главное – игры на воздухе. Самые увлекательные были военные и в следопыты, когда искали, спрятанное глубоко в лесу, знамя. С волнением готовились к открытию лагеря и к приезду родителей. А вечером огромный костер, хворост для которого собирали сами.

После окончания смены мама переправляла меня в Лысково, а сестра Таня была уже там. Снова уличная вольница с пацанами–сверстниками.

Но коллективная самоорганизация у нас была, несмотря на кажущееся отсутствие контроля со стороны взрослых. Крупных драк и поножовщины никогда не было, да мы и не увлекались финками. К счастью в малых городах преступного элемента, который бы мог влиять на нас, тогда практически не было, да и борьба с ним в советское время велась жесткая и строгая, не то что сейчас. Физическая и психологическая нагрузка от походов на рыбалку, в лес, в луга, купания, футбола и от других занятий были такими большими, что на крупное и злостное хулиганство не хватало ни сил, ни мыслей. Эти полезные занятия нас полностью удовлетворяли и поглощали и силы и время. Да и коллективистская советская идеология, внушаемая нам в школе, и самодисциплина удерживали от хулиганских выходок. И в школе злостного озорства не было и представить, что порядок в ней обеспечивает милиция, тогда было невозможно.
Лет с двенадцати Николай стал покуривать. На рыбалке и я, глядя на него, стал баловаться дымком. Бабушка и дед этого не замечали. Возвращаясь осенью в школу, я бросал курить. Но некоторые друзья по школе покуривали и я, имея уже опыт в этом, начал смолить и в Балахне. Чтобы мама и тетя Липа не почувствовали от меня запах табака, перед возвращением домой съедал несколько горошин сен–сена, очень дешевого аптечного снадобья, отбивающего запах изо рта. Открыла дверь мама и почувствовав сильный запах сен–сена, сразу спросила: “Курил?”. Я не стал отнекиваться и сказал “Да!”. Она в слёзы. Видимо боялась, что слабость лёгких от туберкулёзного отца могла передаться и мне. На счастье у нас был в гостях дядя Аркадий. Он вышел из комнаты сестры, посмотрел на меня, сказал “Дурак” – и ушёл. Не знаю, что больше подействовало на меня: слезы матери или короткое “дурак”, от дядюшки, которого я уважал, или то, что меня не пилили нравоучениями, но я бросил курить, как отрезал. Меня уже не соблазняло курение корешей– одноклассников, да и лучший друг Ромка не курил и я не стал этим баловаться и в Лыскове.
Хорошо помню начало тридцатых годов. Очереди за хлебом с ночи и её номер, записанный чернильным карандашом на ладони или валенке. Карточки были на всё. Главная еда у нас была картошка, поджаренная на льняном масле, редко, по праздникам, на свином сале, отварная с селедкой или лещёвой икрой с луком, суп картофельный, иногда постный борщ. А какой вкусный черный хлеб, особенно с корочкой, макаемый в блюдце с льняным маслом и солью. Для мамы была проблема сберечь от меня сахар. Если он оставался в не убранной и не запертой сахарнице, то я его съедал с хлебом, во время подготовки уроков. Грешен, удержаться не мог. У сестры такой слабости не было.

По какому-то капризу природы она не ела сладкого, но очень любила молочное и кислое. У меня скулы сводило, глядя, как она набивает рот клюквой. Я наоборот никогда не пил молока и не ел ничего, приготовленного из него, ни творога, ни сметаны. Вот таким разделением вкусов нас с сестрой наградила природа. Но сладкого и молочного, к сожалению, было мало в нашем рационе. Главной была картошка. Когда в середине тридцатых годов с продуктами стало получше, по праздникам, в том и церковным, мама была верующая, она варила щи с говяжьей костью, которая после отделения мяса доставалась мне, единственному мужику в семье. Я её обгладывал и обсасывал не хуже дворовой Жучки с удовольствием выколачивая и поедая костный мозг. Мама также пекла пироги с капустой или зеленым луком и яйцами, редко пирожки с картошкой. Вся её стряпня, особенно пироги, была необыкновенно вкусная. Пироги пышные, сочные, много начинки, сок течет по губам – объедение. Вся родня отмечала этот мамин талант. Иногда на праздники отдохнуть у сестры приезжал из Горького дядя Аркаша, холостяк. Он обычно приносил из гастронома яства, которые мы не покупали: колбасу, сыр, печенье, сгущенное молоко, шоколадные конфеты.


Конечно, помню политические процессы в Москве в тридцатых годах, о которых печаталось во всех газетах и психоз шпиономании тех лет. Мы, школьники, искали знаки фашистской свастики в картинках на тетрадных обложках. Особенно врезалось в память поиск их в траве под ногами коней на картине Васнецова “Три богатыря”. В изгибах травинок нам мерещилась свастика. Для нас детей это была скорее игра, в которую нас втянули большие дяди, а не тяжелые события в общественной жизни.

Я не очень понимал всё это, а также переживания моих родственников, которые были лишенцами и очевидно не очень надежными гражданами в глазах власти. Среди близких родственников: братьев и сестер отца и матери, а также дедушек и бабушек не было репрессированных. Вероятно это и не оставило в моей памяти сознание драматизма того времени, по сравнению с теми детьми, у которых были осужденные среди родственников. Что было- то было.

Сейчас модно среди интеллигенции, особенно гуманитариев моего поколения, обслуживающих власть, жаловаться и лить слезу в печати и с подмостков по поводу их тяжелого детства в советское время. Даже известно сетование крупного писателя, что он не мог играть в детстве в теннис. Думается, что это извечная приспособляемость большей части неустойчивой творческой интеллигенции к идеологии любой власти и вместе с ней привычка поливать грязью власть прежнюю. Только они имеют практический доступ к СМИ, создают впечатление, что все дети в то время были обижены и обойдены, как они.

Конечно, сильно обиженных можно понять. Но подавляющее большинство, которых было много миллионов, бесплатно учились и отдыхали в пионерских лагерях и санаториях, занимались в детских кружках домов культуры и районных домах техники, приобщаясь к культуре, труду и творчеству (плата за отдых мизерная, а дети из многодетных семей получали путевки бесплатно за счёт фондов государства и предприятий). Об этом стонущая братия ни гу-гу, а вот какое у них тяжелое было детство, по вине большевиков, постоянно пускают слезу, хотя все они закончили школы, институты и сформировались как творческие личности при той власти.

Нас смогла вырастить малограмотная женщина, без мужа, которая кончала семилетку параллельно со мной. Мы с сестрой окончили не только школу, но и вузы. А сколько выросло выдающихся людей из детдомовцев. Разве возможно подобное сейчас. Детей–беспризорников стало больше чем после войны.
Так, каково же было мое детство? Тяжелое, полуголодное или активное, беззаботное, неповторимое и по–своему счастливое? Судите сами. У людей моего поколения по–разному сложилась дальнейшая жизнь. Много сверстников погибло на войне, много вернулись ранеными, многие возмужали, трудясь на заводах, но у подавляющего большинства оставшихся в живых, детство – неповторимая, самая запомнившаяся часть жизни.

Жаль, что редко вспоминаем об этом. В детстве каждый день – для ума и активно растущего тела. Это, в основном, беззаботная пора познания нового, игр, учебы, формирования дружеских связей и чувства товарищества, не омраченного недоверием и изменой. Большим счастьем в нашем детстве было отсутствие телевидения и необходимость самим организовывать свой досуг, а не торчать целыми днями перед ящиком, заменяя активные игры, так необходимые растущему организму, нажатием кнопок в виртуальных сражениях.

Необременительный надзор взрослых и доверие их к нашей самостоятельности порождали равновесие между чувством свободы и ответственностью. На мой взгляд, детство наших детей и особенно внуков, прошедшее в крупных городах, оказалось много беднее нашего, несмотря, а, может в результате, несравненно больших и легких приобретений, чем было у нас. Это притупляет инициативу детей и положительные эмоции от этих процессов, по сравнению со сделанным самостоятельно. Избыток и легкость всего полученного, не созданного тобой, хуже для человека, особенно ребёнка, чем недостаток.

А это уже социальная проблема.



₪ ₪ ₪

ФОТОГРАФИИ






1 класс

Кореши






1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   13

Коьрта
Контакты

    Главная страница


Причины мировых войн XX века

Скачать 10.34 Mb.